Стихира-7

Они продолжили путь к мастерской, но в воздухе повисла какая-то недосказанность. Лена всё ещё мысленно оставалась у храма, где только что произнесла слова, которые, казалось, давно копились в её душе. А Юрий, шагая рядом, размышлял о том, как странно устроены люди: одни ищут Бога в высоких словах и сложных догматах, другие — просто знают, что Он есть, без доказательств и объяснений.

Когда они подошли к подъезду дома, где и располагалась мастерская Смолова, солнце уже касалось крыш дальних домов, окрашивая небо в мягкие розовые тона. День клонился к закату, оставляя после себя вопросы, на которые ни один из них пока не находил ответа.

Они поднялись на пятый этаж и, пройдя по узкой лесенке на антресоли, остановились у двери с лаконичной вывеской «Мастерская». Смолов нервно покрутил ключ в руках — тот упорно не попадал в замочную скважину. В груди зашевелилось нехорошее предчувствие. Он решительно нажал на звонок.

Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла молодая женщина — полураздетая, с небрежно собранными в хвост волосами, но при этом поразительно привлекательная. Её взгляд скользнул по Лене, задержался на сцепленных руках пары, и в глазах мелькнула едва уловимая усмешка.

— Лиза, — голос Смолова прозвучал резче, чем он рассчитывал, — я же тебе говорил, что работать сегодня не будем. И ты должна быть дома.

Он обернулся к Лене, стараясь придать лицу непринуждённое выражение:

— Лена, это Лиза, моя натурщица. Не обращай внимания, она сейчас уйдёт.

— Лиза, ты слышала? — он снова переключился на девушку. — Собирайся и давай домой к маме. Работы сегодня не будет. Ты что, сама не видишь — я занят. У меня гостья из Самары, — он намеренно выделил последнее слово, — и она может неправильно всё истолковать.

Смолов принялся нервно рыться в карманах, вытаскивая купюры.

— Да, совсем забыл. На, возьми, — он протянул деньги. — Это за прошлую неделю.

Лиза медленно взяла бумажки, её пальцы на мгновение задержались в его ладони. Она окинула Лену оценивающим взглядом, чуть приподняла бровь, но промолчала. Лишь лёгкий кивок и едва слышное «хорошо» выдали её согласие.

Лена стояла неподвижно, словно окаменев. Внутри всё перевернулось — наивные мечты о душевной близости рассыпались в прах. Она пыталась сохранить лицо, но щёки предательски пылали. В голове крутилась одна и та же мысль: «Как я могла быть такой глупой?»

Смолов, будто не замечая её состояния, распахнул дверь шире:

— Проходи. Извини за эту сцену. Понимаешь, натурщицы — они такие… непредсказуемые.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, натянутой. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды — Лиза неспешно собирала вещи в соседней комнате.

Лена шагнула вглубь мастерской, и пространство тут же обступило её со всех сторон — плотное, насыщенное, пропитанное чем-то ей совсем неизвестным. 

По периметру комнаты в строгом порядке выстроились холсты, обращённые «лицом» к стене. Над ними, вдоль стен, тянулись полки, заваленные разнокалиберным скарбом: потрёпанные книги, стеклянные колбы, сухие ветки, куски ткани, старые рамки — всё то, что, видимо, когда-то служило реквизитом для натюрмортов.

Справа, у стены, примостился подиум — простой, но внушительный, словно сцена для   представления. В центре, доминируя над всем пространством, возвышался огромный мольберт. К нему прилепился столик с палитрой и ящиками для красок — будто миниатюрный алтарь, где совершалось таинство творчества.

У окна приютился старый диван, сохранивший достоинство несмотря на годы. На нём в беспорядке валялись женские вещи — явно следы недавнего присутствия Лизы. В углу притаилась дверь, ведущая в соседнюю комнату, — вход в иной мир, скрытый от посторонних глаз.

«Милое гнёздышко, — мысленно усмехнулась Лена. — Но больше это напоминает ловушку для женщин, стремящихся как можно ближе познать смысл живописи».

Лиза ушла тихо, без слов, едва ли не растворяясь в воздухе. Возможно, она интуитивно почувствовала, что её роль здесь исчерпана, а присутствие лишь усилит неловкость ситуации.

Когда дверь за ней закрылась, в мастерской стало тихо. Смолов, будто стараясь сгладить неловкость, подошёл к Лене:

— Давай немного разберёмся, — произнёс он с напускной бодростью, помогая ей снять пальто. — Пройдём в гостиную. Там удобнее.

Он провёл её через ту самую дверь в углу. Помещение оказалось просторным, скорее напоминавшим кухню, но настолько большой, что по ощущениям больше походило на гостиную.

В центре стоял массивный круглый дубовый стол, отполированный временем до тёплого янтарного блеска. Вокруг него расположились пять старинных деревянных стульев с резными спинками — каждый со своим характером, со следами долгой службы своим хозяевам. Рядом примостился буфет довоенной работы — настоящий артефакт. Его дверцы украшали окошки с разноцветными стёклышками, переливаясь в лучах солнца причудливой мозаикой.

У стены стоял ещё один диван — не столь роскошный, как в мастерской, но уютный, с мягкой обивкой, приглашающий присесть и забыться.

Лена медленно огляделась. Всё здесь дышало историей событий, но в этом уюте ей чудилось что-то двусмысленное — будто за каждым предметом скрывалась своя недосказанная правда. Она невольно задумалась: сколько женщин переступали этот порог с надеждами и ожиданиями, которые так и не сбылись?

Смолов, не замечая её внутреннего смятения, оживлённо заговорил:

— Ну вот, теперь можно и чаю попить. У меня есть отличный китайский улун — хочешь попробовать?

Лена села на стул — почему-то побоявшись мягкого дивана, на котором так маняще раскинулся ворсистый плед. Юрий хлопотал у плиты: ставил чайник, гремел посудой, неловко переставлял чашки. В этой роли домохозяина он выглядел неуместно — движения были скованными, а суетливость лишь подчёркивала, что кухня явно не его стихия.

— Лена, ты что на меня так смотришь? Как будто в первый раз видишь? — усмехнулся он, пытаясь сгладить неловкость. — Да, так получается, по жизни я всегда за мольбертом, и мне кто-нибудь помогает, чтобы я мог спокойно работать. Дома — жена, а здесь… — он запнулся, подыскивая слово, — ну, помощницы всякие. Лиза, например, или кто другой. Ты же понимаешь, не могу же я один всё делать. У меня заказ за заказом.

Лена молчала, лишь слегка кивнула. В голове крутился другой вопрос, и она наконец решилась:

— Юра, а когда ты стихи свои пишешь? И где? Я смотрю, у тебя даже компьютера нет.

— Дома, дома, Лен! — оживился он. — Дом для меня как отдушина. Прихожу, делать нечего. Сажусь за рабочий стол и пишу, если это можно назвать стихами. Это просто некое самовыражение души. Больше на детские игры похоже.

Его слова оборвал резкий звонок телефона. Юрий взял трубку, и голос его мгновенно изменился — стал мягче, почти виноватым:

— Да, дорогая, это ты? Ну что, в самом деле, за беспокойства такие, как будто я пятилетний ребёнок. Что, сердце? Так хорошо, что оно есть и постоянно бьётся. Вот не будет биться, тогда и беспокоиться будем. Я сегодня очень устал. Скорее всего, останусь в мастерской ночевать. Ну всё, целую. Пока.

Он положил телефон на стол и вздохнул:

— Жена. Ты извини, Лен, Бога ради, она беспокоится о моём здоровье, как бы чего не случилось. Слушай, а давай коньячку по рюмочке? У меня и лимон есть.

Он порылся в буфете, достал бутылку добротного коньяка и два бокала, явно предназначенных для особых случаев. Нарезал лимон, поставил на стол печенье и конфеты.

— Ну, что, за встречу! — провозгласил он, поднимая бокал.

— За встречу, — едва слышно повторила Лена, скорее губами, чем голосом.

Через полчаса они уже сидели на диване. Юрий наклонился к ней, и его губы коснулись её губ. В первый момент Лена замерла, но затем словно растворилась в этом прикосновении. Ей показалось, что она проваливается во что-то тёплое, мягкое, обволакивающее — и сопротивляться этому совсем не хотелось.

В комнате стало тихо, только тиканье старинных часов да отдалённый шум улицы пробивались сквозь завесу этого небытия. Лена закрыла глаза, позволяя себе ни о чём не думать, хотя где-то на краю сознания шевельнулась мысль: «А что дальше?» Но она тут же растворилась, унесённая волной тепла, исходящего от Юрия, от его рук, от запаха его одеколона — всего того, что на секунду сделало её мир цельным и понятным.

Поезд набирал ход, унося Лену прочь от Москвы. За окном мелькнули последние очертания столицы — и вот уже просторы Подмосковья расплывались в туманной дымке.

Остался позади день, осталась и незабываемая ночь, проведённая с Юрием. Всё это было словно сон — яркий, тёплый, почти нереальный. Чем ближе поезд приближался к Самаре, тем отчётливее Лена осознавала: это действительно был только сон. И не потому, что она не захочет повторить — просто в одну реку нельзя войти дважды.

«Хорошего понемножку», — мысленно повторила она привычную поговорку. Да, она давно знала, что не любит мужа и вряд ли когда-нибудь полюбит. Но жить с ним будет — потому что это осязаемая реальность. Какой бы серой и обыденной ни казалась эта жизнь, её можно потрогать руками, измерить привычными делами, заполнить ежедневными заботами. А сон… Сон растает, как утренний туман, оставив лишь призрачный след в памяти.

Елена стояла в проходе вагона, прижавшись лицом к стеклу. По щекам тихо стекали слёзы — не горькие, а какие-то светлые, прощальные. Она вглядывалась в проплывающие мимо пейзажи, пытаясь запечатлеть в душе каждый миг этого отъезда. Ей было грустно — но не от боли, а от той особой печали, что приходит, когда заканчивается что-то прекрасное, как новогодние праздники, к примеру...

Она не хотела уезжать. Но так было надо. Так было правильно. Это была жизнь — и её нужно принимать такой, какая она есть.

В голове сами собой возникли строки. Лена повторяла их шёпотом, боясь забыть:

Куплю билет на скорый поезд,
Хочу уехать в никуда.
Под стук колёс ты будешь сниться,
Но мы расстались навсегда…

А в московской мастерской, куда ещё недавно Лена входила с трепетным волнением, Смолов нервно ходил из угла в угол.

— Лиза, в конце концов, где тебя носит? Я ждал тебя всё утро! Давай раздевайся быстрей и на подиум. Сегодня будем работать за двоих.

Он выглядел усталым и озабоченным. Столько времени потеряно, а работы — конца и края не видно. Заказчики ждут, сроки поджимают, а в голове вместо чётких замыслов — какой;то туман.

Неожиданно в сознании всплыли чужие, будто не его, строки. Он замер, прислушался к ним, а потом бросился к ящику, выхватил клочок бумаги и быстро, почти не задумываясь, записал:

Пускай не так всё в жизни было,
Пускай вновь ноет голова.
Надеюсь, ты меня забыла…
Ах, как же ты была права…

Он перечитал написанное, нахмурился. Откуда это? Почему именно сейчас?

Но строчки уже легли на бумагу — и, словно прорвав плотину, потянули за собой другие рифмы, образы, ощущения. Смолов сел за мольберт, взял кисть и начал набрасывать подмалёвок.

Может, это и есть то самое вдохновение — горькое, но необходимое, как соль, что придаёт вкус даже самому пресному блюду жизни.

                2015г *))