Волк Серый, гл. 5

Глава 5

     В голове атамана медленно созревал план битвы с ордой татар, но как обмануть татарских харабарчи?! Как направить их, а затем и основные силы Кара-Мухамеда в западню? Здесь нужна была особая хитрость и особый ход, который заставит татар делать именно то, что задумал Сирко. И он снова погрузился в воспоминания…

     - Диду, а чем же сильнее волки от людей? – пытал Ваня деда. – Ты вот сказывал, что дух волка – это дух Степи. А казак разве не дух Степи?
      
     - Запомни, Иван, то, что я тебе сейчас поведаю! – дед сурово нахмурил брови. – Навсегда запомни! Чем силен волк? А тем, что Волки никогда ничего не забывают и не прощают. Волки могут жестоко наказать людей. Так вот, внук… От ляхов, значит, переняли панночки наши из казацкой старшины шубы шить из шкур волчат. А шкурки те, скажу тебе, Ваня, лёгкие, мягкие, красивые, словом, благородные. И уже стали эти шубки любимой одеждой супружниц полковников да есаулов казацких. А как бабе откажешь? Изведет же казака нытьем да сварами. Вот и стали те охотников в степь посылать, чтобы, значит, волчьи норы искать да волчат оттель тырить.
 
     Старик замолчал, погрузившись, видно, в воспоминания. Молчал и внук, опасаясь вызвать неосторожным словом гнев деда.

     - Волки долго ждали случая, чтобы выпустить свой гнев… - наконец заговорил дед. – Однажды, ранней весной на степь упала с неба снежная завирюха. Да такая, что вытянутой руки не было видно за снежными зарядами. Многие пастухи не успели привести отары и стада в овчарни и заблукали в степи, пережидая завирюху. Вот так и получилось, что табун казацкий, составленный только из чистопородных лошадей, на завод предназначенных, в степи остался… И надо же было так случиться, что в тот день, заутра большой загон охотников отправился в степь добывать волчат. Весной того года добытых волчат было исключительно много, больше двадцати волчьих нор разорили охотники.  Лишившиеся детей и горько воющие волчицы пришли к волкам…

     - Страшно, диду, - дрожащим голосом промолвил Ваня. – Дажить представить страшно…

     - А ты слушай, внучек, да на ус мотай. Знай и помни всегда присловье казацкое: в степи не бывает тишины, а после опасности бывает другая опасность. Вот, значит, лошади почуяли волков, и началась промеж ними паника великая. Лошади ржали в один голос, скакали, крутясь в бушующих вихрях снега, в свирепом, безумном потоке степного ветра. Когда табунщики зажгли факелы, они увидали страшную картину: рядом с каждой лошадью, сбоку или сзади было по одному-два волка, старающихся их догнать и схватить. Все волки были облеплены снегом, и потому не были видны в темени ночи. «Белые дьяволы»! - закричали табунщики, размахивая факелами, думая этим напугать волков. Обычно, увидев огонь, волки разворачиваются и убегают, но сейчас ими овладела ненависть, все они были, как вожак и матери-волчицы, одержимы местью и бесстрашны.

     - Диду, а ведь ты тоже там был? – полувопросительно-полуутвердительно произнес внук. – Ты так сказываешь, будто сам все это видел своими очами.

     - Был, Ваня! – твердо произнес старик. – И пережил весь ужас той ночи… Ладно, слушай, что было дальше. Увидев, что волки не боятся факелов, я, размахивая кнутом, поскакал к лошадям. Двое табунщиков пытались управиться с табуном, направляя его в сторону восхода, к нашим куреням. Но волки отжимали табун к сагам, где земля была только сверху, а под ее тонким слоем лежала гнилая вода. А там лошади станут легкой добычей, ибо сага засасывает лошадь по брюхо и не отпускает ее. И волкам удалось погнать табун к сагам. Так вот и скакали, приближаясь к топям, до которых оставалось уже не более двух верст. Да, тут надо тебе еще сказать, что лошади эти, на завод предназначенные, лелеялись и холились казаками, словом, не боевыми были… То, что присуще обычным казацким лошадям, - боевой кураж, отвага, дерзость не свойственны заводным лошадям, но зато они исключительно быстры. А с такой скоростью очень быстро они залетят в трясину.

     Табунщиков обуял страх. Они яростно хлестали волков нагайками, в концы которых вплетены были увесистые куски свинца. Сильный удар такой нагайкой ломает волку хребет… Но от волков невозможно было отбиться. Ведь волк – он таков, чем больше его бьёшь, тем он злее становится, чем больше их убиваешь, тем они безжалостнее. В степи нет человека, который бы не боялся разъярённого волка, душу коего поглотило чувство мести. Крики волков, погибших под ударами нагаек, слышали другие волки, и еще больше зверели. Немало лошадей было уже ранены волками. Боевые лошади сражались бы с волчьей стаей не на жизнь, а на смерть. Но в этом табуне лошадям, выросшим в неге, не хватало злости для борьбы, не хватало крепких, злых жеребцов, которые могли бы напасть на волков. Табун мчался в степи к своей погибели, и не было силы, способной спасти его. Раненых лошадей становилось все больше, а волки продолжали нападать. Лошади истекали кровью, она фонтанами брызгала на снег, и уже подмёрзшую кровь тут же покрывала свежая. Волки запрыгивали на лошадей, вцеплялись зубами в шкуру и, вырвав кусок мяса, падали на землю. Кубарем перекатившись, делали несколько больших прыжков и запрыгивали на другую лошадь. Многие при этом попадали под копыта и затихали с переломанными хребтами и разбитыми головами.

     Волки уже настолько озверели, что один прыгнул на спину моей лошади, ухватив ее за круп пониже хвоста. Она от боли сипло заржала, и я с разворота ударил его черенком нагайки, попав в зубы. Волк свалился на снег и горько, душераздирающе завыл, ведь для волка клыки – это его боевое оружие. Если у волка нет клыков, его храбрость, мудрость, жестокость, его сила – все ничто! Если у волка нет клыков, то он лишён права хозяина степи - права отнимать жизнь!

     И тут, когда, казалось, конец уж был близок, боги сжалились над нами и над лошадьми… Завирюха вдруг стала стихать, и волки неожиданно, словно повинуясь чьей-то команде, ушли…

     Табунщики с трудом остановили обезумевший табун, когда до топи оставалось всего-то несколько саженей.

     Убитые лошади и волки-самоубийцы корчились в последних судорогах. У многих лошадей волки вспарывали животы, и огромный желудок и кишечник лошади с клокотанием вываливались на заснеженную землю. Бешено скачущие лошади своими копытами вбивали вывалившиеся внутренности в снег, и теперь вся степь была покрыта кровавыми разводами.
 
    Из сброшенных наземь и погибших под копытами волков большую часть составляли волчицы. Их тела легче, чем у самцов, и лошадям не представляло труда сбросить их. Волчицы отчаянно рисковали жизнью, они совершали каждый прыжок к мщению, не боясь смерти, с открытым сердцем, и, невзирая на смертельную опасность, разрывали лошадям животы, предпочитая погибнуть вместе.

     - Какая невероятная жестокость! – воскликнул Ваня. – Они все-таки дьяволы – эти волки!

     - Ты не прав, Ваня! - покачал головой старик. - Нельзя во всём этом винить только лишь волков, - - Ведь люди утащили тогда более сотни волчат, разве волки могли за это не мстить? Если и винить, то только самих себя! Волки дорожат жизнью, если их не вынудить, они не станут вступать в рискованную борьбу с людьми, ведь у людей есть собаки, ружья, арканы. В степи волки сторонятся людей, знают, что больше половины волков погибает от рук человека.

     - Все равно! – запальчиво воскликнул внук, потрясенный рассказом деда до глубины души. – Волки – злобные твари, они не достойны жить на белом свете!

     - Знаешь, сынку, - задумчиво промолвил старик, - я не раз и не два видел в степи раненых волков, у коих на шее было два следа от клыков…

     - Они еще смеют и раненых добивать?! – Ваня попытался вскочить на ноги, но придавленный тяжелой рукой деда, снова уселся на траву.

     - Волк, которому лошадь разбила голову или вспорола живот, умер бы и сам, но не сразу. Жить с такой раной уже невозможно, лучше умереть. Живой волк увидел, что собрату очень плохо, и перекусил ему горло, дал возможность умереть быстро и легко: тело не болит, а дух уже вознёсся к небесам. Когда кто-то из волков так поступает, то это не убийство беззащитного, а проявление милосердия. А сколько среди людей найдётся таких, предпочитающих быструю и легкую смерть мучениям?

     Старик долго молчал, вглядываясь в степь. Притихший внук сжался в комок, все еще  переживая рассказ деда. Дед повернулся к внуку и, увидев застывшую в уголке глаза слезинку, заботливо обернул овечьей шкурой его ноги.

     - Пойми, Иван, - серьезно сказал старик, - суть и сама жизнь Волков такова, что заставляет казаков сперва крепко подумать, прежде чем лить слёзы по убиенным волками тварям Божьим...

     «Если у волка нет клыков, его храбрость, мудрость, жестокость, его сила – все ничто! Если у волка нет клыков, то он лишён права хозяина степи - права отнимать жизнь!» - повторил про себя Сирко слова деда Кондрата. Вот, значит, в чем должна состоять моя основная задача – лишить Кара-Мухамеда «клыков»!

     Теперь план битвы окончательно сложился в голове кошевого, и он готов был действовать.

     Тем временем, казаки миновали последний курган со сторожевой вышкой - бикетом, на котором уже горел сигнальный костер, и здесь шлях круто сворачивал влево, вдоль глубокой балки, а за нею открывался широкий плес Днепра с плавневым лесом, простиравшимся до самого горизонта. И вот уже стала видна маковка Сечевой церквушки.

     Кошевого атамана встречали далеко за воротами Сечи… Едва возок появился из-за поворота, как сухой воздух балки наполнился шумом и гвалтом. Казаки, потрясая саблями, кричали: «Долгая лета атаману!», «Слава Ивану Сирку!», «С нами атаман и победа!». Крики радости нарастали, разрываемые сотнями выстрелов из пистолей.

     Сирко, улыбаясь, на ходу пожимал протянутые руки… Высоко вверх взлетели казачьи шапки, и возок въехал на майдан – площадь, на которой проходили казацкие сходы.

     Атаман тяжело сошел с возка и ступил в круг, образованный собравшимися казаками.

     Кошевой поднял вверх правицу, и шум мгновенно стих. Казаки ждали слова атамана.

     - Браты мои! – сказал Сирко. – Дозвольте мне слово молвить. Уже ведомо мне, чем обеспокоено Сечевое товарищество, потому мы здесь не будем терять время на обсуждения и словесные перепалки, ибо нет его у нас – времени. Мы все понимаем одно – битвы с татарами нам не избежать…

     Казаки одобрительно зашумели, и кошевой вновь призвал всех к тишине.

     - Нас мало, браты, а против нас идет пятнадцатитысячная орда. Вы все меня знаете много лет, и знаете, что я был с вами более чем в пятидесяти сражениях. Я ходил с вами и на Очаков, и на Аслам-Кермен, и на Крым. Вы знаете, как однажды неожиданным ударом захватили мы ханскую столицу Бахчисарай, а крымский хан едва успел спастись бегством. Разве проиграли мы хоть одно из наших сражений бусурманам?!

     - Нет, батьку! – закричали в один голос казаки. – Где Сирко – там победа!

     - Славно, коли так! – продолжал атаман. – Тогда прошу товарищество доверить мне командование сражением, а вам, браты – выполнять все мои команды быстро, без разговоров и расспросов. И еще, браты! Враг силен и коварен, его харабарчи снуют по степи, выведывая наши силы и наши планы, стерегут каждый наш шаг. Поэтому требую от всех – никаких разговоров и обсуждений! Делать только то, что велено! А теперь, браты, прошу разойтись по куреням и готовиться к походу.

     Сирко кивнул головой генеральному писарю, и Гук сделал шаг вперед, в круг.

     - Я прошу Сечевую старшину немедленно пройти в правление! – сказал он громко, так, чтобы слышали в задних рядах. – Если кто из полковников прибыл с казаками в последний час, их тоже прошу!

     После этого Сирко поклонился на три стороны и пошел в правление.

     Боль снова змеей заползла под сердце, и атаман прижал руку к груди, думая только об одном: как бы не упасть прямо здесь, посреди сечевого майдана…

     А вокруг гудела казачья юрба.
   
     - Вот, что значит Сирко! – долетало до слуха атамана.

     - Он как серый волк – в одну ночь обложит степь, а утром укоротит век бусурманам! – эти слова были сейчас бальзамом для измученного болезнью кошевого…

Продолжение следует -