После школы

Вся  тогдашняя   жизнь   делилась  у  меня   на  три  периода.  До  школы,  школа,  после  школы.  Самый  желанный  период  -  «после  школы».  Начинался  он,  как  только   звонок  оповещал  о  том,  что  занятия  окончены.  Мы  резво   складывали   учебники,  тетради,  ручки   да  карандаши  в  рюкзаки,  рюкзаки   забрасывали  на  плечи  -  и  вперёд,  то  есть   назад,  за  школьное  здание,  к  кочегарке,  ручью,  чтобы  выйти  на  колею.  А  потом  -  к  дому  девочек. 
О  колее  я  уже  рассказывал.  О  ней,  конечно,  можно  было  бы  говорить  и  говорить,  вспоминая  всё  новые  подробности.  Память  услужливо  вытягивала  бы  их  из  своих  закромов,  чтобы  порадовать  хозяина.  Но  в  этот  раз  я  хочу  рассказать  о  прощании.  И  о  конечном  отрезке  моего  каждодневного  пути,  который  начинался  за  колеёй  и  вёл  по  последней  улице  села.   
Первой   уходила   Аманда   – она  жила   ближе.  С  какого-то  времени   у  них   с  Олей   вошел   в  привычку   поцелуй   перед   расставанием   – невинный,   скорее   шутка,   чем   что-либо   иное.  Не   помню,  в  первых  то   было   классах   или   позже,  но   помню,  как  хотелось,  чтобы   и   со  мной   попрощались   таким  вот   образом.  Однако   на   мою   долю   причиталось   лишь  «Пока,  Олежка!»  Я   был   рад   и  этому.   Мы  поджидали,  пока  за  Амандой   закроются   ворота,   и   переходили  через  центральную  улицу,  поворачивая   к   ручью.
 К  Оленьке   вели   два   пути  -  один    асфальтированной   дорогой,   последней   в  нашем   селе,   а   другой   вился  узкой   тропой    по   берегу   ручья,   что   протекал   рядом   с  домом   сестры.  Первый   путь  был  на   виду  у  всех,   второй  же  пролегал   под   сенью  ив,  вымахавших   вместо  привычных  взгляду   кустов   в   мощные   деревья.  Чаще  всего   выбирали   именно   эту  тропинку. 
Я  помогал   Оле   спустится   по   крутому   склону,   брал   ее   рюкзак  -  и   мы   медленно,  то   и  дело   останавливаясь,   приближались   к   ее   дому.  А   как   было   не  остановиться,   если   над   ручьем   порхали   стрекозы,   переливающиеся,  как   самоцветы!   Сестра   ловила   их   просто   изумительно,   так   же,   как   и   мотыльков.   Крылья   стрекоз   были   куда   устойчивее   той  хрупкой  нежности,   что  именуется   почему-то   у  бабочек  крыльями,   и   стрекозы   пострадали   от   нас  мало.  Рассмотрев  это  живое   чудо,   отпускали  их. 
Мы   много  разговаривали   за  те   двадцать  минут,  что   занимал  у   нас    путь   от   поворота    к    дому   сестры.   Длина   его   -   всего    лишь   метров   300,   но   мы   умудрялись    растянуть   их  и   в   пространстве,  и   во  времени.   Оленька   щебетала,  я   смеялся,  и   как-то   не   замечался   мусор   на   берегах   ручья,   хоть   подсознательно   картины   этого   безобразия,  на  которое    способен   лишь   человек,   уже   тогда   влились   тревожной   ноткой   в   картину   мировосприятия.   И  вползал  холодной  струйкой  вопрос:  «Почему?   Почему  мы,  советские  люди,  самый  лучший  в  мире  народ,  допускаем  такое?  Ведь  так  не  должно  быть!  А  может,  не  только  в  ручье  мусор,  но  и  в  душах  тех,  кто  его  сюда  бросает?»  Мелькал  этот  вопрос -  и  исчезал.  Не  до  размышлений  мне  было,  когда  так  много  нового,  интересного  -  и  когда  смеётся  сестра. 
Вот  и  ее  оцинкованные,  блестящие   издали   ворота.   Дома,  как   правило,   никого   нет,   и,  когда   Оля   приглашает   зайти,   поужинать,  соблазн   принять  приглашение   велик.   Иногда   я   ему   поддавался,   но   чаще   благодарил,   брал  яблоко  -  сладкое,  красное   с  янтарными   полосками,  наверное,  ничуть  не  хуже,  чем  то,   которым   мачеха    соблазнила    Белоснежку,  и   уходил.   
У  них   в   огороде   росла   большая,  старая  уже   и  на   то  время   яблоня,  которую   дядя   Ваня   пощадил   при   постройке.   Он  её  не   выкорчевал,   а   перенес    хлев   на   пять   метров    дальше,  почти    соединив   с   домом.   Яблоня   отблагодарила   очень   щедро -  даже   у   бабушки  в   горах  таких   яблок  не  было.   Десятилетиями   она   разукрашивалась  осенью   издали  видными   пятнами   ярко-красных  плодов. 
Итак,  сестра  выносила  мне  яблоко,  чмокала  в  щеку,  прощаясь,  и  я  уходил.
Путь   домой   пробегал  гораздо  быстрее -  минут  за  сорок,  а  если   сильно  постараться,  то   и  за   двадцать.   Однажды   Серёжка   показал   мне,   как   пройти   от    Оли   до   нас    горной   тропой,  в  обход   села.  Как  ни  странно,  этот   путь  был   еще   короче,  чем  привычный,  и,  узнав   его,  я  уже  редко   добирался   домой   как-то   по-другому.
А  дома  меня   ждали  ужин   и   Серёга,  пацаны  и   мальчишеские   игры   -  до   упаду,  до   темноты... Возникает   логичный   вопрос -  а   как  же   уроки,   чтение?  Ответ   прост  -  ночью.  И  у  меня,  и  у  брата   не  было   на  это   времени   ни   днем,  ни   до  захода   солнца.   Зато  глубоким   вечером,   почти   ночью,  усталые,  даже   измученные   порой,  мы  чинно  усаживались   за   стол  (  по   торцам  его ) ,  включали   две   настольные   лампы  вдобавок   к   70-Вт.  лампочке   в   потолочном   светильнике,   выключали   телевизор   и   погружались  в   мир  неизведанного  пока.  Учиться   нам   обоим  было   так   легко,   что   за   час-полтора   все   уроки   были  сделаны.  В  сущности,  я  был  готов  еще   раньше,   поскольку   домашку   писал   в  группе   продленного  дня,  и   дома   оставалось   лишь   выучить  заданное   наизусть  да   повторить   пройденное,    но   читать  книги   Серёги   было   так   увлекательно,   а   атмосфера   учебы   столь   приятна,   что   я   молча   читал   до   того   момента,   пока   брат   не   звал   маму   для   проверки.    Редко  когда  надо  было  что-то  доделывать.  Как  правило,   текст  «отскакивал  от  зубов»  ( мамино  выражение ),  а  каллиграфический   почерк  почти  никогда   не   был   замаран  исправлениями.
Ранцы  сложены,  можно  спать.  А  спать  не  хочется.  Надо  было  сразу  падать  в  кровать,  как  только  зашли  в  дом,  и  тело  умоляло  уложить  его  в  уютную  кровать.  А  теперь,  когда  мозг  переполнен  домашкой  да  образами   из  прочтённого,  не  до  сна.  Перед  глазами   открывается   панорама  придуманной  мною  жизни.  Что  в  ней  только  не  происходило!  Какие  баталии  разворачивались!   Какие  прекрасные   принцессы  не  стояли  печально  у  окна,  высматривая  своих  избавителей…  И  как-то  подозрительно  избавители  эти  похожи  были  на  меня  -  выросшего,  лет  этак  через  пять-десять…  И  взять  бы  мне  тогда  ручку  да  бумагу,  записать  всё,  что  грезилось,  но  не  хочется никого  будить,  включая  свет.  За  включенный  ночью  свет  на  нас   кричали. 
Порою  я  засыпал  только  под  утро.  Разгорячённое  подсознание  иногда  баловало  меня  продолжением  грёз.  Это  было   подобно  фильму.  Действие  продолжалось,  а  я  и  участвовал  в  нём,  и  наблюдал  со  стороны. 
Эта  страсть   к  ночной  жизни  осталась  со  мною  и  по  сей  день.  Теперь  она   стала  полуявью  благодаря  развитию  современных  технологий.  Виртуальная  реальность  проникла  ведь  не  только  в  мою  жизнь.  Она  разукрасила,  усовершенствовала  то,  что  было  у  меня  ещё  в  детские  и  отроческие  годы -  тягу  к  сказке.  Просто  сказка  стала  взрослой.  Ночь -  самое  лучшее  время  суток. 
Я  спал,  купаясь  в  ночных  видениях…  А  утром  с  первой  трелью  будильника  начинался  новый  день.  Круг  запускался  вновь. Добро  пожаловать!