Cионист Ваня. Тбилисские рассказы

   Эту историю нам прохрипел своим прокуренным голосом сосед — Валико Калоев, нахаловский участковый милитон. Он частенько захаживал к моему отцу на рюмку домашней чачи — крепкой и горькой, как сама нахаловская жизнь. Валико прекрасно знал о тюремном прошлом отца, глубоко уважал его и чувствовал себя у нас как дома, сбрасывая с плеч тяжелый груз дневных ментовских забот. Хотя, если быть до конца честной, папа его органически не переваривал. Прошедший суровую школу, он к ментам относился без особого почтения и близко к душе не подпускал. Наш сосед напротив — вор в законе, который отца просто обожал, — часто смеялся, наблюдая за этими визитами, и шутил: «Захар, дорогой, да этот мент в тебя просто влюблённый!».
Валико вообще был полностью лишен агрессивности — мягкий, уютный, как плюшевый медведь, чудом примеривший милицейскую форму. Он знал всех пьяниц, картежников и воров района не по слухам, а как облупленных, и относился к ним с какой-то почти родительской снисходительностью. Моя няня Любтя, завидев его в окно, вечно ворчала своим неподражаемым голосом: «И чего этот лысый мелитон привязался к нашему Васе? Ну, выпиваеть мужик, с кем не бываеть... От него же окромя пользы никакого вреда!»
На улице за Валико по пятам бегала местная детвора, включая и меня — малолетнюю хулиганку с ободранными коленками. Мы весело неслись за его огромной, как аэродром, фуражкой и орали во весь голос известную дурацкую песенку: «Патара осис пикроба, милиционери викнеби..о..» — мол, предел мечтаний любого маленького осетина — стать милиционером. Песенка была весьма дебильная, но в то благословенное время мы распевали её с каким-то особенным, дикарским упоением. Обиды на нас у Валико не было никакой — он только добродушно ворчал в свои прокуренные усы, благоухая дешевым табаком, южным зноем и какими-то важными служебными тайнами.
А тайн и колорита в Нахаловке хватало с избытком. В ведении Валико находился и знаменитый, притчевый «Китайский двор». Почему китайский? Да бог его знает, никакими китайцами там отродясь не пахло. Зато другого «понаехавшего» со всех краев люда было в таком достатке, что двор напоминал кипящую кастрюлю с лобио. Самовольные застройки, кривые сараи и бараки вырастали там после каждого дождя, как грибы.
Народ в этом тесном пространстве неистово сношался, бурно размножался, и к ветхим стенам на живую нитку, из ворованных досок и фанеры, приколачивали новые пристройки. Со стороны они больше напоминали разнокалиберные собачьи конуры, но строго — с «внешними социальными услугами». Общие туалеты с выгребными дырками и единственная водопроводная колонка, собиравшая по утрам очереди с ведрами, находились далеко вне бараков. Вся эта архитектурная экзотика лепилась друг на друга под палящим тбилисским солнцем, содрогаясь от криков, смеха и вечных дворовых разборок.
Эта архитектурная экзотика лепилась друг на друга под палящим тбилисским солнцем. Когда я впервые своими глазами увидела эти «удобства», то, вернувшись домой, с порога авторитетно заявила нашей Любте: «Любтя, а мы, знаешь, богатые!». Няня аж обалдела: «Ну-ну, богачка, с чего это ты вдруг взяла?» — «Так мы же дома садимся в туалете на белый унитаз, а у них там — страшная дырка в полу! Я чуть туда не провалилась, а рядом еще и крысы жирные бегают...»
Вот в таком, с позволения сказать, «фешенебельном» окружении, среди лабиринта хибар и покосившихся заборов, жила одна приметная еврейская семья. Мамаша, тётя Роза, была известной на весь Тбилиси шатхентой. Эта почтенная женщина держала в голове базу данных получше любого ЗАГСа: она знакомила еврейскую молодёжь исключительно с нужными, правильными и перспективными кандидатами, блюдя традиции и выстраивая крепкие союзы. При ней, как драгоценное украшение, состоял единственный сын Ванечка — парень симпатичный, смазливый, кудрявый и до невозможности предприимчивый.
Когда любопытные соседки, лузгая семечки, допытывались:
— Вай, Роза, дорогая, откуда у еврейского мальчика такое звучное рязанское имя?
Она томно вздыхала, театрально закидывала крашеную хной голову и выдавала свою коронную байку, мол, назвала сына в честь своей первой, безумной юношеской любви. И кто вам сказал, что имя рязанское?
 Роза воспитывала Ваньку в одиночку и всем кругом с глубоким драматизмом объясняла, что её законный муж был из неприлично богатой еврейской семьи, но — ах! — трагически утонул в «ЧОрном мОрЭ».
Соседки сочувственно цокали языками, хотя вся Нахаловка за её спиной прекрасно понимала цену этим морским штормам. В кулуарах двора вовсю поговаривали, что в молодости Роза была чертовски хороша собой, знала себе цену и очень даже любила гульнуть на широкую ногу — отголоском тех бурных гуляний, судя по всему, и явился на свет кудрявый Ванечка.
Ванька вырос ещё тем рас****яем, но со смекалкой и жилкой прирожденного бизнесмена толщиной в хороший водопроводный шланг. В те годы пределом мечтаний обычного человека был велосипед, ну, на худой конец — тяжелый мотоцикл с коляской, который в Нахаловке считался железобетонным признаком железячного успеха и зажиточности. У моего отца, например, был как раз такой предмет всеобщего уважения — мощный ИЖ с коляской, наш семейный «Ижик».
И вдруг, на фоне местных « дворцов» , во дворе Розиной убогой хибары, как по волшебству, вырастает новенькая, ослепительно блестящая чёрная «Волга» ГАЗ-21! Она сверкала свежим лаком, как антрацит, отражая нахаловское небо и вызывая у соседей жуткую, удушающую зависть. Сам Ваня соответствовал этой машине на все сто. Местные красотки, тайно вздыхая, меж собой говорили, что Ванька — абсолютный чемпион по самолюбованию и любви к собственному драгоценному лицу. Он мог часами крутиться у зеркального бока своей «Волги», поправляя кудри и снисходительно поглядывая на мир.
Зависть в Нахаловке, как и везде, была вещью быстрой и вполне обычной. Кто-то из соседей просто физически не выдержал созерцания такой запредельной роскоши посреди убогого барачного быта и предсказуемо настучал куда надо. Ну и как следствие — Ваню вызвали в милицию на допрос. Свидетелем в кабинете следователя как раз и сидел наш Валико. В Нахаловке его за мягкий характер особо не боялись; наш дворовый пьяница дядя Вася, смачно сплевывая на землю, вечно величал участкового не иначе как «наш районный херовый смотритель». И вот этот самый «смотритель» стал очевидцем исторического поединка между советским законом и Ванечкиной наглостью.
Следователь строго нахмурил брови, постукивая карандашом по столу:
— Сядь, Ваня. Придётся ответить на несколько вопросов. Откуда у тебя, неработающего гражданина, «Волга»?
Время за ответом не стояло. Ванечка выдал всё на одном дыхании, даже не сморгнув:
— Гражданин начальник, ну что за вопросы? Я продал свой старый «Москвич», добавил честно заработанные деньги и мамкину зарплату — и купил! А, шо, нельзя?
Следователь прищурился, в упор разглядывая нахаловского пижона:
— Ну-ну... Допустим. А на «Москвич» откуда средства? Те же источники были?
— Зачем те же? Я до этого продал свой колясочный мотоцикл и тоже добавил заработанные деньги!
Следователь аж откинулся на спинку стула:
— Обалдеть... Ну хорошо, схематичный ты наш. А на мотоцикл где деньги взял?
Ванька театрально вздохнул — это манерное закидывание головы у него было чисто от мамки Розы, — посмотрел на следователя с легкой грустью уставшего философа, развел руками и выдал:
— Э-э, начальник... А вот за это я уже отсидел по полной!
Когда Валико рассказывал это у нас на кухне, опрокидывая очередную стопку папиной чачи, он начинал так грохотать хохотом, что стёкла в буфете жалобно звенели. От напряжения участковый затяжно, по-курильщицки кашлял, утирал набежавшие слёзы и без конца повторял, что эта сцена в кабинете была верхом тбилисского артистизма. Папа понимающе усмехался в усы — он-то всю эту систему знал изнутри и иллюзий не питал.
Впрочем, фарт — штука капризная, и уж точно не константа. «Предприимчивый» Ваня очень скоро погорел на продаже каких-то наглухо запрещённых в Совке препаратов и плотно сел в знаменитую ростовскую тюрягу на несколько долгих лет — тут уж никакая врожденная смекалка его не спасла.
А в начале 70-х годов, когда приоткрылись железные шлюзы эмиграции, новоявленный «сионист» Ваня и его уже изрядно престарелая мамаша-шатхента Роза собрали свои огромные чемоданы и навсегда уехали на историческую родину. Нахаловка тогда долго и шумно гудела им вслед. Самого Вани на тбилисских улочках давно и след простыл, а вот этот роскошный анекдот про допрос, мотоцикл и «Волгу» до сих пор летает по сети, как шелуха от семечек. Только мало кто из интернетных остряков знает, что за этим бродячим сетевым юмором когда-то стоял живой, грохочущий хохот участкового Валико под папину чачу в старом, ушедшем Тбилиси.
Н. Л. ©