Мой отец - офицер. Глава 10

Глава 10. В Югарах


     Через два дня после приезда Александра, в воскресенье, к Лебедевым собралась многочисленная родня. Пришел старший брат Иван с женой. Приехал, неожиданно находившийся на побывке, двоюродный брат Михаил Киселев. Набилась полная изба, но всем хватило места за столом у Николая с Дарьей.
Разговорам не было конца. Александр рассказал о своих годах службы. О суровом Забайкалье, о жаркой Туркмении. Рассказал и о загранице. Особенно всех удивили рассказы об обычаях, царивших среди румын. Не могли поверить, что там практически отсутствует воровство.
        «На железнодорожной станции, где расквартирован наш танковый полк, весь перрон уставлен велосипедами. Это крестьяне из ближайших к станции деревень оставляют их, когда уезжают в Бухарест. А уезжают порой на два – три дня. Велосипеды никто не трогает. Вот такое доверие друг к другу.
       В трактирах могут сидеть день-деньской. Разговоры, дым коромыслом, а пьяных нет. Потому что возьмут по сто граммов цуйки, так у них водка называется, и весь день эти сто граммов тянут потихоньку. Для нас это, конечно, не понятно.
       Дома крестьянские – добротные, большие. Из нескольких комнат. Не богаче нашего живут, но спят все на отдельных кроватях. Нет такого, как в наших избах – палати, печи на полдома. Да и климат там тёплый. Зимой снег, если и выпадет – тут же растает.
       Поля засеяны в основном кукурузой. Кашу из неё варят – мамалыга называется. Народ румыны в деревнях добрый и доверчивый» - рассказывал Александр о Румынии, где он служил в танковом полку.
       Гости с интересом слушали Михаила Киселева, он оказался хорошим рассказчиком, и потому все сидели, затаив дыхание. Михаил почти всю войну провел на оккупированной территории, был в плену, в концлагере. Многое перенёс и испытал.
       «Мобилизовали меня весной сорок первого, как резервиста. Везли сначала в Москву, там состав простоял сутки. Из теплушек не выпускали, часовые стояли около каждого вагона.
Попали мы сначала в Западную Белоруссию. На строительство  укрепрайона. Назначили меня, как сержанта, командиром отделения. Водил я своих людей каждый день на рытье окопов. Из всего оружия – винтовка трехлинейка с пятью патронами у меня, а остальные вооружены лопатами.
      Здесь и застала меня война. Командир роты раздал всем винтовки, но без патронов. Их просто не было. Построил в колонну и повел роту на восток. Шли лесами. Потому, что по всем дорогам на танках, на машинах, а где и пешим строем двигались немцы. Прошло с неделю нашего плутания по лесам. Командир разделил нашу роту на группы и велел этими группами пробираться к своим.
      Я со своим отделением таких же деревенских парней, как и я, неделю еще после этого блукал по лесу. Ночью шли вдоль дорог, а днем отсыпались, потом к вечеру снова шли. Жрать нечего, одни ягоды, да трава лесная. Пять патронов есть, но стрелять боялись, хотя пару раз видели зайца.
Помню, подошли мы к деревне лесом. Остановились и смотрим на улицу из кустов. Вроде движения и шума никакого. Решили попытать счастья, сходить в деревню. Но незаметно в нее не зайти: вокруг картофельное поле, метров на сто открытое пространство. Я, как старший, взял винтовку, приказал всем оставаться на месте. И по полю пошел в деревню.
      Только я дошел до середины картофельного поля – слышу шум моторов немецкого самолета. Они тогда позволяли себе такие вольности – вылетать на охоту за солдатами Красной Армии, которые в огромном количестве бродили по оккупированной территории. Наши самолеты почти не летали, вот они и охотились за людьми. Этот видно меня и приметил издалека.
      Бежать назад – не успею до леса, вперед – не успею до деревни. Вижу на поле ложбинка, я упал на землю, да ползком в нее. Пристроился на земле так, чтобы из самолета меня не видно было. Лег на тот скат, который поднимался в сторону летящего самолета. Лежу ни жив, ни мертв.
     Самолет, а это был «Мессершмитт», приближается. Братцы, этот вой я не забуду до конца жизни. Звук, как будто он по мне едет, а тут еще пулемет затакал. По противоположному скату фонтаны земли, пыль поднялась. Пролетел и заходит с противоположной стороны, а я на другой скат перепрыгнул, и вжался до последней пуговицы в землю. Снова земля позади меня ходуном заходила от пулеметной очереди. Натерпелся я страху.
      Так самолет раз пять заходил на меня. Приближается в шестой. Огонь не открывает. Разобрало меня любопытство, да и надоело лежать мордой в землю, поднимаю осторожно голову, дай, думаю, посмотрю, чего он не стреляет. А самолет летит так низко, что я вижу смеющееся лицо этого фашиста. А он мне большим пальцем правой руки показывает вниз, на землю. Потом открывает фонарь кабины и что-то бросает. Как мне показалось, прямо в меня. Ну, думаю, вот она, смерть моя пришла. Никак бомбой решил меня прикончить. Что-то стукнулось о землю метрах в пяти-семи. Мессершмитт» улетел в сторону дороги и больше не возвращался.
       Лежу и жду, когда взрыв будет. Минут через пять любопытство мое перебороло страх, подползаю к тому месту, где «бомба» упала, а там сверток в коричневой вощеной бумаге. Осторожно беру, разворачиваю. В нем оказалась четвертинка водки и маленькая буханка ржаного хлеба. Наградил, значит, немец меня за храбрость. Войску моему, думаю, этого провианта все равно не хватит. На семь человек делить, только размазывать. Выпил я водку, зажевал хлебом и пошел в деревню. Разжились мы там ведром картошки, да караваем хлеба. Двинулись дальше на восток.
       Однажды утром я проснулся, почувствовав холод. Костер потух, и никого рядом со мной нет, разбежались. Прихватив с собой и винтовку, и картошку, и остатки хлеба.
        К вечеру вернулся снова в деревню. Немцев нет. Ну, я и попросился на ночлег к хозяину, который нас картошкой снабдил. Проснулся оттого, что на улице был шум от множества двигавшихся людей, от стука повозок, гудения машин. Ну, думаю, наша часть отступает. Быстро одеваюсь, что бы успеть присоединиться к ним. Уже подходил к двери, когда она открылась и вместе с хозяином входит немец с автоматом. Направил он на меня свой «шмайсер» и что-то кричит. Понял я, что он меня в плен берет. Руки, конечно, вверх поднимаю, и иду впереди немца. Отвел он меня на окраину деревни, сдал другим немецким солдатам, которые караулили еще шестерых красноармейцев. Мой немец получил от них какую-то бумажку и ушел.
Нас построили гуськом и повели. Километров через пять подвели к небольшому кирпичному сараю. Уж не знаю, что в нем раньше было, но для нашего брата он подошел очень удачно.
       В сарае оказалось еще человек десять наших красноармейцев. И хоть было в сарае полутемно, но разглядел я, что у одного пленного на черных артиллерийских петлицах остались следы от двух кубарей. Я то сержантские треугольники тоже сбросил, еще когда со своей ротой шел на восток. Подсел к нему. Разговорились. Узнав, что я сержант, он сразу предложил бежать. И показал мне, что найденным в сарае гвоздем он уже почти расшатал в стене кирпич. Я помог ему это дело закончить. Кирпич мы вытащили.
      К ночи немцы ушли ночевать в дом, а около сарая остался один часовой с автоматом. Стало совсем темно, немецкий гомон за сараем затих. Лейтенант и говорит, что надо нам сделать так, что бы часовой вошел в сарай. Мы устроили шум, гвалт, как будто сцепились друг с другом. Немец начал стучать в дверь. Часовой оказался совсем неопытным, клюнул на нашу уловку и открыл выход. Осветил фонарем, поднял автомат, но в это время получил кирпичом по башке. И сразу же лейтенант вырвал у него из рук автомат. Потом еще раз ударил автоматом, остальные навалились и добили кирпичом.
        Ушли в поле, ночевали в копнах сена, кормились, чем придется. Добрались до какого-то села. Немцев почему-то не оказалось, а были наши, десятка два красноармейцев с офицером. Оружие только у него – пистолет ТТ. Колхозники нас предупредили, что леса вокруг прочесывают немецкие автоматчики с собаками. Мы поняли, что это ищут нас. Но так устали, что решили здесь переночевать.
А ночью неожиданно село заняла гитлеровская часть. Услышав шум, лейтенант успел сунуть автомат под сено, но бежать было бесполезно, немцев было столько, что побег был бы равносилен смерти.
           Нас безоружных утром согнали на сельскую площадь. Бывший среди немцев переводчик сказал, что пять дней назад в соседнем районе сбежала группа военнопленных и не просто сбежала, а убила солдата доблестного вермахта. И если мы не выдадим тех, кто это сделал, то каждый четвертый будет расстрелян. Строй стоял молча, опустив головы. Минут пять прошло, фельдфебель отсчитал каждого четвертого. Их вывели из строя и перед нами расстреляли.
         Построили в колонну по четыре и погнали на запад. Вскоре присоединили к другой группе военнопленных, потом добавлялись еще и еще. Собрали человек сто. Охраняло нас всего пять автоматчиков. В то время немцы были очень наглые и совсем непуганые. Вот и рассчитывали  только на свою силу, а нас в расчет не брали. Не нюхали они еще нашей мужицкой сноровки и хитрости.
        Стоял знойный июль сорок первого года. Подвели нашу колонну к какой-то реке. Всех загнали на мост. С обеих сторон моста встали по два автоматчика, а пятый отсчитывает десять человек и выводит их к воде. Я попал в одну группу со своим попутчиком лейтенантом. Спустились к воде, пьем. Вдруг он толкает меня в бок и глазами на воду показывает. А прямо перед нами в реке граната лежит. Целехонькая. Лейтенант загребает ладонями воду, как ковшом, а сам незаметно гранату подхватил и за гимнастерку спрятал.
         Напились мы все воды, стоим на мосту, а немцев видно тоже жара разморила. Уселись они вчетвером в тени играть в карты, а тот, что пить водил, продолжает за нами наблюдать. Лейтенант негромко говорит, но так, чтобы его слышали красноармейцы, что он сейчас бросит гранату в четырех картежников, а мы врассыпную, и кто - куда. Я-то поближе стараюсь быть к лейтенанту, понял, что он парень боевой, с ним не пропадешь. Но тут что-то началось среди красноармейцев непонятное. Почти, как у нас в колхозе на собрании. Одни кричат, что бросать нельзя, куда пойдем? Что делать будем? Другие торопят лейтенанта, чтобы быстрее ходу делать, пока нас снова не повели. Третьи предложили голосование устроить, что бы значит большинством принять решение.
        Лейтенант, конечно, послал всех по матери, и, размахнувшись, бросил гранату. Она точнёхонько попала в самую гущу картёжников. После взрыва кинулись мы бежать. Я не отстаю от него. Сзади слышаться крики оставшегося в живых немца, автоматные выстрелы. Вот так и второй раз удалось бежать мне из плена.
Но недолго мы на свободе были. И теперь уж основательно попали в плен. Снова по глупости своей. Уснули в стогу, а полевая жандармерия как будто специально шла по нашему следу. Бредем огромной колонной, которая растянулась почти на целый километр. Охрану немцы основательную организовали. С овчарками. Шли мы своим нерадостным, долгим путем и высматривали то, что росло вблизи дороги. И картошку, и кукурузу, и пшеницу – все хватали и рассовывали по карманам. Крохи этого оставшегося колхозного добра спасли нас от голодной смерти.
         На протяжении всего долгого пути нашему конвою на машинах подвозили обеды. Фашисты садились есть, а мы стояли на дороге и ждали, когда они «нажрутся». А они, насытившись, устраивали веселый отдых. Оставшиеся куски хлеба бросали в колонну, пленные ловили, отбирали друг у друга под гогот веселившихся немцев. Некоторые красноармейцы даже упрашивали тех, кто поймал, что бы дали только понюхать корочку хлеба. Страшнее голодной смерти нет ничего – хуже всякой войны.
         А то еще и так издевались. После обеда самый маленький немец выбирал самого крупного пленного, давал ему кусок бумаги и вел в сторону. Садился, оправлялся, а пленного заставлял вытирать ему задницу. Остальные немцы, наблюдавшие за этой картиной, весело смеются. Вот такая цивилизованная нация пришла к нам с войной.
        В дороге много перестреляли наших. В основном, из-за того, что выбивались пленные красноармейцы из сил. Так и оставляли их лежащими в крови и в пыли на дороге.
         А мы продолжали идти полумертвые, с одной мыслью: хоть бы что-нибудь поесть. Вскоре немцы поняли, что живыми нас они до города не доведут. Понаехало какое-то начальство, стали осматривать колонну, фотографировать, а потом повели в сторону от дороги, в степь. Как оказалось на большой скотный двор. Тут и организовали лагерь военнопленных. Начали кормить. Один раз в день давали по пол-литра какой-то баланды и по пятьдесят граммов хлеба. Занимались мы ремонтом дороги. На себе таскали камни. Очень тяжело мне это вспоминать, как выжил – одному Богу известно.
          В лагере расстреливали не только евреев. Каждый день расстреливали восемь-десять человек за разные проступки: не снял шапку перед немцем, за попытку к побегу, «за воровство», то есть за то, что подобрал две-три гнилых картофелины.
        Издеваясь, немцы запрягали по восемь-десять военнопленных в повозку и катались по лагерю или, подгоняя штыками и прикладами, заставляли возить камни, воду, дрова, мусор и нечистоты из уборных.
         Через год я совсем умирал. Отправили вроде как в госпиталь. А на самом деле фашисты заперли нас в холодном сарае, где четверо суток лежали мы без еды и питья. Там нас нашли местные женщины. Оказался я в примаках. Привезли меня в небольшую деревеньку, но женщина эта долго одна кормить меня не могла. И стал я, ходить есть, то к одному, на следующий день к другому. Так прожил до осени сорок третьего. А когда освободили Белоруссию, меня отправили уже в наш, военный госпиталь. Чудо меня спасло от магаданских лагерей, удалось мне в своих мытарствах сохранить красноармейскую книжку. Это и спасло.
Уже в конце войны попал я на фронт, закончил войну в Берлине».
        Все помолчали после рассказа Михаила. Выпили за всех не вернувшихся земляков. Стали расспрашивать Ивана о его фронтовом пути. Иван, как и все Лебедевы, был немногословным, отнекивался сначала, весь ушел в себя, но потом разговорился. Правда, только после того, как Александр, думая его разговорить, спросил: «Тяжело, Ваня, на войне было?».
    «Тяжело», - ответил тот.
     «А немцев сколько убил?»
    «Все убивали, не я один. А сколько? Да, кто их считал? Идут в атаку. Видишь только фигуры человеческие. Особенно заметны они зимой на белом снегу. Как черные мишени. Все стреляют, и я стрелял, а, сколько убил, не знаю.
Все кричат «За Сталина!», и я кричу.
     На войну-то я после призыва попал не сразу. Определили в резервный полк, где нас держали полгода. Кормежка почти никакая. Если не на передовой, значит, и кормить не надо. Хоронили от голода умерших, без выстрелов погибших. Но занятия с нами проводили. Все, как положено в армии. Даже по стрельбе соревнования организовали. Там я первое место взял. И направили меня на пристрелку оружия. Так, благодаря своей меткости, мне немного легче служить стало. Да и кормежка - почти, как у офицеров.
     Только, когда на фронт прибыли, посмотрел на нас, выстроившихся перед вагонами командир армии, и в ярость пришел. Доходяг прислали! Я всю войну служил в пятидесятой армии. Командующим был генерал-полковник Болдин.
В марте сорок третьего воевал под Ржевом. Как жив, остался, одному Богу известно. А мне до сих пор это непонятно.
      Помню, со мной тогда случай один произошел. Можно сказать, смешной случай. В начале марта еще морозы не отступали. Холодно. Идем мы па передовую. В строю меня так скрутило. В животе сплошное кручение с бурлением. Выскочил я из строя и в кусты.
     Сел, оправился. Голову поднимаю, а на меня фашист направил автомат, и оскал у него, как у волка. Глаза оловянные выпучил. Я как был без штанов, так и сел назад, в своё же. Смотрю на него и слова сказать не могу. Хана, думаю, пришла. Потом пригляделся, а немец-то мертвый! К березе ремнем пристегнут. И стоит, как живой с открытыми глазами. Поднялся я, и ходу от этого пугала к своим.
       А летом сорок четвертого в Белоруссии воевали. Наша пятидесятая армия вошла в состав 2-го Белорусского фронта.
        Вырыли мы взводом себе землянку. Обосновались неплохо. Однажды утром, когда почти все ушли за завтраком, мы в землянке остались вдвоем. Я да еще парень молодой. Его только призвали, здесь, в Белоруссии. Задремали мы с ним, а тут ординарец от комвзвода, меня вызывают. Я вскочил и побежал по траншее сообщения. Но не успел и несколько метров отбежать, как рядом разорвался снаряд. Упал я, лежу. И слышу душераздирающий крик. Думаю, ведь это мой парнишка в землянке орет. Я назад. Уж и не думаю, что меня комвзвода ждет.
Подбегаю. В землянку прямым попаданием угодил снаряд. Перебил матку – бревно, на которое мы уложили тонкие бревнышки, хворост. И этим бревном пригвоздило нашего белоруса. Раздробленное снарядом дерево своими осколками впилось ему в обе ноги. От страшной боли он ревет, как медведь раненый. Я подбежал, спиной приподнял бревно, а ноги его тоже за осколками дерева поднялись. Ударил я его обеими руками по ногам, те и упали.
       Тут и солдаты из взвода подоспели. Пособили придержать бревно. Наложили мы раненому на ноги жгуты. Ранение ужасное было. Ноги раздроблены, мясо вырвано. Так я и не знаю, выжил он или нет. Началось наступление.
       В сорок пятом в Восточной Пруссии закончил войну. Кенигсберг не успел штурмовать, мы в него потом вошли. Наступление там мощное было. Наши «Катюши» такого жару давали. Немцам тошно становилось. Артиллеристы даже деревянные ящики со снарядов не снимали. Ставили реактивные снаряды на направляющие машин прямо с ящиками. Немцы так и кричали: «Ахтунг! Ахтунг! Рус Иван амбарами стреляет!». Снаряды летели со страшным гудом, рассыпая вокруг доски.
        Когда вошли в Восточную Пруссию, увидели вдоль дорог уже установленные комиссарами плакаты. На них изображалась рука с указывающим пальцем, а под ней надпись: «Вот она, проклятая Германия!». Немцы так драпали, что не догнать.
Но в городах горели дома, были разграблены магазины, всюду трупы женщин, стариков, детей. Поджигали, убивали и насиловали наши солдаты.
        Раз Германия, значит, бей, пали, чтоб месть была. Даже настроение такое было, что, мол, они у нас все жгли, а теперь мы у них будем. Жалеть нечего. Солдаты ходили по домам, тащили узлы, чемоданы», - Иван замолчал, скрутил цигарку, закурил и задумался.
      «А что же ты, Иван, привез всего одну картинку, да и ту не знаем, куда повесить? Царица какая-то», - спросила его Аксинья, жена.
      «А я воевал с фашистами, а не с бабами. И то, что не привез барахла, так по этому делу у нас генералы были, которые вагонами, да машинами домой отправляли. Стыдно мне. Стыдно и противно. А картинку ты Александру отдай. Он теперь офицер у нас, пусть на королевен любуется. Да и память обо мне останется.
Помню, вышли мы к вокзалу, а на перроне, метров двести, завалы из свинины, пласты сала. По ним ходят солдаты, как по шпалам. К воинскому эшелону с пушками, танками прицеплены два вагона, груженые радиоприемниками. Несколько куч этих радиоприемников около платформы. У пассажирского вагона - труп маленькой девочки. Видно, что изнасиловали скопом и тут же убили, а может, и сама умерла, так и застыла в судорогах. Еще несколько трупов – в штатском мужчин и женщин.
     Так что я, за это воевал? Немкам юбки задирать и добро растаскивать, чтобы чемоданами везти его домой?»
      Наступила тягостная тишина. Нарушил ее отец: «Ничего, сынки, страшная и тяжелая война закончилась. Наладится все. Несладко, конечно, и нам в тылу пришлось. До сих пор в колхозе за палочки работаем. Но жизнь продолжается, зарастут окопы, отболят раны, успокоится сердце. Забывать только этого нельзя. Страдания народа долго еще не окупятся никакими подачками сверху. Но будут еще праздники, будут еще и встречи, только не забывайте друг друга. Вот, Александр, уедешь опять на службу, но помни Югары. Здесь родина твоя. Здесь могилы наших предков. Хоть изредка навещай родные места.
      А пока ты в отпуске, оженим тебя, вон к Соловьевым дочка из Горького на побывку приехала. Девушка на выданье, двадцать пять уже. Сходил бы, поздоровался, чай помнишь ее совсем пигалицей?».
      Александр засмущался, встал из-за стола и вышел на улицу покурить. Теплый августовский день был на исходе . Солнце золотом окинуло верхушки сосен недалекого леса. Была минута, когда день еще не кончился, но чувствуется приближение вечера. Кое-где начали смолкать птицы, от леса повеяло прохладой и грибным духом. Воздух как будто остановился.
     По солдатской привычке Александр надел фуражку и вышел к колодцу. Стоял и думал, давно ли провожали его в 1939 году на службу в Красную Армию. Весёлые были проводы – не верилось, что могут в жизни всего советского народа наступить такие страшные дни, прокатившиеся беспощадным огненным колесом по каждой семье в стране. Вот и получилась нынче совсем другая встреча – печальная. Но всё-таки что-то радостное было и в ней. Наконец-то, кончилась страшная война!
Вдруг с жадностью захотелось напиться холодной колодезной воды. «Как ее не хватало когда-то в туркменских песках, давно ли это было?» - с грустью вспомнил он ребят, с которыми начинал учиться в Чарджоу, и особенно тех, кто остался там навсегда в песках около Аму-Дарьи.
      «Что загрустил, танкист?». Александр непроизвольно вздрогнул от веселого девичьего голоса. Обернулся на него и увидел, что через улицу с пустыми ведрами направляется к колодцу Валентина Соловьева.
      В стройной, невысокой девушке с красивыми серыми глазами он не сразу узнал ту девчонку, которую видел почти десять лет назад. Она, продолжая улыбаться, подошла к колодцу. Поставила ведра, тряхнула кудрями и задиристо сказала: «А что молодой офицер может помочь девушке зачерпнуть воды из колодца?». Он, продолжая молчать, взялся за шест «журавля» и опустил его с привязанным ведром в колодец.
      Наполнив оба ведра, Александр так же молча взял их, и тут только сказал: «Я и не узнал тебя, Валюха, какая ты стала видная. Пойдем, донесу ведра».
     Когда они подошли к дому Валентины, и Александр поставил ведра на крыльцо, она сказала: «Саша, приходи завтра к нам. Павел с Василием приехали. Давно не виделся ты с ними, да и сам расскажешь, как жил эти годы. Приходи, танкист. Буду ждать». И весело сверкнув глазами, Валентина подняла полные ведра.
    Когда она скрылась за дверью избы, Александр еще некоторое время стоял, приходя в себя после внезапного, ураганного, веселого видения. Не показалось ли это видение после слов, сказанных отцом за столом?