Силы небесные

В  память  о моем прадедушке
Седикове Иосифе Андреевиче


- Тааан-кииии!   
Чей-то внезапный душераздирающий крик нарушил спокойствие в окопах и заставил батарею вздрогнуть. Все как один, отбросив свои дела, подскочили на ноги, и прильнув к брустверу, уткнулись смотреть туда, откуда надвигалась угроза.
Буквально сразу раздался родной голос комбата:
- Батарея-яя! К орудиям! Приготовиться к бою!!
Тут же, следуя команде, расчеты выскакивали из траншеи, и пригнувшись, бежали к своим орудиям. Через бинокли, а кто и так, прислонив ладони ко лбу, артиллеристы всматривались в расползшийся горизонт. Далеко впереди, по всей шире поля, сплошной стеной стояла пыль. И лишь монотонный гул, доносившийся до слуха, заставлял думать, что были танки.
Сколько их? Сосчитать было не возможно, но молодые бойцы сквозь широкое облако пыли пытались разглядеть отдельные силуэты.  Их ждали давно, со вчерашнего вечера, но каждый верил в душе, что немцы, если ударят, то ударят в каком-нибудь другом месте, а они останутся прикрывать фланг. Теперь каждый понимал, что с этой минуты отсчет времени их жизни пойдет в другом измерении. Для всех стало странным и то обстоятельство, что немцы наступали без предварительной артподготовки. В случае обстрела или бомбардировки каждый спешил укрыться в окопе. Но сегодня обстрела не было. Не было и авианалета. Вернее бомбардировщиков со свастикой видели. Но они прошли на большой высоте куда-то далеко в тыл, будто у них были свои стратегические планы…
Командир первой батареи истребительно-противотанкового артдивизиона лейтенант Иосиф Седиков был давно на фронте, с первых дней войны. Правда, тогда и самого фронта то не было. Война застала лейтенанта на плановых полевых стрельбах. Весь артдивизион с орудиями, лошадьми, палатками и кухней располагался в лесной тиши среди рожденных природой куртин и вековых сосен. Изо дня в день артиллеристы оттачивали свое боевое мастерство, в чьих руках маленькая пушчонка превращалась грозное для врага орудие.
День, когда началась война, Седиков запомнил навсегда. Ранним воскресным утром взрыв мощной силы раздался на железнодорожной станции, находившейся в нескольких километрах, от чего весь лагерь был поднят на уши. Телефонная связь со штабом полка отсутствовала. Командир артдивизиона, мужик не из робкого десятка, прыгнул в полуторку, и рванул было туда: узнать что, да как. Через час в лагерь вернулся один водила: пеший, перепуганный, с кровоточащей раной в голове. Он же и поведал, что не доезжая станции, их машина подверглись нападению диверсантов, одетых в форму РККА. Его оглушили и выкинули из кабины. Когда очнулся, ни машины, ни комдива уже не было. Стало очевидным, что диверсанты забрали комдива с собой. Сколько их точно было, не помнил.
В лагере срочно собрали группу. Выехали на место. Приступили к прочесыванию. След от протекторов машины привел на одну из лесных полян. Труп командира артдивизиона со связанными за спиной руками и перерезанным горлом лежал у заднего колеса. Чужие следы сапог уходили на восток. Никто даже и не подумал о том, что под трупом затаилась опасность. Диверсанты сработали по всем правилам своего мерзкого ремесла. Как только бойцы стали переворачивать мертвого командира, как раздался взрыв. Двоих бойцов не стало, еще троих ранило. Пришлось вернуться в лагерь. Связи по-прежнему не было. Было решено отправить раненых и тело комдива на станцию. На станции царил хаос. Наполовину разрушенное здание, взорванные пути, остовы сгоревших вагонов, бегающие по платформе люди, окровавленные бинты свидетельствовали о теракте.
Начальник станции, мужичок в годах, контуженный взрывом, встретил их растерянным взглядом:
- Война это, хлопцы! Война к нам пришла! Германец напал на нас.
Таким, Седиков, запомнил начало войны.
Ощущение приближавшейся войны давно витало в воздухе, и на ее случай у артиллеристов была своя диспозиция. Секретно составленная в накуренных штабных кулуарах, она предписывала истребительному артдивизиону выдвигаться на рубежи N-го укрепрайона. Вот только никто и предположить не мог, что выдвигаться придется под постоянными вражескими налетами и обстрелами с воздуха. 
Отступали повсюду. Пытались зацепиться за каждую высоту, за каждый берег, за каждый овраг. Но враг напирал. Наседал с ярой силой, норовя обойти, загнать и расчленить. Где-то с боями, а где-то пользуясь нерасторопностью врага, артдивизион вырывался сквозь сжимавшиеся клещи, отступая все дальше и дальше от западной границы. Отступали, теряя своих товарищей. Отступали, оставляя разбитыми орудия. Отступали вместе с уцелевших бойцов остатками растрепанных частей и корпусов, слившись теперь в одну общую массу. И вся эта масса тяжелой поступью отходила на восток. Нахождение в неведении происходящего нагнетало нарастающее беспокойство и зловещие предчувствия. Усталость, жажда, отсутствие горячей пищи еще сильней усугубляли и без того тяжелое положение. Случалось, что у бойцов начинали сдавать нервы. И тогда они переставали подчиняться всяким приказам, а разум переставал подчиняться человеку.
Однажды у небольшого белорусского городка (да разве все их упомнишь) Седиков стал невольным свидетелем неординарного случая. Растрепанный боец в буденовке, вкарабкавшись на кабину стоявшей у дороги обгоревшей полуторки и дирижируя руками, истерично распевал над колонной отступавших частей:

…Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!
Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы
Неудержимо
Идти в последний смертный бой!

Никто не обращал на него внимание. И как долго бы это длилось не известно. Пока подбежавшие к машине двое не сшибли несчастного с ног. Боец не сопротивлялся. Он и не думал сопротивляться. Его молча, волоком, оттащили от дороги в густеющую рожь. Колона проходивших мимо бойцов замедлила шаг, пытаясь рассмотреть происходящее. За грузовиком раздался хлесткий звук одиночного  выстрела. Несколько бойцов, стянув с голов пилотки, украдкой перекрестились. 
Но были и другие. Осознавая, что каждый прожитый ими день мог стать последним, они оставляли за собой право на последнюю попытку сохранить честь.
В один из июньских дней артиллеристы вышли к лесному оврагу, ставшему преградой на их пути. На дне оврага стояла советская танкетка из штаба мехкорпуса. Трое танкистов, спешно орудуя лопатами, с усердием рыли в стене оврага песчаную землю. Когда все было подготовлено, они загнали танкетку в вырытую нишу и сверху обрушили на нее большой слой земли.
- Горючка закончилась, да и снарядов к ней нет… Вот прогоним фашиста, тогда и откопаем, - прокомментировали танкисты. Но никто не придал значения их внешнему виду, что на них были надеты чистые комбинезоны. С личным оружием танкисты прибились к остаткам артдивизиона. Не зная масштабы происходящего, артдивизион двинулся дальше. На восток.
Утром следующего дня артиллеристы съехали с дороги, пытаясь срезать путь по пшеничному полю. Как вдруг над ними черной тенью прошли четыре вражеских «юнкерса». Команда «воздух» прозвучала, когда сверху уже ударили крупнокалиберные пулеметы, норовя срезать бредущих по полю красноармейцев. Люди тут же сыпанули в рассыпную. Ездовые,  что есть силы, гнали запряженных лошадей, спеша спрятаться в гуще ближайшей лесополосы. С повторным заходом «юнкерсов» на людей посыпались смертоносные бомбы. Достигнув земли, они взметали вверх комья вывернутой вперемешку с колосьями земли, оставляя после себя широченные воронки.
Лейтенант Седиков не стал бежать. Он упал в пшеницу, вжавшись в землю, будто она была единственным укрытием на всем белом свете. Совсем близко рванула бомба. В какой-то последний момент он увидел, как в нескольких метрах от него, один за другим рухнули в пшеницу и прибившиеся танкисты. В спину ударили комья земли. Он лежал, накрыв голову руками, и чувствовал, как  с каждым разрывом, под ним содрогалась земля. Будто сама Смерть, вырвавшись из недр преисподней, решила устроить кровавый пир и начала свою убийственную жатву на бренной Земле. Порой лейтенанту казалось, что вот-вот бомба угодит в него и тогда все для него будет кончено. И его жизнь. И эта война. А это русское поле станет ему большой могилой.
Сделав свое грязное дело, «юнкерсы» улетели также внезапно, как и появились. Люди стали подыматься, отряхивались, окликали своих боевых товарищей. Послышалось истошное ржание лошадей. Кто-то разразился отборнейшим матом, кляня на чем свет стоит всех фашистов вместе с их Гитлером. 
Сколько прошло времени, понять было невозможно. Седиков поднялся с земли, водрузил на голову слетевшую фуражку и направился в сторону посадки, где доносилось всхрапывание лошадей. На его пути черным кратером зияла свежая воронка. Она еще дымилась, издавая едкий запах напалма. Седиков остановился, глядя на вывернутую наружу землю. По стенкам воронки лежали разбросанные человеческие останки. Черный ботинок, обутый на чью-то раздробленную голень. Рука, оторванная по предплечье. Обожженный танковый шлем. Время как будто перестает идти. Постепенно замедляя, оно останавливает стрелки часов. Трагедия случившегося становилась очевидной. Бомба угодила прямо в танкистов, что еще вчера прибились к артдивизиону.
«Их же трое. Неужели всех!» Седиков невольно поймал себя на мысли, что со вчерашнего дня, он так ничего и расспросил у них.
В нескольких метрах от воронки он увидел живым одного танкиста. Но почему он лежит? Лейтенант сделал несколько шагов в его сторону. Танкист продолжал лежать. На первый взгляд лейтенанту показалось, что он закопан в землю по пояс. И только подойдя ближе, он увидел, что тело танкиста было без ног. Вместо них лежали окровавленные лохмотья комбеза. Танкист смотрел на лейтенанта иступленным и слегка помутневшим взглядом. Седиков обернулся в сторону бредущих посреди поля бойцов, и что есть мочи крикнул:
- Санитар! Санитара сюда!
Но тут же с досадой сплюнул. Санитара у них убило позапрошлой ночью, когда они наткнулись на немецких десантников.
- Лейтенант...- тихо позвал танкист. Седиков присел на корточки у его изголовья.
- Ничего не надо… не жилец я. - То, с каким трудом это говорил танкист, было очевидно, что он отходит. - Послушай… там, в танке… в овраге… закопаны знамена дивизии… всех полков… они не должны достаться немцам… запомни то место, лейтенант … в кармане внутри карта… передай куда следует… ты выберешься… я знаю…
Танкист замолчал, его глаза сделались стекловидными, а на лице застыла смертельная маска.
Он лихорадочно обхватил его голову, несколько ее приподняв:
- Танкист! Танкист, подожди! Подожди не умирай, родный!
«Вот ведь оно что». В голове все перевернулось. До сознания доходило все то, что порой никогда не обращаешь на это внимание.
Седиков ладонью осторожно прикрыл глаза танкисту. Достал из внутреннего кармана  удостоверение личности и маленькую вчетверо сложенную карту. На ней маленьким крестиком было обозначено место схрона. В голове лейтенанта все еще стояли слова умиравшего танкиста  - «передай куда следует… ты выберешься, я знаю».
Выходит, танкисты понимали, что нет никакой гарантии остаться в живых, но позволить врагу захватить боевые знамена было куда страшнее смерти. В душе отчаянных людей жила надежда, что враг будет разбит, и тогда они вернуться за своими захороненными знаменами.
- Передам, обязательно передам, – будто его должны слышать, произнес лейтенант, и спрятав карту и удостоверение танкиста в свой планшет, поднялся с земли.
Недалеко в лесополосе бойцы ждали своего командира. Несколько человек толпилась возле раненой лошади. Под ее крупом лежал мертвый возничий: то ли он умер, будучи раздавленный лошадью, то ли его убило от разрыва сброшенной бомбы. Пойди теперь разбери. Особенно сейчас, когда повсеместно проливается людская кровь. Внезапный налет «юнкерсов» принес смерть восьми бойцам. Вместе с людьми пали три лошади. Было разбито одно орудие. Как велел лейтенант, убитых снесли и схоронили в той же воронке, где уже лежали разорванные тела танкистов.
Спустя неделю артиллеристы с остатками изнуренных переходом и бессонницей бойцов, вышли к берегам расползшейся Западной Двины. Через камышовые заросли в вечерней дымке тумана проступали бетонные изваяния N-го укрепрайона. Где-то далеко слева была слышна трескотня рыскающих мотоциклов и прерывистое щелканье «машиннегеверов».
- Старшина! – несильно громко позвал лейтенант. – Ты вот что. Выясни, кто из бойцов умеет плавать. Возьми троих. Нужно найти брод. Кровь из носу.
Словно соответствуя своей фамилии, старшина Забавников слыл мужиком бравым и смышленым. В тот день артиллеристам за все время улыбнулась удача. В полукилометре от них, в узком месте реки была нащупана старая размытая дамба, сохранившаяся со времен прошлого века, и через час старшина возбуждено-радостно докладывал:
- Воды там по пояс будет, а на серединке до плеч. Думаю, что пройдем, командир.
- Хорошо, старшина. Ночью переходить будем, - спокойным голосом произвел Седиков, и взглянув на потемневшее небо, добавил, - Лишь бы сегодня цыганское солнце не вылезло.
- Товарищ лейтенант, а как с орудиями-то как быть? - отозвался было один из вернувшихся бойцов.
- Орудия понесем на себе. Выходит напрасно волочили их столько верст. И вообще, с чем ты собрался воевать с немцем, умник, - со строгостью изрек лейтенант.
Скоро стемнело. Луна, взобравшись на ночной небосвод, решила не гневить ратных людей и быстренько спряталась за мрачными тучами.  На весь дивизион, вернее все, что от него осталось, а это девятнадцать человек, было четыре лошади, две «сорокопятки» и десяток снарядов к ним. Соорудив из прибрежных верб два небольших плетенных плота, артиллеристы закатили на них свои орудия и медленно полезли в голодную воду по затопленной дамбе. А небо, словно пряча их от посторонних глаз, все больше и больше сгущало свои темные облака.
В июне сорок первого еще не было СМЕРШа, и проверка выходивших из окружения бойцов, возлежала на особых отделах НКВД. Помимо личных документов, что при себе, весомым аргументом для «особистов» стали две пушки – «сорокопятки», четыре лошаденки, чудом уцелевшие в начавшейся мясорубке, а вид голодных и заросших щетиной людей говорил сам за себя.
Совсем скоро, эта Война стала казаться ему (и не только ему) каким-то чудовищным жизненным испытанием, выпавшим на долю их поколения.  Жизнь человека длилась ровно столько, сколько мог продлиться день. А видеть человеческую смерть стало обыденным делом. Можно было выжить в самой страшной рукопашной схватке, но завтра нелепо погибнуть от разрыва шальной мины. И написанное домой письмо могло прийти вместе с похоронкой.
Казалось, что врага было не остановить. Словно это была гидра о трех головах. Отрубишь одну, как на ее месте вырастали новые две. Но это только казалось.
Уже потом, зимой сорок первого, проходя по освобожденной от врага территории, за сгоревшими остовами печных труб он рассмотрел ряды березовых крестов, венчавших чужие могилы. На крестах красовались таблички с вырезанными на них витиеватым готическим шрифтом чужими именами и датами. Именно на даты он тогда и смотрел. На одних крестах был июнь. А на других июль. За ним начинался август. Потом в ряд шел сентябрь…
«Выходит, били мы их тогда. И в июне, и в июле, и в сентябре. И сейчас вот бьем. Ещё как бьем!».
«Тридцатьчетверка», выкрашенная в белый камуфляж с алой звездой на башне, вынырнула из-за холма и промчалась через могилы, снося на своем пути торчавшие березовые кресты…
«Нет, не будет им, фашистским гадам на этой земле спокойного места! И даже мертвым, не-бу-дет! Они мечтали о железных крестах, а получили деревянные!»
 С наступлением темноты, устроившись на ночлег в уцелевшей хате, батарейцы сносили березовые кресты, и расколов на чурбаки, совали их в нутро русской печи. Туда же летели таблички с витиеватым готическим шрифтом, чужими именами и горькими датами на них…
Теперь, когда миновало два военных года, повзрослевший старший лейтенант Ёська Седиков мечтал только об одном - вернуться с войны живым. Каким-то внутренним теплом он чувствовал, что его любят. Его ждут дома. Жена и два сына. И он нужен им живой. Он должен. Он просто обязан вернуться к ним живым. Да и сама жизнь после войны обещала стать лучше. Ёська вспомнил о последнем письме из дома. Где оно? А вот. Как всегда в левом нагрудном кармане. У сердца.
Его батарея из пяти пушек - «сорокопяток» стояла как раз на стыке двух стрелковых батальонов. Небольшой сосновый лесок закрывал батарею слева, а справа от нее вытянулась узкая лента балки. Второй день длилось затишье. И эти два дня его батарея, окопавшись по всем правилам военного дела, жила вне войны. Но каждый понимал, что так длиться долго не могло. Не могла же война закончиться без них?
На исходе дня на батарею примчался комполка.
- Не переживай комбат, по данным нашей разведки немец здесь не пойдет. Он нынче воюет с опаской, бережет свои танки. Но,  когда начнется,  то дам знать - батальоны мне с флангов прикроешь.
- Ваши слова, товарищ майор, да Богу в уши, - усмехнулся  тогда Седиков, сопровождая командира полка на позиции.
- А ты что же это, лейтенант, в Бога веришь?- резко спросил комполка.
- Я!? - Седиков на  секунду стушевался, но тут же продолжил: - Да я как все, товарищ майор, в Победу верю!
- Вот и верь, лейтенант. Сейчас вера эта нам всем, ой, как нужна, - парировал майор. - Ладно, лейтенант, как говорится, коль Бог не выдаст, то и свинья не съест, - и напоследок пожал руку.
Но следующий день выстроил людские планы по-своему.
…Немцы наступали. Хотя, нет. Правильней было бы сказать, наползали. Головной «Тигр» с открытым башенным люком ехал в середине растянувшегося клина, то и дело останавливался, будто поглядывал по сторонам. По флангам, выпуская из фрикционов газы, двигались стальные коробки. Над позицией батареи нависло гробовое молчание.
- Девять! – тихо произнес старшина и посмотрел на старлея. Это было сказано с чувством полного отчаяния и безнадежного дела. С отчаянием оттого, что против девяти танков у них только пять орудий сорок пятого калибра. Конечно, была еще пара ящиков с противотанковыми гранатами, но от этого не легче. Вступить в бой с девятью танками почти не оставляло шансов остаться  в живых. От того, что враг размажет их своими траками на позиции, вселяло безнадежность всей обороны. Их смерть никому не нужна. Главное было остановить зарвавшегося врага.
Но даже если и так. А эти. Нехристи. На что они надеются вообще. Или они думают, что вся эта война сойдет им с рук. Глубоко заблуждаетесь, ребятки! Хоть вы там и тевтонского роду-племени, но кровушка то ваша как наша одинаково прольется.
Это понимал лейтенант. Так думал старшина. Об этом знал каждый боец батареи. Лейтенант Иосиф Седиков, как и все, боялся страха смерти. Молод он был для нее. Ведь ему лишь тридцать пять. Только сумасшедшие не ведают страха смерти. Хочешь познать, что такое ад - ступай на войну.
Лейтенант рассматривал врага в бинокль.
- Три… четыре «Панцеркампваффена»… две «Штуги» вижу… вон еще одна… опять «Панцеркамваффен»… Ага… вот «Тигр» у них в середине… а «Тигр» у них с командиром, - подытожил Седиков и взглянул на своих бойцов. Стоявшие рядом люди молчаливо смотрели на лейтенанта.
Он знал, что именно в такие минуты в каждом и рождалось то, неведомое до сих пор чувство, когда понимаешь и осознаешь, что жить осталось какие-то считанные минуты, и появляется одно лишь желание, желание отдать свою жизнь как можно дороже, и кем ты будешь потом для людей, одному Господу известно. Кто знает, сколько по времени продлится бой. Пятнадцать минут. Двадцать. Не больше. Дай то Бог кто-то уцелеет. Но для кого-то он станет последним. Последним после же первых выстрелов из орудия. Потому как фашист заметит его и в ответ лупанет. Обязательно. Их то, вон сколько.
За два года войны он хорошо усвоил правило оборонительного боя: либо они остановят немца и заставят его завернуть вспять, либо он разотрет их своими катками, словно жерновами мельницы, предварительно смешав всех с землей и железом.
Еще вчера лейтенант распорядился окопать две «сорокопятки» отдельно справа от себя. С таким расчетом, чтоб потом, когда совсем худо станет, они ударят врагу в его бочину. И как воду смотрел…
Седиков услышал, как один из бойцов бубнил в траншее:
- Когда увидишь, что фашист в твою сторону стволом водит - ты еще успеешь по нему долбануть. Но когда «крестить» начнет - тогда читай кранты.
- Хватит там «мандраж наводить»! Не так страшен черт, как его малюют. Правда, старшина? - пытаясь разрядить обстановку, произнес лейтенант и повернулся к Забавникову:
 - Послушай, старшина. Ты, вот что. Бери те два орудия под свое начало. Да смотри, огонь раньше срока открывать не вздумай. Все как договорились. Стрелять начинай, когда они тебе свои бока покажут. Я тебя очень прошу. Вместо себя оттуда наводчика ко мне пришлешь. Смотри не подкачай. Вот тогда и позабавишься.
- Хорошо, командир. Уж я намылю им бока.
Седиков  проследил, пока старшина не скрылся в лабиринтах траншеи и снова вскинул бинокль.
Прошло совсем мало времени, как кто-то появился за его спиной, и до слуха донеся юношеский голос.
- Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант!
Он не сразу сообразил, что это обращались к нему. Перед ним по стойке «смирно» стоял молодой боец из последнего весеннего призыва. Кто знает, как его зовут? Упомнишь тут всех. Только тогда узнаёшь, когда списки безвозвратных потерь составляешь.
- Меня к вам старшина Заба… , - грохот разорвавшегося впереди снаряда заглушил бойца. Комья поднятой земли ударили по щитку «сорокопятки».
 - Что, жить надоело?! А ну пригнись! – крикнул на него Седиков.
Тот, словно подкошенный, упал на корточки.
- Наводить сможешь?
- Могу, - кивнул боец.
- Давай к орудию!
Седиков высунулся из капонира на столько, чтоб его видели.
- Всем расчетам! Стрелять по моей команде! Первый выстрел по головному танку! Дистанция четыреста метров! Бронебойным - зарядить орудие!
В который раз Седиков видел, как люди, еще минуту назад пристально рассматривавшие надвигавшегося врага (а был, кто впервые видевший его), не растерялись, не дрогнули, а быстро пришли в движение, четко и слажено приступили к своему нелегкому ратному ремеслу. Каждый номер расчета знал свое место у орудия. Каждый знал свое дело. Каждый делал то, что должен был делать.
Снаряд, блеснув желто-матовым бликом, ловко влетел в канал ствола, тут же лязгнул замок орудия, прочно заперев его внутри.
 Комбат сделал взмах рукой:
- Огонь!
«Сорокопятка», словно послушное дитя, исполнило команду. Один за другим выстрелили два правофланговых орудия. Седиков видел, как три болванки ударили «Тигру» в лоб, высекли на его броне пучок искр, раскололись и отпрыгнули в разные стороны.  На какое-то мгновенье «Тигр» встал, будто решил придти в чувство от нокаутирующего удара. Потом медленно, стараясь пропустить вперед всю свою стаю, стал надвигаться на позиции артиллеристов.
- Далеко. Подпустить ближе надо, - с некой досадой на себя произнес Седиков.
Он предчувствовал, что следующий выстрел будет за «Тигром». Наверняка он успел заприметить окопавшиеся орудия, и теперь рассматривает их в панораме прицела. Но планы немцев несколько изменились. Из строя вперед «Тигра» вырвалась «Штуга» и быстрым ходом двинулась на позицию батареи.
Расчеты двух орудий стали бить по самоходке. Снаряды взрывались то справа, то слева, но «Штуга» оставалась не уязвимой. Не давая артиллеристам возможности точного прицеливания, самоходка двигалась зигзагообразно. Позади нее, строем, неторопливо двигалась стая хищников, ведомая озверевшим «Тигром», жаждущих крови.
Железный монстр, выкрашенный в серо-зеленый камуфляж, грохоча мотором, все ближе и ближе, приближался к позиции артиллеристов. Комбат Седиков видел, как «Штуга» двигалась прямо на него. Расстояние быстро сокращалось. До позиции оставались считанные метры.
Девяносто… У орудия, «на  корточках» и пригнувшись, суетился расчет. Восемьдесят… Лейтенант Седиков услышал, как звонко клацнул казенник. Этот знакомый ему звук он умел хорошо различать сквозь любой шум боя. Это значило - снаряд в стволе. Следующим делом должен последовать выстрел. Семьдесят…
- Огонь! - скомандовал Седиков, но выстрела не последовало. «Может, он так скомандовал, что не услышали его?».
Шестьдесят…У прицела, прижавшись лицом к манжете, сидел наводчик, молодой ефрейтор из вчерашнего пополнения.
Пятьдесят… «Давай, давай, родный!»
Сорок…
- Огонь!
Нет выстрела. «Что он там копается? Почему не стреляет?». Лейтенант обернулся на орудие. «А, черт!» Ефрейтора будто хватил паралич. Вцепившись руками в моховики наводки, и не в силах совладать с ними, его лихорадочно трясло. Лицо исказила безумная гримаса, а в глазах витал страх.
Тридцать… Монстр приближался. Жерлом своего ствола чудовище смотрело прямо на «сорокопятку». Вот-вот сейчас шандарахнет. И тогда, что называется, «пиши - пропало». Промедление смерти подобно. Седиков метнулся к орудию.
- Уйди, на хрен! – что есть дури крикнул он в ухо наводчику. Тот будто не слышал. Внезапный нервный срыв крепко охватил бойца.
«Тресь!» - удар лейтенанта пришелся наводчику в плечо, заставив его отлететь в сторону.
Двадцать… Лейтенант нащупал танк в перекрестье прицела, и со всей силы, ударил по затвору. Пушка послушно выстрелила. Вырвавшийся из нее снаряд угодил в поворотную часть башни, повернув ее от удара несколько в сторону. Танк стал.
- Заряжай! – скомандовал лейтенант.
Заряжающий окинул дверцу казенника. Стреляная гильза, шипя и кувыркаясь, уткнулась в землю. В орудие вскочил новый снаряд. Дверца казенника закрылась, издав знакомый металлический звук.
На башне танка открылся люк и из него наружу вылез танкист. Седиков дернул за затвор. Выстрел! Болванка ударила в броню, проламывая крупповскую сталь. От удара танкист вскинул руками и скатился оземь.
Теперь что происходило впереди, не было видно. Поверженный танк закрывал собой весь обзор. Но и «сорокопятка» была закрыта от врага. С какой стороны скорей было ожидать врага, оставалось. Седиков видел как слева, один за другим, выстрелили два орудия его батареи. Наводчиком ближнего орудия был Сашка Колчев. Из орловских парней. Хороший артиллерист. Потом перед ними грохнул взрыв. Еще взрыв и еще. Пласт перекопанной земли столбом взнеся вверх. Взрывная волна раскидала людей в разные стороны, от «сорокопятки» осталась груда искореженного метала.
- Гад! – лейтенант с досады ударил кулаком по казеннику.
Танк мог появиться из-за подбитой самоходки с минуты на минуту. Довернуть ствол орудия влево мешал бруствер.
- Орудие влево! - что есть дури заорал Седиков, и всем своим весом налег на колесо. Двое из расчета тут же потянули за станины.
В считанные секунды орудие развернули в направлении врага.
- Бронебойный! – скомандовал Седиков.
Никто не придал значение тому, почему их командир так сказал, когда и само собой было ясным, что  по танкам били только такими. Клац! Затвор открылся. В ствол влетел снаряд. Клац! Закрылся затвор. Казалось, что тут эти секунды? Никуда уже враг не спрячется. Но промедленье было смерти подобно. Внезапно вынырнув из-под подбитой самоходки,  фашист оказался от артиллериста совсем близко.
«Сорокопятка» выстрелила. От полученного нокаутирующего удара танк стал. Снаряд угодил ему в ведомый каток, сбив с него гусеницу. Едва успели перезарядить орудие, как внезапно из танка ударил пулемет. Пули пулемета били по бронещиту «сорокопятки», фонтанируя, втыкались в землю. Позади себя Седиков услышал, как кто-то из расчета вскрикнул. Лейтенант поймал танк в перекрестие прицела и снова дернул затвор. Орудие послушно выстрелило. В этот раз снаряд ударил в разрез башни, разорвал топливопровод и танк полыхнул огнем. В воздухе пахнуло сгоревшей солярой. Лейтенант обернулся. Заряжающий орудия катался по земле, закрыв лицо руками, сквозь пальцы вниз по вороту сбегала кровь. Молодой парень, тот, кого он саданул в плечо, суетился возле раненого с перевязочным пакетом, силясь оказать хоть какую-то помощь. Несколько в стороне от них навзничь бездыханно лежал второй номер расчета. Осколок угодил ему в нижнюю челюсть, обезобразив лицо оскалом вывернутых зубов.
Бой нарастал. Весь обзор слева застилал черный стелющийся дым из подбитого танка. За разрывами снарядов было четко не распознать, но Седиков слышал, как там по-прежнему стреляло крайнее орудие батареи.
- Товарищ комбат, танки справа заходят! – растеряно сообщил молодой боец, сменивший заряжающего.
Лейтенант навел бинокль. Два «Панцеркампваффена» и «Штуга» двигались в обхват их позиции.
- Старшина, ближе… еще ближе… главное только выжди… - произнес Седиков, словно старшина мог его слышать. Танки уверено продолжали движение, заходя на них справа все дальше и дальше.
Через минуту все для них было кончено. Внезапно один за одним раздались выстрелы «сорокопяток» старшины Забавникова. Одновременно зашлись огнем «Штуга» и «Панцеркампваффен». Третий танк остановился, словно опешив от неожиданности. Повернулся, выстрелил, стал медленно отползать, пытаясь спрятаться подбитую самоходку.
Седиков не увидел, как артиллеристы расправились с третьим танком. Взрыв снаряда раздался совсем рядом от орудия. Взрывная волна, напалм, комья полетевшей во все стороны земли. Мгновенно в его глазах потемнело. Не сразу он понял, что с ним произошло, и не заметил, как немецкий осколок сбил фаланги пальцев на левой руке. Ему показалось, что бой остановился. Он перестал слышать разрывы снарядов. Казалось, что уши и глаза набились песком.Сосновый лесок сзади трещал от черно-красного пламени.
Рядом с подбитым танком, заволоченным чернящим дымом, стоял тяжелый «Тигр». Монстр. Чудовище. Минотавр. Исчадие ада. Или как там тебя еще. Фашист.
«Тигр» начал водить стволом. Седиков видел, как танк целился на его орудие. На мгновенье ствол остановился и стал опускаться вниз. «Крестит, падла».
- Ло-ожись! – крикнул что есть силы Седиков, и упал между станин, зажал голову руками.
Грянул выстрел. Тепловой удар пронесся над «сорокопяткой», оторвав от нее кусок бронещита, и тут же сразу позади орудия раздался взрыв.
Лейтенант поднялся на ноги, шагнул к прицелу, начал наводить орудие. Поймал врага в перекрестие. Открыл патронник орудия. Ствол был пуст.
- Снаря-яд! - крикнул Седиков. Но в ответ ничего не последовало.
- Снаряд, пашу мать! - прокричал снова и обернулся. Заряжающий лежал в десяти метрах. Его распоротый осколком живот зиял большой рваной раной, из которой свисали человеческие внутренности. Корчась от боли, одной рукой он держался за живот, а второй пытался запихнуть в себя вывалившиеся на землю кишки. Где-то внутри отозвались нотки жалости к мучавшемуся человеку. Слишком молод он еще был, не пожил вовсе. И жизни не видел. Но Смерть не считалась с их возрастом. Всех гребла под гребенку.
- Мама, мамочка… как больно, - простонал раненый, и откинув голову, потерял сознание. Помощь ему была бесполезной: с распоротым брюхом не выживали.
«Все. Теперь один», - пронеслось в мозгу лейтенанта.
Пригибаясь почти вдвое, лейтенант направился к месту, куда совсем недавно они с большой аккуратностью складировали боеприпасы. Но там их не было. Снарядные ящики, вернее все то, что от них осталось, валялись разбросанными на несколько метров. На дне небольшой воронки что-то блеснуло. На какое-то время лейтенант напрягся, силясь разглядеть. Это торчал золотистый наконечник кумулятивного снаряда.
В голове стоял монотонный гул. Из правого уха вниз к шее скатилась струйка крови. Обхватив обеими руками снаряд, он сделал шаг к орудию. Орудие было близко, всего лишь в нескольких метрах. Но каждый шаг к нему давался с большим трудом. С трудом удерживая обеими руками снаряд, делая шаг за шагом, Седиков, нес его к орудию.
- Господи Иисусе Христе! Пресвятая Богородица! Силы небесные! Помогите одолеть супостата…
Через смотровое окно бронещита он видел как немецкий танк, изрыгнув струю едкого дыма из фрикционов и повернувшись на гусеницах, начал медленно двигаться в его сторону.
- Отче наш, еже еси на небесех, - вспомнил он слова молитвы. Усилием обеих рук лейтенант вложил снаряд в патронник.
- Да святиться имя твое, да придет царствие твое, – продолжали нашептывать губы, а руки продолжали делать начатое. Седиков с силой вперед дослал снаряд в начало канала ствола.
- Да будет воля твоя, яко на небеси и на земле, - лейтенант лицом припал к манжете прицела.
Железный монстр с белым пятном на башне, выбрасывая из фрикционов струи выхлопных газов сгоревшей соляры, медленно надвигался на «сорокапятку». Казалось, вот-вот он раздавит ее своим многотонным весом.
- Хлеб наш насущий даж нам днесь.
- …И остави  нам долги наша, якоже мы оставляем должником нашим, - левой рукой лейтенант начал вращать маховик наводки, направляя ствол навстречу надвигающемуся монстру. Танк был близко. Настолько, что белое пятно на башне стало различаемо. Белое пятно превратилось в голову матерого тигра в злобном оскале. Словно питавшийся кровью убиенных им людей, с передних клыков тигра капала алая кровь.
- …И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого, - Седиков медленно довернул рукояткой наводку.
- Яко твое есть царство и сила и слава… во имя Отца и Сына и Святого Духа… ныне и присно и вовеки веков!
Седиков перекрестился искалеченной рукой, нащупал ручку затвора и с силой рванул.
- А… гонь!
Сорокапятимиллиметровый кумулятивный снаряд, выточенный в ночную смену ставшими мозолистыми руками женщин и подростков, снаряд, вобравший в себя всю их ненависть к злейшему врагу за потерянных мужей, отцов, матерей, братьев и сестер, впитавший ненависть за разрушенный дом и за отнятое в один миг счастье, этот снаряд, выпущенный из крохотной пушки, с силой ударил в крупповскую броню, прожег ее, и огненным стержнем ворвался нутро Минотавра…
Последнее что он увидел - была огненная вспышка. Она вырвалась из ствола орудия навстречу оскаленному тигру. Едким жаром, будто из печки, обдало лицо лейтенанта. Неведомая сила толкнула его в грудь, но он не услышал боли. Ему показалось, как его ноги легко оторвались от земли, и он полетел. В голове молнией скользнула мысль, что такое с ним уже когда-то случалось, но давно. Очень давно. Наверное, в далеком детстве. Да, так и есть, именно в детстве. Тогда ему часто снился один и тот же сон. Он летит над землей, над разбросанными повсюду мазанками и лесными урочищами. Куда-то далеко уносила сереющая над пригорком высь.
«Я лечу! Смотрите! Я лечу!», - кричал он с высоты. Но никто слышит и не видит его полета. Все заняты своими делами.
А утром, проснувшись, он спешил рассказать об этом своей маме.
«Летаешь во сне - значит растешь, сынок», - каждый раз говорила мама, ласково поглаживая его по русым волоскам.
Только сейчас он не видел как раньше белеющих повсюду изб и зеленеющих лесов, сверкающих золотом куполов церквей и покосившиеся кресты погостов, не видел цветущих лугов и изогнутых у истоках рек, а видел лишь одну землю. Изрезанная траншеями, будто шрамами, она лежала под ним, время от времени, постанывая от невыносимой внутренней боли. Куски раскаленного железа впивались в нее, жалили, пытаясь разорвать на части. Сверху на землю сыпались капли свинцового дождя. Они сыпались отовсюду. Попадали ему на руки и ноги. Но он не чувствовал в них боли. Только во рту резко выступил вкус крови. Постепенно набухала гимнастерка от влаги, а невидимая ноша начинала давила сверху, заставляя все ниже и ниже опускаться  к земле…
Утром следующего дня бойцы похоронной команды собирали на месте боя тела убиенных воинов. На носилках либо без них, тела разорванные, растерзанные осколками, зачастую с оторванными конечностями, похоронщики молча сносили к машине и укладывали рядами в кузов. Никто не досматривал содержимое карманов. Это сделают без них, потом, перед самим их захоронением в общей могиле. Тогда и будут составлять список безвозвратных потерь.
Кто-то поднес к грузовику обгорелое тело немецкого танкиста.
- На кой черт, вы его сюды приволокли!? - возмутился боец, стоявший в кузове.
- Лежал средь наших, не оставлять же его там одного, – ответил пожилой похоронщик, указав головой в сторону от куда его принесли. – Хоть и вражина, а на небесах у Бога все люди едины будут…
- Ладно, кладить его тока отдельно, до того краю. – махнул головой боец в кузове.
На войне существовало негласное правило - могилы для убитых врагов копали пленные, но их сегодня не было, а посему быть немцу захороненным в одной могиле с русскими артиллеристами.
Окровавленного с перебитыми фалангами пальцев Седикова нашли последним, когда грузовик был полностью набит телами погибших. Наполовину присыпанный комьями родной земли, он лежал в нескольких шагах от поверженного «Тигра». В тот день Господь оставил Седикову жизнь. Но осколки разорвавшегося металла навсегда впились в его ноги. Уже после, в военном госпитале, врачи только покачивали головами. Ноги они отстояли, но сила покинула их. Врачи вручили ему костыли:
- Держи свои новые ноги, лейтенант, и ступай с Богом. Война для тебя закончилась.
За подбитые танки лейтенанта Иосифа Седикова наградили. Наградой стала медаль «За боевые заслуги». Время не сохранило ее для нас, потомков. Но из рассказов близких мне людей я наслышан о ней.  Немногие знали, что он верующим был, молитвы знал, но не показывал это. Времена тогда такие были. Верил в Господа Бога, за что, Он и сберег его. Из этой медали он выточил себе крест. Вместо подвеса в ушко продел сапожную нить и всю жизнь так и проносил его.
А что же стало с захороненными боевыми знаменами, обязательно спросит меня внимательный читатель? Если б я мог знать! Вся эта история осталась за таинственным занавесом. Поговаривали, что к поиску знамен приступили с приходом к власти Ю.Андропова. Поиски проходили под строжайшим секретом несколько лет и потому не увенчались успехом. Но не важно, найдены знамена или нет. Главное - в другом. В том, что они в сорок первом, не достались врагу.
Поздней осенью одна тысяча девятьсот девяностого года Седикова не стало.  Спустя год, в честь празднования дня артиллерии, девятнадцатого ноября девяносто первого, я стоял на плацу артиллерийского полка гвардейской Ковровской дивизии. Наш дивизион гаубичных орудий во всем параде был готов пройти торжественным маршем вдоль выстроенных на трибуне командиров. Надраенные бляхи ремней сияли матовым блеском, а в черных бархатных петлицах красовались стволы старинных орудий, подчеркивая нашу принадлежность к этому роду войск.
Я стоял в середине «коробки», краем глаз любуясь своими новенькими погонами младшего сержанта. С того дня в моей памяти четко отложились только две детали.
Первая - это первый крупный снег. Снежинки медленно, как бы украдкой, опускались на наши погоны, на наши шапки и тихонечко ложились на мокрый асфальт. Но тут же медленно таяли у наших ног.
Вторая - это слова, сказанные нашим комполка. Сказанные нам, новоиспеченным младшим командирам, гвардейцам артиллеристам.
- Артиллеристы, знайте! Если пехота - царица полей, то артиллерия - бог войны! И помните, что без артиллерии, пехота кровью умоется! В суровые годы Великой Отечественной войны наши гвардейцы-артиллеристы развеяли напыщенную славу бравых немецких парней из панцерваффе, чьи железные катки прокатились по Бельгии, Франции, Польше! Это они стояли в первой линии обороны на Курской дуге, и в один день шагнувшие в бессмертие! Залпы их орудий были началом любого сражения и ознаменованием Великой Победы! Гвардейцы, будьте достойны своих предков!
Пройдут годы. Унесется в прошлое молодость. Уйдут последние ветераны. Но Святой День Девятое мая останется Навсегда.
И в это день, не сбившейся толпой, а торжественным строем пройдет свой путь Бессмерный Полк. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч бойцов и офицеров со своих фотографий прошлых военных лет будут смотреть на своих родившихся потомков. А из середины колонны посмотрит на нас близкая моему сердцу фотография с начертанной под ней надписью:

Седиков Иосиф Андреевич
    1906-1990
лейтенант

С Днем Победы, тебя, прадед!

май 2015 года