Начало войны 41-го года рассказ подростка

ГЛАВА  1.  Война
      «Эй, Жирный!  Айда  купаться!» -  кричит  из  табунка  ребятишек  белёсый  тощий  шкет, по  прозвищу  Седой.. Со  ступенек  террасы  деревенского  дома  Пушковых  поднялся  курносый  плотный  мальчик  лет  12-и  с  миловидным  личиком.  Он  “жирный”  разве  что  в  глазах  этих  мальчишек, прожаренных, высушенных  на  деревенской  вольнице. Непохожий  на  них  мальчик - московский  дачник.  В  честь  отца  назвали  его  Георгием, а  чтобы  не  путать,  домашние  Юрой  кличут, а  бабушка - Егоркой.  Вот  уж третий  год проводит  Егорка  целое  лето  на  подмосковной  волюшке  в  деревне  Федюково,  километрах  в  пяти  от  знаменитых  Ленинских  Горок. Родители  снимают  месяца  на  четыре  комнату  с  террасой  в  доме  крестьян  Пушковых.  И  до  самой  школы  носится  Егорка  с  деревенскими  ребятишками  и  дачниками  по  зелёным  просторам. 
   Вот  и  окрик  Седого  заставил  встрепенуться    дремавшего  на  ступеньках  мальчика,   и, едва  бросив  на  бегу:  «Башка,  я  на  речку!» -  уже   мчится  вслед   за  ребятами.               
   Вскоре  ребячья  компания  во  главе  с   Валькой   Бирюковым  вышла  из  деревни   и,  повернув  направо, пошли вдоль  берега небольшой речушки, что перед самой деревней пересекла дорогу на станцию. На  излучине,  где  речка  круто  уходила  опять  к  железной  дороге,  быстрое  течение  вымыло  приличную  чашу.  Тут  и  купались  взрослые  парни.  Валька Бирюков  старше Егорки года  на  два,  он  и  ведёт  свою  ватагу  к  большой  купальне.
   Плавать  по-собачьи  Егорка уже  научился  и  глубины  не  боится.  Да  тут   с  ручками  только  на  середине  разве.  Друг  перед  другом  даже  бахвалятся:  «Смотри-смотри!» - орут  и,  подняв  руки  вверх,  топориком  тонут -  вот-де  как  глубоко.  Особый  шик - красиво  нырнуть,  ещё  и  ногами   лихо  дрыгнуть  над  водой.  Нырять,  как  ребята,  Егорка  не  умеет  и  стоит  в  нерешительности   на  возвышении.  А   Валька  Бирюков  подначивает  грубо:  «Слабо,  Жирный,  слабо!  Пузо  не  отбей!  Гы-гы-гы…» -  смеётся  с  издёвкой.  И   Егорка,  зажмурив  глаза,  срывается  с   приподнятого  берега   и   плюхается   вниз  животом,  даже  обожгло  немножко.  И  всё  же  он  нырнул… нырнул!..
   Накупавшись до посинения,  ребята  выбираются,  красноглазые,  обогреться  на  июньском солнышке,  обсохнуть.  Егорка  чувствует,  давно  уж  к обеду  пора,  но  сказать  ребятам  не  решается. Наконец  Валька  даёт  команду  на  возвращение.
   И  только  в  деревню  вошли,  как  сразу  необычные  выкрики  услышали:  «Война!.. Война!..»  Так  всколыхнуло  ребят  это  волнующее  известие…  Кто-то  даже “ура” закричал.  Егорка  тоже  обрадовался:  настоящую  войну  увидит;  это  не  то,  что  “пу-пу-пу”  из  деревянных  пистолетиков.  Ребячья  стайка  тут  же  рассыпалась: все  помчались   “счастливую” весть  родным  принести.
   Егорка  с  хозяйским  сынишкой,  по  прозвищу  “Аминя”,  тоже  припустились  домой.  Маленький  Толька, вечно  путающийся  в  ногах  у  взрослых  ребят,  приотстал  немного,  и  Егорка  первым  врывается  в  палисадник  с  радостным  воплем:  «Ба-шка! Ма!.. Война!..  Уже  война  началась!..»   Бабушка,  выбежавшая  на  крик,  так  и  присела  на  ступеньку  террасы. «Батюшки-святы!.. Спаси  нас  и   помилуй,  Матерь  Божия!  Пресвятая  Богородица!.. -  крестясь,  взмолилась  она  и  вдруг  ухо  прижала: - Ой-ой!..  Стреляет!..  Ой,  Царица  Небесная!..  Ой!..»  Ребятишки  за  животики  схватились:  «Ха-ха-ха-ха, - даже  скорчились  от  хохота. -  Бабушка  стреляет…  Ха-ха-ха, -  давясь  от  смеха,  выкрикивает  Егорка. -  Всех   немцев  поубивает…  ха-ха-ха-ха…». Насилу  успокоились  под   бабушкины  причитания:  «Горе-то  какое,  а  они  радуются, глупенькие. Прости  им, Господи, прегрешения  невольные».  А  ребята,  довольные  произведённым  впечатлением,    побежали   другие  дома  будоражить.
   В  последующие  дни  ничего  особенного  не  случилось.  Разве  что  незаметно  исчезли  соседи-дачники.  Их  отъезд  Егорка  воспринял  равнодушно - так, мимолётное  знакомство.  Были  и  нет.  Играть  есть  с  кем - Маша, Тоська, Валька  Седая, пацаны.  И  Егорка  снова  погрузился  в  радужный  ребячий  мир. Лишь  краем  уха  слышал  тревожные  разговоры  взрослых,  а  для  него   шли  обычные  дачные  дни. 
   И  вдруг  деревню  всколыхнул  пронзительный  гул  набата.  Мгновенно невероятный слух  пронёсся:  немцы  десант  выбросили  поблизости.  И  вот  сбегаются  мужики  с  вилами,  лопатами,  иные  с  вёдрами - думали  пожар.  Так  и  бросились  с  этим  “оружием”  фрицев  ловить. Ребятня - за  ними.  Егорка  в  азарте  побежал  было,  но  за  деревней  отстал.  Он  помнил, какой  выговор  получил  от  мамы,  когда  в  прошлом  году  помчался  с  ребятами  на  пожар  в  Калиновке.  Зрелище  грандиозное:  к  горящим  избам  и   близко  не  подойдёшь - такой  жар  палит;  народ  отчаянно  соседние  избы  спасти  пытается.  Гул,  треск,  вихри  пламени,  искр,  панические  крики…  Впечатление  небывалое!..  Зато  и  взбучку  дома  получил  соответствующую.  Вот  и  не  решается  любопытный  мальчишка  уйти  без  спроса.
   А  деревенское  “ополчение”  вернулось  ни  с  чем:  далеко,  говорят,  да  и  переловили  всех,  слышали.  Долго  ещё  судачили  об  этом,  и  напряжённое  ожидание  новых  бед  так  и  повисло  с  тех  пор  над  деревней.  Война-то, видно,  не  за  горами.
   Вскоре  горячее  дыхание  её  почувствовали  совсем  близко..  В  тот  солнечный  июльский  день  Егорка  с  несколькими  товарищами  играл  в  чижа   около  дома  Пушковых.  Вдруг  негромкий  рокот  самолёта  привлёк  внимание  мальчишек. Увидеть   самолёт,  да  ещё  так  близко – радость  для  ребятишек  великая.  Бросили  игру, задрав  головы,  несутся  по  оврагу  за  четырёхкрылой  стрекозой  с  красными  звёздами. А  она  летит  низко,  неспешно;  пилот  хорошо  виден. Пацаны  орут,  руками  машут.  Егорка  не  отстаёт, успевает ещё и маленького Тольку поддеть:  «Самолёт  летит,  мотор  работает.  Там   Аминя  сидит,  картошку  лопает».  Толька  и  ухом  не  повёл,  мчится  за  аэропланом, кричит звонко:  «Дяденька-лётчик!..  Дяденька-лётчик!..  Я  тебя  вижу!..  Ви-и-жу…».  Cпоткнувшись,  пашет  носом  траву,  отплёвываясь,  вскакивает  и   машет,  машет  ручкой  вслед  улетающей  птице. Для  него  такая  невидаль:  ещё  и  крыльями  дяденька  покачал.
   Проводив  глазами   самолёт,  удаляющийся  к  станции,  ребята  возвращаются  к  игре.  Вдруг  тяжелые  ухающие  взрывы - один…второй… - сотрясают  воздух.  Мальчишки  встрепенулись,  смотрят  в  ту  сторону  настороженно:  что  это?  Но  всё  тихо. «Ты  слышал?.. Слышал?» - спрашивают друг друга с недоумением.  Прислушиваются:   ничего  особенного.  Пофантазировав,  снова  принимаются  за  игру.
  А  по  деревне  уже  слух  бежит:  немец  на  нашем  самолёте  две  бомбы  на  мост  сбросил:  хотел,  гад!   движение  поездов  с  войсками  сорвать.  Да  промахнулся.  В  стадо   коров  угодил.  Каких  разорвало,  остальные  в  лес  подались - дня  три  потом  искали  скотину
   Только  улеглись  страсти,  как  ребята  новую  разожгли.  Отправились  гурьбой  купаться  во  главе  с  Валькой  Бирюковым.  К  большой  купальне,  конечно.    Сразу  бултых,  бултых  с  берега.  Поныряли  немного  и  греться  на  берег  скорее.  Заметили:  со  стороны  Яковлева  приближается  полем  мужчина  какой-то.  Высокий,  прямой,  шагает  широко,  уверенно.  «Ну  как  водичка?» -  спросил  с  ходу. - «Ничего,  тёплая», -  ответили  ребята  вразнобой.  «Мокрая», -  сострил  Валька  тихо.  Незнакомец  всем  обликом  своим  вызывал  невольную  робость.
   -  Это  хорошо, -  протянул  тот  в  раздумье. -  Ну,  а   какое  настроение  в  деревне?  Что  про  войну  говорят?
   Странный  разговор  какой-то:  ребята  не  знают,  что  и  сказать.  Один  Бирюков  выскочил:  «А  чё!..  Как  вжарим  фрицам!  Сразу  жопами  задёргают».  Незнакомец  усмехнулся.
   -  А  ты  хоть  знаешь,  герой,  какая  сила  сюда  идёт?  Гитлер  только  недавно  к  власти  пришёл,  а  за  семь  лет  такую  армию  создал!  Столько  танков,  самолётов  у  него!   Нет  равных  этим  войскам!  Вон  сколько  стран  победил.
   Он  начал  перечислять  завоёванные  немцами  государства   Названия  эти  мало  что  говорили  деревенским  ребятишкам,  но  никто  из  них  не  отважился  возразить  странному  рассказчику.
   -  А  ты  говоришь,  “вжарим”.  Поняли,  какая  сила  у  немцев?  Да  через  месяц  они  здесь  вот  будут.  Сами  увидите.  Так  и  передайте  своим  родителям - через  месяц  в  вашей  деревне  будут.  Пусть  ждут  и  не  боятся.  Гитлер  крестьян  не  трогает. Только  порядок  наведёт.  Вот  и  расскажите,  что  я  вам  говорил.  И  не  забудьте:  через  месяц.  Договорились,  хорошо?  Ну,  бегите,   а  я  искупаюсь,  пожалуй.
   Ребята  поспешили  уйти  от  странного  дядьки;  чуть  отойдя, припустились  во  всю  прыть,  выкрикивая  возбуждённо:  «Шпиён  энто, пацаны!..», «Ясно  дело!»,  «Слыхали, что  болтает, гад?»,  «Надо  брать  его,  фашиста  проклятого!»
   С  такой  страстью  обрушили на  деревню  свою  тайну,  так  взволнованно,    перебивая  друг  друга,  пересказывали  невероятные  слова  чужака,  что  несколько  мужиков  и  парней,  оказавшихся  дома,  поспешили,  вооружившись  кольями,  к  недалёкой  купальне.  Вернулись  раздосадованные,  ругая  пацанов  за  дурацкую  трепотню - на  реке  никого  не  было.  Но  ребята  точно  знали:  немецкого  лазутчика  упустили.  Эх,  надо  было  проследить  за  ним.  Прошляпили!               
   В  августе  слухи  поползли  тревожные,  да  и события  посыпались  одно  за  другим… Взрослым стало  и  вовсе  не  до  ребятишек,  и  те  ошалело  носятся  повсюду,  приключения  ищут.  А  поздно  вечером  забираются  в  палисаднике  Пушковых  под тополя,  истории  страшные  рассказывают,  глупости  всякие -  кто  во  что  горазд.
   -  Заходит  в  трамвай  женщина, -  таинственным  шёпотом  начинает  Маша. -  Глаза  чёрные,  волосы  чёрные… -  Все  наклонились  к  рассказчице,  у  Егорки  даже  холодок  по  спине  пробежал,  запахнулся  плотнее  в  осеннее  пальтишко. -  Подошла  чёрная  женщина, - продолжает  Маша, -  к  дамочке  одной,  встала  боком  и  сумочку  у  неё  открывать  начала - тихо-тихо  так.  А  тут  кондукторша: «Ваши  билеты,  гражданочка!» Дамочка  глядь:  сумочка  открыта!..  Как  заорёт:  «Караул!..  Ограбили!.. Это  она!..  Больше  некому!..»  И  хвать  чернявую  за  руку.  Кондукторша  к  воровке:  «А  ну  откройте  ваш  ридикюль!»  Воровка  открывает  сумку,  а  там…  -  Все  замерли  в  нетерпеливом  ожидании  чего-то  необыкновенного.  Маша  нарочно  медлит,  нагнетая  напряжение,  и  вдруг  выпалила: -  А  там - рак!   А  кто  слушает,  тот -  дурак!  Ха-ха-ха»,  -  залилась,  довольная.
   От  неожиданности  все  глупо  смотрят  на  обманщицу,  потом  прыснули:  «Ха-ха-ха…  Тоська - дура!..» -  «Ты  сам…  ха-ха-ха…  Юрец-дурец!»
   Егорке  так  понравилась  дурилка,  что  на  другой  день  бабушке  с  мамой   стал  рассказывать.  Видит,  заинтересовались.  Особенно  бабушка,  она  страсть  как  любит  такую  хронику.  В  Москве  всегда  просит  внука  происшествия  в  газете  прочитать  ей.  Но  когда  дурилка  кончилась,  мама   рассердилась:  “Юра,  как  можешь  так  со  взрослыми?!  Не  смей  больше!  И  откуда  только  мусора  этого  набираешься?”  Егорушка  разочарован:  ну  вот,  такую  мировецкую  шутку  не  поняла.   Недовольный  вышел  за  калитку.  И  тут  же  забыл  все  огорчения  свои:  с  неба,  как  снег,  сыпались,  кружась,  маленькие  листочки,  и  где-то  высоко  слышался  удаляющийся  рокот  самолёта.  Маша,  Тоська  с  братом  бегают,  ловят планирующие  бумажки.  Егорка  тоже  ловить  стал.  «Откуда  это?» -  спрашивает  у  Маши.  Та  в  небо  тычет:  «Ероплан». 
   Стали  рассматривать  странные  листки:  немецкие  генералы  в  ряд  стоят,  улыбаются;  один  шагнул  вперёд и  жмёт  руку  советскому  солдату  в  длинной  шинели.  Написано  ниже,  что  это  сын  Сталина  Яков  сдался  в  плен.  И  призыв:  следуйте  этому  примеру.  Егорка  сразу  понял:  дурилка,  как  про  рака.  И  потерял  всякий  интерес  к  этому  вранью.  Да  и  имена - Сталин,  тем  более,  Яков - не  очень-то  и  значимы  для  мальчишки.  Другое  дело  Щорс,  Чапаев,  Котовский,  Ленин.  А  про  Сталина  и  фильмов-то  нет.
   Куда  интереснее  посмотреть,  как  “щель”  роют  за  домом.  Туда  и  помчались  с  Машей  на  звук  пилы.  Машин  отец  с  мужиками  спиливал  ель.  Семь  красавиц  стояло  привычно  за  домом  справа,  отделяя  живой  изгородью  от  соседского  дома.  Сколько  помнил  Егорка,  заколоченный  дом  пустовал.  Для  мальчика  его  словно  и  не  было.  Но    в  это  лето  оттуда  стала  вдруг  приходить  симпатичная  девочка,  Варя.  Она  ровесница  Маше,  но  Егору  очень  приглянулась,  хоть и  постарше.  Простая  такая,  доступная,  в  их  компанию  влилась,  словно  всегда   была  тут.  Егорке нравилось,  что  она  позволяет  ему  повелевать  собой. Уединятся  девчонки  за  домом,  разлягутся  вольно  на  травке,  а  Егорка  подойдёт  и  под  удивлённые  взгляды  подружек  усядется  по-хозяйски  Варе  на  спину.  Та  терпит - видно,  нравится.   Егорка  толком  и  не  знал  ничего  про  эту девочку.  То  ли  у  родственников  живёт,  то  ли  в  няньках  у  чужих.    Замечал  только,  что  Варя  постоянно  по  делам  убегает.  С  сожалением   провожает  взглядом  мелькающее  за  елями  цветастое  платьице.
   И  вот  теперь  эти  ели  пилят.  Смотреть,  как  с  треском  и  словно  бы  вздохом  тяжким  рушится  дерево  интересно  и  немножко  грустно -  сразу  непривычно  голо  становится,  опилки  кругом,  еловые  лапы  валяются  в  беспорядке.
    - А  ну,  ребята,  берегись!  Дуйте  к  избе!  -  крикнул  дядя Миша, сваливая  багром  спиленную  ель.
   Подошедшая  хозяйка  стала  помогать  мужу  сучья  обрубать.  Тут  и  ребятам  работа  нашлась:  еловые  лапы  в  кучу  стаскивают.  Егор  доволен,  что  в  таком  важном  деле  участвует,  старается  во  всю.  Это  же  они  убежище  строят  от  бомб.   За  каждой  избой  такие  “щели” роют  хозяева.  Егорка   насмотрелся  уже.  И  столько  новых  слов  наслышался:  щель,  накат,  бомбоубежище,  фугас,  зажигалка  термитная.
   Дня  через  два  от  елей  одни  пеньки  остались.  Как  сиротливо  стало  без  зелёной  изгороди.  Голые  стволы  распилили  на  брёвна  и  накатали  их  поперёк  длинной  ямы;  сверху  землёй,  дёрном  накрыли - убежище  готово.  Осталось  лавки  соорудить  внутри.  Дети  путаются  в  ногах  у  взрослых и,  конечно,  первыми  скатываются  туда  по  нескольким  ступенькам.  В  землянке  прохладно,  сыро,  пахнет  затхлым.  Душно,  давит  темнота.  Егорке  стало  не  по  себе,  и  он  пробкой  выскакивает  наружу.  За   ним,  жмуря  глаза,  вылезают   и  Маша,  Тоська,  Аминя.     Стоящие  поблизости  мужики  покуривают,  толкуя  о  прочности  настила,  о  возможных  бомбёжках.  По  скупым  фразам  можно  понять,  что  они  не  верят  в  необходимость  своего  сооружения:  «Не,  немца  сюды  не  пустют», - пыхнув      козьей  ножкой,  уверенно  заявил  сосед. - «Знамо,  к  Москве  рази  можно», -  соглашается  дядя  Миша,  Машин  отец. -  «А  нам  шо?  Коли  велять,  мы  завсегда, - итожит разговор  родственник  Пушковых,  помогавший  строить  временное убежище. - Пущай  стоить  на  всякий  случай».
   И  случилось.  В  один  из  поздних  вечеров  уходящего  лета  Егорка  с  подружками  собрались,  как  всегда,  в  палисаднике  Пушковых.  Расселись  вокруг  старенького  дощатого  стола  в  уютном  уголочке  под  тополями.  В  предвкушении  долгих  рассказов  про  ведьм,  домовых,  чертей  оделись  все  потеплее. И  так  запомнилось  Егорке  старенькое  пальтишко  Машино,  ворсистое,    с  тигровыми  полосами.  Егорка  даже  погладил  его  как  зверька.  Маша  отвела    руку:  она  уже   девушка  и  детских  ласк  не  понимает.
   Прохладно.  На  горизонте  полыхают  зарницы.  Таинственная  тишина,  усиливаемая  неясными  ночными  шорохами,  далёким  брёхом  собаки,  поглощает ребячий  шёпот.  Егорка  поплотнее  запахнулся  в  тёплое  осеннее  пальто,  чутко  вслушивается.
   И  вдруг  взорвал  тишину  тревожный  гул  набата.  Кто-то  колотил  железнодорожный  буфер,  висящий  на  сломанной  ветле  на  той  стороне  оврага.  И  тут  же  испуганные  оклики  родителей:  «Юра!  Где  ты?» -  «Маша!  Толька!  Скорее  сюды!..»   Ребячью  компанию  как  вихрем  смело.
   Все  сгрудились  около  “щели”,  готовые  нырнуть  туда  при  первой  же  опасности. А  бабушка  Егорки,  поминутно  охая  и  поминая  всех  святых,  спустилась  в  убежище  заранее.
   Напряжённая  тишина.  И  тут   издалека,  откуда-то  сверху,  прорезал  её  угрожающе  низкий  гул  летящих  самолётов.  Грозный  рокот  нарастает… нарастает… пригибает  всех  к  земле…  И  вот  уже   невидимые  самолёты  уходят  в  сторону  Москвы.  И  сразу  вспыхивают  прожекторы;  их  длинные  лучи  забегали  по  всему  небу,  обшаривают  его,  перекрещиваются,  расходятся.  Послышалось  отдалённое  уханье  зениток;  видны  всплески  разрывов,  строчки  трассирующих  пуль.  То  затухают,  то  снова  вспарывают  темноту.  Жутко  и  красиво.  Вот  она  война – рядом.
   Неожиданно  световой  столб  уткнулся  в  серебристую  точку и  повёл,  повёл… Тут  же  с  десяток  лучей  метнулись  к  ней,  взяли  в  клещи,  не  отпускают.  «Ага!  Попался!» -  ликует  Егорка.  Оживились  и  остальные  зрители. Зенитки  заухали  чаще,  яростней;  всплески  огня  вокруг  самолёта…  А  он  вдруг  исчез - словно  провалился  куда.  И  прожекторные  лучи  отчаянно  заплясали  по  небу  в  поисках  беглеца.
   Вдруг  где-то  поблизости   оглушительно  бабахнула  пушка,  даже  земля  вздрогнула.  Высокая  вспышка  словно  бы  над  головами.  И  тут  же  треск,  грохот  обрушился  на  прижавшуюся  к  “щели”  кучку  зачарованных  людей;  засвистели, завыли  осколки,  рассыпались  по  крыше  железным  горохом.  Взрослые  вмиг  очнулись  от  завораживающего  зрелища  и,  подталкивая  детей,  буквально  скатились  в  спасительную  яму.
   Полумрак;  горящая  свечка  едва  выхватывает  испуганные  хмурые  лица.  Стрельба  доносится  глухо,  но  земля  вздрагивает,  осыпаясь  со  стен  крошками. При  каждом  сотрясении  сидящие  невольно  горбятся,  втягивают  головы.  От  переживаний  бабушка  Настя  захотела  на  двор,  протиснулась  к  выходу  и  на  четвереньках  выползла  по  ступенькам  наверх.  И  в  этот  момент  как  ухнуло  поблизости,  такой  грохот  обрушился,  будто  зенитка  прямо  в  саду  выстрелила. Бабушка,  взывая  к  Богородице,  прямо  кулём  свалилась  в  спасительную  “щель”,  даже  не  успев  поднять  панталоны.  Егорке  и  стыдно  за  неё,  и  смешно.  И  чего  она  трусит?  Сам  он  так  и  рвется  посмотреть  на  сражение -  самое  же  интересное  пропускает!  И  мама  то  и  дело  одёргивает  непоседливого  сына.
   Едва  смолкла  канонада  и  воцарилась  непривычная  тишина,  как  Егорка  выскочил  одним  из  первых.   Из  кустов  сада  двинулась  к  нему  высокая  хромающая  фигура.  Это  двоюродный  брат  Вова.  Ему  уже  восемнадцать,  в  убежище  не  загонишь. Шёпотом  начал  живописать,  какие  страхи  пережил,  когда  осколки  посыпались. «Совсем  рядом  шлёпались;  один  возле  ноги - во!»   Он  разжимает  кулак  и  показывает  Юре  страшную  находку.  Тот  осторожно  трогает  пальцем  маленький  кусочек  металла,   с  острыми  рваными  краями.  Егорке  завидно:  Вову  чуть  не  убило,  он  герой,  а    тут  торчи  в  яме,  ничего  и  не  увидел.  Вскоре  таких  сувениров  войны  у  всех  пацанов  полно  будет,  но  Вовин  первый  осколок  казался   таким  драгоценным,  желанным.       
   Уже   глубокая  ночь,  но  возбуждённые  пережитым,  не  расходятся.  Все  сгрудились  кучкой,  в  сторону  Москвы  смотрят: там  полыхает  багровое  зарево, словно  заря  кровавая.  «Неужто  Москва  горит?..» - тревожно  шепчет  бабушка  Настя  и  крестится.  Все  молчат  угнетённо,  думая  о  том  же.  Позже  узнали,  что  это  пригородные  деревни  горели.  Плотный  заслон  не  пропустил  самолёты  к  Москве,  и  немцы  сбрасывали  фугасные  и  зажигательные бомбы,  где  попало.
   После  той  памятной  ночи  налёты  случались  часто.  Но  в  деревне  уже  привыкли,  что  самолёты  пролетают  мимо,  и  в  щели  не  прятались.  Только  однажды  перепугались  ужасно,  когда  один  из  самолётов  с  угрожающим  рёвом  начал  кружить  над  деревней  и  осветительную  ракету  сбросил.  Светло-светло  стало  вдруг. Ослепительный  сгусток  голубоватого  огня  опускается  медленно  на  парашюте,  а  над  ним  грозный  гул  нарастает…  Вот-вот  бомбой  сейчас  грохнет.  Все  бросились  к  спасительному  убежищу.  Но  гул   всё  дальше…  дальше…  А  ракета  ещё  долго  заливала  деревню  ослепительным  светом,  и  Егорка  с  ребятами,  задрав  головы,  всё   следили,  как  она  догорает,  рассыпаясь  множеством   светлячков.  И   такая  темень  чёрная  накрыла  сразу   всё  кругом.   
   В  один  из  поздних  вечеров  приехал  Жорж,  Егорка  бросился  к  отцу,  прижался.  Вышли  встречать  и  мама  с  бабушкой.  Новостей  московских  ждут  с  нетерпением - как  там  на  Полянке?
    - Дайте  дух  перевести.  Пока  ворох  вестей  тащил  к  вам,  запарился  совсем, - шутит  Жорж,  передавая  Оле  сумку  с  продуктами. - Ну  что  вам  рассказать, - начал  он,  войдя  со  всеми  в  комнату. - На  нашей  Полянке  и  в  центре  всё  на  месте,  всё  по-старому - и  театры,  и  кино,  магазины  работают.  И  вообще,  я  думаю,  война  долго  не  продлится - уверен. 
   Однако  дальнейший  рассказ  его   совсем  не  вяжется  с  его  бодрыми  заверениями.   Окна  в  домах  полосками  бумаги  крест  на  крест  заклеены,  а  изнутри  одеялами  завешаны - светомаскировка.  По  вечерам  дворник  проверяет,  не  просвечивает  ли  огонёк  у  кого,  ругается.  Во  дворах  ящики  с  песком  появились  для  тушения  зажигалок;  при  домуправлении  организованы  курсы  по  правилам  тушения.  На  крышах   жильцы  дежурят  по  ночам.  На  чердаках  тоже  посты  наблюдения  организованы.  А  на  Павелецком  вокзале  тревога  его  застала.  Такая  паника  поднялась…  Побросав  узлы,  сумки,  чемоданы  все  бросились  в  убежище.
    - Как  ветром  всех  сдуло, - рассказывает  Жорж  весело. - Я  один  бродил  среди  этого  брошенного  табора - бери,  что  хочешь.  А  налёта  так  и  не  было.  А  может,  не  допустили  немца.  Но  отдельные  самолёты  всё  же  прорываются.  На  Якиманке,  слышал,  школу  разбомбили,  а  под  ней  убежище.  Были  жертвы.
    - Ой! - всполошилась  Оля. - Там  же  поблизости,  в  Земсковом  переулке,  Ольга  Петровна  живёт  с  сёстрами. - Егорка  часто  бывал с  мамой  у  её  подруги,  и  понимал  мамину  тревогу.
    - Не  волнуйся,  Олёк,  я  уверен, - Жорж  старается   успокоить  женщин, - все живы-здоровы.  На  Полянке  трамваи  ходят,  троллейбусы,  как  всегда  магазины  торгуют. Да,  кстати, я  вот  колбаски  захватил,  бульонные  кубики,  чтобы  вам  с  супами  тут  не  возиться.  Все  будет  хорошо,  прекрасная  маркиза,  всё  хорошо! - пропел  он  мягким  своим  баритоном  и  подытожил  с  улыбкой: - «А  месяца  через  три   замирятся  вояки.  Не-пре-мен-но,  милые  мои.  Вот  увидите, - в  тоне  его  лёгкая  ирония  и  беспечная  уверенность  в  несерьёзности  этой  войны.
               
ГЛАВА  2  Конец  дачной  жизни.  Москва.
 Да  и  впрямь  как-то  не  верится,  что  привычный  уклад  может  вдруг  рухнуть. И  деревенская  жизнь  бежит  себе  по  накатанной  колее.  Местные  с  утра  на  полях  или  по  хозяйству  хлопочут;  дачники,  кто  остался,  живут  своим  миром.
  Грибная  пора  подошла.  Егорке  не  терпится  в  лес  скорее,  а   не  получается,  сколько  ни  просит  маму: она  не  любительница  грибов,  с  папой  разве,  а  тот  из  Москвы   вырваться   никак  не  может.  Бабушка  тоже   одна  не  хочет.  Говорит,  ноги  болят. 
   -  А  ты  с  Толей  сходи, -  разрешила  наконец  Оля,  устав  от  приставаний. -  Только  далеко  не  заходите.  Хорошо?
   И  вот  утречком   Егорка  с  маленьким    Аминем  отправились  в  лес. В  мелком  осиннике  пахнет  сыростью,  листом;  невысокая  трава  не  скрывает  лесного  наста.  Егорка  так  и  шарит  глазами  вокруг – должны  быть  грибы,  чувствует.  Вот  же…  вот  же  он,  красавец!  Красной  шапочкой  из-под  листка  выглядывает.  Егорка,  как  привык  с  папой,  тут  же  хвалится  радостно: «Нашёл!  Нашёл!..  У,  какой!..»  Надо  бы  посмотреть  вокруг,  а  он  замер,  любуется.  Тут  Аминя  и  подскочил  на  крик:  «И  я!..  И  я  нашёл!  Вот  ещё,  ещё!..»  Он   быстренько  обегал  всё  вокруг,  находя  всё  новые  грибочки.  Егорку  такое  зло  взяло:  это  же  его  место!.. «И  чего  припёрся ?  Кто  тебя  звал?» -  ворчит  обиженно,  понимая  в  душе,  что  сам  виноват,  Толька  тут  не  при  чём.  Одному  надо  было в  лес  идти.  Сколько  тогда  грибов  набрал,  даже  и  не  запомнил. Лишь  ярким  пятном  всплывает  в  памяти  та  обидная  неудача.
    Конец  августа.  Погода  тёплая,  солнечная.   Близости   осени   почти   не  видно. Ярки  ковром  зеленеет  умытая  трава;  блестят  на  солнце  не  тронутые  желтизной  листья;  и  только  пышные   георгины   на   клумбе   да   краснеющие  в саду  яблоки  обозначают  конец  лета.
   Жоржу  удалось  сегодня  вырваться  из  Москвы  пораньше.  Его  в  эту  пору  не  ждали   и  встречать  не  пошли.  А  Егорка  так  любил  походы  на  станцию,  минуты  радостного  ожидания,  прелесть  встречи,  обратный  путь  с  папочкой.  Все  ребячьи  новости  сразу  выкладывал  ему  взахлёб.  Хорошо-то  как!..
   На  этот  раз  не  получилось.  Зато  папа  обрадовал  его  обещанием  рыбалки:         
   -  Давай-ка  завтра - да  на  Пахру  с  тобой.  А?   Как  ты,  сын?  Самый  сезон  сейчас.
   -  Пойдём,  пап!..  Пойдём!  -  восторженно  подхватывает  маленький рыбак и бросается  к  отцу  с  объятиями.
   -  Ну,  вот  и  славно.  Принеси-ка  баночку, -  поручает  тот, -  да   червячков  запаси  побольше.  А  я  переоденусь  сейчас  и  подойду.
   Егорка  пулей  выскакивает  в  палисадник,  достаёт  из-под  крыльца  червянку  и  бегом  к  помойной  яме  на  задворках.  Червей  там!..  Потом  снастями  занялись.
   Ранним  утречком,  вооружившись  удочками,  тронулись  в  путь.  В  руке  у  Жоржа  молочный  бидон  покачивается,  на  плече   длинное  берёзовое  удилище  колышется;  Егорка  сумочку  с  едой  несёт  и  баночку  с  червями  в  узелке,  лёгкий  хлыстик  свой  ореховый  на  плечо  водрузил,  как  отец.   Шагают  рыбаки.
   Солнышко  взошло  недавно  и  сквозь  утреннюю  дымку  светит  тускло,  не  греет.  Свежий  ветерок   заползает  за  шиворот,  и  Егорка  ёжится.  Белёсая  от  обильной  росы  трава  придаёт  лугу  дремотный  вид.  Кругом  ни  души.
   -  Пап,  расскажи,  каких  рыб ловил,  -  просит  Егорка.
   -  Каких  рыб,  говоришь? -  произнес  тот  в  раздумье. -  Вот  в  Галиции,  когда  служил  там  в  Первую  империалистическую,  славно  порыбачил. Такие щуки  попадались – не  поверишь.  -  Он  отставил  в  сторону  руку  с  бидоном.
    -  А  ты  разве  воевал? -  удивился  сын.
    -  Ну,  как  тебе  сказать?.. Я в санитарных частях служил. Непосредственно в боях  не  участвовал,  но  всякое  случалось.
  За  разговорами  дорога  бежит  незаметно.  Вон  и  Яковлево   виднеется  уже  на  пригорке  справа.  Теперь  рукой  подать.
  Река  безлюдна.  Лёгкий  парок  поднимается  с  поверхности  и  тут  же  тает. Цвиркают   невидимые  пташки,  трещат  кузнечики,  но  эти  слабые  звуки  только  подчёркивают   речную  пустынность.  Егорка  уже  охвачен  азартом,  он  жадно  вдыхает  волнующие  запахи  осоки,  ира,  прибрежных  трав,  речную  сырость…Вглядываясь  в  таинственную  глубину,  горит  нетерпением, подрагивает  даже,  как  резвый  рысак  перед  стартом.  А  Жорж  не  спешит. Оставив  снасти  на  высоком  берегу, он  спускается  в   ложбинку,  подыскивая  удобное  и  заманчивое  место.  Нашёл.  Берег  здесь  низкий,  в  редкой  осоке  прогалина.
   -  Иди  сюда, -  зовёт  сына, - тут  забрасывать  удобно.  Удочку  мою  прихвати    и   остальное.
   Егорка  мигом  скатывается  вниз,  спешит  удочку  размотать, червяка  скорее  нацепить…  И  вот  уже   круглый  поплавочек  его,  с  красной  шапочкой,  весело покачивается   недалеко  от  границы  речной  травы.  Вот  и  папа,  махнув  слева  длинным  своим  удилищем,  положил  пробочный  поплавок  на  воду - раза  в  два   подальше.  Егорке  даже  завидно:  конечно,  там  лучше  будет  ловиться.
   Но,  к  радости  рыбачка,  первым  дёрнулся  ближний  поплавок.   «Смотри-смотри!» -  шепнул  папа.  Но  Егорка  и  сам  уже  присел  к  удилищу  накрыл  его  ладонью, впился  глазами  в  оживший  поплавок. А  тот  качнулся  снова,  поплыл  в  сторону.  Егорка  весь  напрягся,  вытянулся  струной,  даже  подбородок  повёл  за  поплавком.  “Ну  же!..  Ну!..” -  понукает  внутренне.  И  словно  по  его  команде, поплавок  уходит  в  глубину.  Рыбачок  распрямился  пружиной,  дёрнул  удочку и,  чувствуя  непривычную  тяжесть,  начал  стремительно  тянуть  вверх,  так  что  тоненькое  удилище   серпом  изогнулось.  Из  воды  вылетела  приличная  рыбина  и  увесисто  шлёпнулась   у   мальчика  за  спиной,  бьётся  в  траве.  Егорка  падает  на  свою  добычу,  прижимает  к  земле,  хватает  судорожно.  «Пап,  смотри,  окунь  какой!..» -  кричит  восторженно. -  «Хорош!  Хорош!.. -  разделяет  тот  радость  сына. -  Я  же  говорил,  будет  клёв.  Август - это  тебе  не  июль.  Только  ты  не  кричи - рыбу  распугаешь.  И  не  дёргай  так  сильно,  плавно  тяни,  а  то  леску  оборвёшь», -  поучает  он  сына.  Но  Егорке  не  до  учений:  бежит  скорее  к  бидону  и,  наполнив  его  водой,  пускает  туда  красавца  окуня.  Таких  еще  ни  разу  не  ловил - в  две  его  ладошки,  пожалуй.  А  на  федюковской  речушке  Битце  одна  мелочь  попадалась - никакого  сравнения.
  Егорка  спешит  забросить  снова,   вдруг  ещё  повезёт. Долго  ждать  не  пришлось. Сначала у  Жоржа  поплавок  окунулся  уверенно  пару  раз  и  тут  же  пошёл  вниз.  Юра   с  азартом  следит,  как  папа  подсёк  коротко  и начал  неспешно выводить  рыбину.  Вот  уже  окунь повис  над  берегом,  и  папа  ловит  его  рукой.  Егорка  так  рад.   Ой!..  Сам-то  чуть  не  прозевал:  его  красненький  поплавок  и  не  виден  уже.  Бросился  стремглав  к  удочке.  Ага!..  Есть!
   И  пошло.  Окунь  за  окунем,  словно  они  только  и  ждали  очередного  заброса.  И  все  один  к  одному.  Такая  радость  для  мальчишки!    Но  он  уже  не  дёргает  остервенело,  как  сначала,  а  подсекает  аккуратно  и  тянет  потихонечку  на  мель.  И  только  у  берега   поднимает  сопротивляющуюся  рыбину   из  воды   и  опускает  на  землю.  Сноровисто  отцепляет  и - скорее  к  бидону. Тот   уже  полон,  но  азарт  не  отпускает  рыбаков, и  они  весело,  с  прибаутками  всё  ловят  и  ловят  радужных  красавцев,  словно  впрок  запасаются  редкостными  впечатлениями.
   Солнце  поднялось  уже  довольно  высоко,  когда  Жорж  наконец  спохватился:
   - Ой-ой,  сын!..  Нас  уже  заждались,  наверно,  к  обеду.  Всё,  собираемся!  Хватит.  И  так  мы,  Юрочка,  с  тобой  больше  двух  десятков  натаскали  приличных  рыбин.  Спасибо  Пахре,  порадовала!
  Егорке  жаль  покидать  такое  расчудесное  место.  И  он  всё  оглядывается,  словно  хочет вобрать  в  себя,  запечатлеть  получше  благодатную  картину:  зелёный  берег,  колеблющуюся  осоку  и  водную  гладь,  подмигивающую  ему  солнечными  бликами. Радостное  возбуждение  долго  ещё  не  покидает  впечатлительного  мальчика,  и он  вновь  и  вновь  вспоминает  яркие  эпизоды  незабываемой  рыбалки.  Жорж  доволен  не  меньше  сына.  Делясь  впечатлениями,  шагают   бодро.  И  не  ведают,  что  это  был  прощальный  подарок  последнего  в  их  жизни  золотого  деревенского   лета.   
   Через  несколько  дней  родители  засобирались   в  Москву.  Егорка   допоздна  на  улице  и  не  вникает  в  заботы  старших.  Он  привык  уже,  что  в  это  время  они  всегда  уезжали  с   бабушкой  в  город - ему   в  школу  пора.  Расставаться  с  деревенской  свободой,  подружками  немножко  жаль, но  в  Москве  тоже  друзья,  дворовые  игры,  кино…  И  переход   из  дачной  жизни  в  городскую   был   для  него  очень  прост  всегда.
   Дорожка  к  станции  идёт  через  огуречное  поле;  оно  уже  убрано,  и  сторожа  нет.  Но  на  грядках  много  ещё   огурцов  осталось.  Большинство - перезрелые  семенные  или  маленькие  крючки  поздние,  но  попадаются  и  ровненьки  красавчики,  зелёные. Егорка  носится  привычно  по  огромному  полю.  С  товарищами  в  июле  украдкой  заскакивали  сюда,  набивая  полную  пазуху.  И  поймал  как-то  воришек  объездчик  на  коне. Спасибо, двоюродный брат тогда выручил. Он как раз только что сошёл с поезда и хромал по огородной тропе к деревне. На  сей  раз  не  надо  боязливо  оглядываться - рви,  сколько  хочешь   Даже   мама  с  бабушкой  соблазнились.  Авоськи две набили пока до станции дошли. Ещё  один  прощальный  подарок памятный.
   Москва  встретила  дачников  как  обычно:  на  19-м  трамвае  доехали  до  полянской  церкви,  от  неё  рукой  подать.   Вот  и  дворик  их  родимый.  Но  как  же  непривычно  смотрит  он  на  приезжих  бумажным  перекрестием  окон,  словно  раны  забинтованы.  Ящики  с  песком  около  ворот.   Всё  будто  нахмурилось,  глядит  сурово,   подозрительно - кто  вы?  откуда?
   В  первый  же  день  Егорка  бросился  товарищей  разыскивать. Нашёл  их  около деревянного  гаража,  что  ещё  прошлым  летом  выстроил  инженер  Покровский. С  крыши  этого  гаража  в  снег  зимой  прыгали,  и  Егорка  так  пузом  приземлился, что  отрыгнул   даже.  Ничего,  зато  дядя   потом  на  мотоцикле  прокатил  его  до  самой  Серпуховки.
   Ребята  сгрудились  с  боку  гаража,  у забора  дощатого,  что  отделял  двор  от  Хвостова  переулка,  и  оживлённо  о  чём-то  толковали.  Непривычно  было  видеть    товарищей  не  в  игре,  как  раньше,  а  такими  вот,  озабоченными.  На  Юру  и  внимания  особого  не  обратили,  словно  и  не  расставались  на  целое  лето. Прислушавшись,  Егорка   не  сразу  и  понял:  ребята  обсуждают,  как  вчера  подозрительного  типа  задержали - чего  он    около  чердаков  ошивается?  «Небось,  местечко  искал,  чтобы  фашистским  лётчикам  подсвечивать   фонариком», - уверенно басит Гришка Кривов. -  «Пацаны,  а  как  он  увернуться  хотел  от  нас!» -  возбуждённо  вспоминает  Борька  Маврин. - «А  я  ему  ножку  подставил - аж  спотыкнулся!» -  хвастается  атаманистый  Шурка  Коньков.  Ребята  уже  переросли  его,  но  он  всё  ещё   первым  хочет  быть. - «Да  шо  твоя  ножка?..» -  осадил  его   Серёжка   Любимов.  Он  помладше, но уже вымахал куда выше Шурки.
    Между  тем  ребята  всё  продолжали  выяснять,  кто  заставил  сопротивляющегося  дядьку  пойти  с  ними  в  домуправление.  А  там,  проверив  документы,  мужчину  отпустили:  он,  оказывается,  проверяющий  по   пожарной  защите.  Но  ребят  похвалили,  велели  продолжать  свои  важные  наблюдения.   Они  теперь  расшибиться  готовы.
  Егорка  хотел  было  рассказать  о  встрече  с  настоящим  шпионом,  но  слушать  его  не  стали:  у  ребят  хватает  своих  новостей.    А  Егорка  в  их  жизнь  не  вошёл  ещё  и,  почувствовав  себя  среди  них  чужим,    ушёл  в  детскую  библиотеку.  Вообще-то  он  уже  перечитал  там  все    книги,  и  его  перевели  во  взрослую,  что  занимала  верхний  этаж  соседнего  дома.  Но  весной,  зайдя  по  старой  памяти  в  детский  читальный  зал,  наткнулся  там  на  смешную  книжицу - “Приключения  капитана  Врунгеля”.  Оторваться  не  мог. А  дочитать  не    успел  тогда,  на  дачу  уехал. Вот и решил, пока учёбы нет дочитать интересну книжку.
   А  вскоре  ошеломляющая  новость  и  вовсе  отдалила  его  от  дворовых  товарищей.  Числа  3-го  сентября  неожиданно  появился  на  Полянке  дядя  Лёва. Егорка  как  раз  сидел  дома  за  книгой,  поскольку  занятия  в  школе  так    и  не  начались  почему-то.  Гостю,  как  и  всегда,  очень  обрадовался.  Но  удивлён: дядя  Лёва  никогда  раньше  не  заходил  к  ним.  Встречались  обычно  в  Выставочном  переулке  у  бабушки  Эммы,  когда   братья  приезжали  мамочку  свою  навестить - “Mutterchen”,  как  ласково  называли  её. 
   Двух папиных братьев Егорка и не помнит: дядя Отя в каком-то лагере живёт в Воркуте, дядя Паня в Берлине почему-то. А вот  дядю  Лёву  он  знал  хорошо  и  сразу  бросился  к  нему  с  объятиями.   И  очень  был  недоволен,  что  мама  увела  гостя  в  другую  комнату  и  стала  о  чём-то  шептаться  с  ним.  Войти  туда   Егорке  не  разрешили.  Гость  тут  же  и  ушёл  спешно.  На  недоумение  сына  ответила  коротко:  «Его,  Юрочка,  в  Сибирь  эвакуируют. Приходил  с   папой  попрощаться - завтра   уезжает».    Егорка    и  забыл  бы  мимолётный  эпизод - подумаешь,   Сибирь,  туда  вон  и  Чук  с  Геком   в  книжке  Гайдара   к  папе  ездили.  Однако  новые    необычайные    события  обострили  внимание,  заставили  задуматься.
   Дней  через  шесть   прибежала  заплаканная  тётя  Лина. 
   -  Олечка! -  запричитала  прямо  с  порога. -  Меня  в  Казахстан  высылают!.. Могут  и  Вову,  а  как  он   без  ноги  там?.. Написал  заявление,  что  он  русский,  живёт  самостоятельно,  работает. К  тому  же  инвалид,  комсомолец.  Велели  справки  принести  обо  всём.   Обещали  разобраться.  Как  думаете,  Олечка?..  А   я  в  отчаянье,  не  знаю,  что  и  делать…  что  собирать!.. Ведь  в  24  часа  велели…  Завтра  с  утра  уже  машина…-  Она  снова  заплакала.  Оля  принялась  успокаивать  золовку,  пообещала  подъехать  и  помочь  со  сборами.
   -  А  как  вы-то,  Олечка?  -  спросила  тётя  Лина,  успокоившись  немного. -  Впрочем,  у  Жоржа   связи,  обойдётся,  дай  Бог, -  пытается  приободрить  невестку. -  Что  слышно-то?
   - Пока  не  вызывали.  Молчат, - Оля  пожала  плечами. -  Жорж  успокаивает:  мол, всех    эвакуируют,  ничего  страшного,  месяца  через  три  вернёмся.  А  я  боюсь.
   - Да,  ужасно!   Немцев  в  14-и  году  тоже  высылали.  Но  тогда  просто  было:  сели  мы  в  пассажирский  вагон  и,  спасаясь  от  погромов,  уехали  в  родной  нам  Владимир. А  тут  Казахстан - жутко  даже.  Ну,  я  побежала,  столько  собирать  ещё   надо…  Вы  уж,  Олечка,  помогите - жду  вас.  Да,  чуть  не  забыла:  плетёная  корзинка  у  меня  освобождается.  Она  лёгкая,  но  большая,  мне  не  справиться,  а  вам  как  раз  подойдёт,  если  что.  Она  вместительная.  Вова  тогда  привезёт    вам.  Прощайте,  Анастасия  Михайловна,  Юрочка.  Бегу.
   Бабушка  с  внуком  слушали  этот  разговор  молча.  Напоминание  тревожное  о  возможной  разлуке  расстроило  бабушку  так,  что  потекли  слёзы.  Уже  известно,  что  она  остаётся.   Но  как  жить  совершенно  одной?..  Такого  горя  с  ней  ещё  не  было.  Дочку,  внука  словно  от  сердца  отрывает.   Сын  Коля  ушёл  жить  к  жене,  только  год  как  поженились.  Он,   конечно,  навестит,  но  это  не  восполнит  её  ужасной  потери.
   А  Егорка  ошеломлён:  тётя  Лина - немка?!.   Значит,  папа - тоже?.. Только  недавно  горланил  песенку:  «Немец-перец,  колбаса,  тухлая  капуста, съел  мышонка  без  хвоста  и  сказал:  «Как  вкусно».  А  теперь что  же,  он  сам  немец?.. Бросился   к   мамочке:  «Мы  что,  немцы?.. Почему  нас  высылают?  Почему,  мам?»  Голос  мальчика  дрожит  от  обиды.
   -  Видишь  ли, -  начала  осторожно  Оля,  гладя  сына  по  голове, -  твой  дедушка  Августин  и  бабушка  Эмма  приехали  в  Россию  из  Германии.  Они  немцы.  Но  папа  твой  давно  обрусел,  даже  язык  почти  забыл - какой  он  немец?  Но  в  паспорте  указана  немецкая  национальность.  А  так  как  мы  воюем  с  немцами,  то  нас  и … эвакуируют.   Сейчас  ведь  многие  из  Москвы  уезжают.  Ты,  милый,  не  переживай.  Может,  оно  и  к  лучшему:  повезут  организованно,  устроят, а  то  самим,  смотришь,   искать  пришлось  бы - куда?  А  война  кончится,  вернёмся.
   Мама  не  поняла:  не  отъезд   испугал  Егорку,  он  убит  открытием - он  немец.  Как  же  теперь  с  ребятами  держать  себя?   «Мам,  а  бабушка  с  нами - она ведь не немка?   Оля  задумалась:  как  объяснить  сыну  столь  непонятную  для  него  ситуацию?.. 
   -  Ну,  прежде  всего,  бабушка  старенькая,  ей  трудно  будет  и  путь  такой  выдержать,  и  неизвестно  ещё,  в  какие  условия  мы  попадём.  А  здесь  она  всё-таки  дома.  И  соседи  помогут,  если  что,  и Коля  с   Данной.  Да  и  квартира  наша,  вещи  целы  будут.  Понял?  А  то  ведь  и  вернуться  будет  некуда.
   Доверительный  разговор  этот  несколько  успокоил  мальчика.  Но  долго  ещё   смириться  не  мог,  что  немец.  Мама - Богатырёва,  его  даже  во  дворе  все  зовут:  Богатырь  да  Богатырь.  И  вдруг - немец!..       
   В  смятении  убежал  во  двор,  готовый  поделиться  невероятным  открытием. Но  с  кем?  Не  скажешь  ребятам  про  такое.  Нашёл  их  всё  там  же  у  забора,  где  гараж.  Но  теперь  ребятам  не  до  детских  игр.  Они  опять  заняты  пересказами  услышанных  историй  про  немцев,  как  те  фонариками  подсвечивают  с  чердаков  фашистским  лётчикам,  куда  бомбы  бросать.                Егорке  так  неприятно  стало,  и  у  него,  сам  не  знает  как,  вырвалось  вдруг:
   -  Московские  немцы  не  такие,  они  не  станут… -  осёкся.               
   - Ты  чо,  Богатырь,  опупел?! -  набросился  на  него  Гришка  Кривов,  хулиганистый  заводила  дворовой  ребятни.
   -  Да  ты  знаешь!.. -  напустился   и   Борька  Маврин, замахнувшись  даже  кулаком  от  возмущения. -  Немцы  и  подсвечивают!  Ну,  ты  даёшь,  Богатырь!..
   Егорка  промолчал.  Не  мог  же  он  открыться,  что  его  папа  тоже  немец,  а  ведь  не  предатель.  Мальчику  стало  очень  плохо.  Невидимая  стена  отделила  его  от  друзей  прошлых  лет,  и   он   незаметно  ушёл.
   С  этого  дня  он  больше  уже  не  искал  встреч  с  дворовыми  ребятами,  предпочитая  листать  толстый  журнал  “Нива”.  Любил  эту  старинную  книгу  со  множеством  гравюр  и  замечательными  стихами - “Мороз  Красный  Нос”  или  про  атамана  Кудеяра,  про  чумаков…  А  когда  дома  надоедало,  шёл  в  читальный  зал  дочитывать  историю  капитана  Врунгеля.  И  не  успел.    
   Только  проводили  родители  тётю  Лину,  как  через  несколько  дней  вызвали  в  милицию  и  их  с  паспортами.  Вернулись  обескураженные:  никаких  надежд - к  16 сентября надо быть  готовыми,  машина  придёт.  Егорка  уже  привык  к  мысли,  что  их  должны  выслать,  и  слова  родителей  совсем  и  не  задели  его.  Встревожило  другое: разве  найдёт  он  в  Казахстане,  среди  казашек,  себе  подружку,  как  в  Федюково?
   Начались  суматошные  сборы.  Егорка  тоже  было  попытался  игрушки  важные  собрать,  книги,  но  мама  остановила: «Юрочка,  не  надо - лишняя  тяжесть,  а  нам  разрешили  не  более  ста  килограммов.  Лучше  вот  запомни  на  всякий  случай:  твой  табель  об  окончании  четвёртого  класса  я  положу    вот  сюда.  -  Она  подняла  театральную  сумочку.   
     Егорке  так  знакома  эта  милая  вещица,  мама  с ней  и  в  кино  его  водила,   и  в  кукольный  театр. Красивая  кожаная  сумочка  вишнёвого  цвета.  Конечно,  он  запомнил,  куда  спрятала  мама  его  табель  отличника. А  ведь  Анна  Николаевна  сначала  не  верила,  что  он  успевать  будет,  отстав  в  первом  классе  на  целых  два  месяца.
   Тем  временем в руках  у  мамы  уже  появилась  пачка  фотографий,  и  она  раздумывала,  куда  бы  их  сунуть.  Несколько  выскользнуло.  Егорка  поднял.  На  одной  он  прижался  головкой  к  бабушке; белая  рубашечка  на  нём,  поверх  видны  две  серенькие  проймы  от  коротких  детских  штанишек;  бабушка  в  летнем  сером  платье  с  рисунком,  вокруг  шеи  кружевной  воротничок. Другая  фотография – снимок этого  года.  Егорке  как  раз  к  4-у  классу  вельветовый  костюм  сшили,  с  манжетами  ниже  колен – первый  в  его  жизни  подростковый  костюм.  А  весной   всем  противогазы  выдали  на  случай  войны.  Ох, и  наигрались  все  ребята.  А  Егорке  захотелось  ещё  и  сфотографироваться.   Мама  не  возражала,  она  старалась  сохранить  все  значительные  моменты  жизни  сына. Сохранила  даже  золотистые  волосики  его младенческие. 
   -  Олёк!  Ну,  зачем  ты  фотографии-то?  Даже  негатив  вон.  Договорились  же - самое  необходимое. Ведь  месяца  через  три-четыре  вернёмся. А  ты  -  фотографии.   
-  Они,  Жорж,  место  не  займут.  Мало  ли  что, -  возразила  Оля,  отыскивая  глазами,  куда  бы  их
сунуть.
 Наконец положила  среди  мягких  вещей  в  плетёную  корзину - её  вчера  Вова  Ковалевский  привёз  с  Выставочного  переулка.  Корзина  вместительная,  лёгкая,  спасибо  тёте  Лине. По  настоянию  Жоржа,   туда  положили  только  самые  дорогие  вещи: платья,  костюмы,  пальто.  Никаких  домашних  вещей  не  берут,  чтобы  не  перегружать  себя.  И  так  набирается  бог  знает  сколько  всякой  мелочи.  Жорж,  может  быть,  и  прав.
   У  Егорки  какие  вещи:  валенки,  ботиночки,  трое  коротеньких  штанишек  детских,  единственный  костюмчик  вельветовый,  с  чернильным  пятном  уже, да двое пальтишек, осеннее серенькое и  коричневое  зимнее,  перелицованное  из  чьего-то - уж  не  деда  ли?  Единственная  гордость - пыжиковая  шапка,  сшитая  года  три  назад - ребята его “Папаниным” тогда называли. Вот и все вещи.  А  у  взрослых  и  посуда,  и  продукты,  и  постели,  бельё…  «Боже  мой! -  ужасается  Оля. -  А  сколько  еще  нужного  не  собрано…»
   Однако  суетились,  гнали  напрасно:  отъезд  перенесли  на  два  дня. Это  позволило  упаковать  всё  основательней.  А  главное,  успели  с  роднёй  проститься.  Коля  и  рад  бы  проводить,  но  завод  на  военном  положении - не  отпустят.  Таганская  родня  тоже  думает  эвакуироваться,  поэтому  отъезд  Оли  никого  особенно  и  не  удивляет - скоро  и  мы, мол.  Женю  Ковалевского,  к  удивлению  Жоржа,  не  тронули:  спасла  влюблённая  в  него  сокурсница.  Её   сестра-прокурор  как  раз  и  ведала  выселением  немцев  в  Покровском  районе.  Порадовались  и  за  Вову  Ковалевского:  он  отделался  лёгким  испугом.    Будет  эвакуироваться  с  театром  Станиславского,  где    ударником  служит.   
   -  Слава  Богу,  что  Вова  остаётся, -  к  слову  вступила  в  разговор  бабушка. А  то  ведь  и  квартиру-то  некому  сберечь.  Ах,  бедный  страдалец…  Помоги  ему,  Господи!.
   Среди  домашней  неразберихи - коробок,  узлов,  чемоданов,  разбросанных  вещей - она  выглядит  такой  неприкаянной.  Пытается  помочь,  суетится,  но  только  мешает.  И  Оля  просит  её  сесть,  не  волноваться.  Бабушка  робко,  словно  в  гостях,  присаживается  на  краешек  стула  в  уголочке  за  буфетом  и  слезящимися  глазами  жалобно  смотрит  на  хлопоты  дочери.
   На  минутку  заскочил  Коля - предупредить,  что  всё-таки  отпросился  у  начальства,  завтра  проводить  приедет.  Завод  “Динамо”  теперь  военный,  Коля  на  брони  и  пропадает  там  сутками.  «Вздохнуть  некогда, -  пожаловался. -  Ну,  до   завтра».  Прощально  приподнял  Егорку  и  исчез.
    И   вот  19-го  часов  в  десять  утра  послышался  в  узком  проходе  за  их  домом  шум  мотора,  и  к  квартире  №11,  недовольно  урча,  подполз  грузовик.  Шофёр  очень  спешит,  торопит  всех.  С  его  помощью  Жорж  и  приехавший Коля  грузят  тяжёлые  вещи,  Оля  выносит  узлы,  сумки.  И  вот  уже  Егорка,  подсаженный  Колей,  уселся  на  мягкий  узел  и  смотрит  на  бабушку.  Снующие  домочадцы  оттеснили  её  в  глубину  кухни.  Но  вот  наконец  она  смогла  встать  в  дверях  и  так  жалобно  смотрит,  беспомощно,  словно  прощается  навеки…А  тут  ещё  борт  машины  не  закрывается  из-за  распахнутой  двери,  и  шофёр,  раздражённо  прикрикнув  на  бедную  старушку,    резко  закрыл  вход.  Но  бабушка  боязливо  всё  же  приоткрыла  чуть-чуть  дверь  и  в  узкую  щелку  смотрит  затравленно.    И  так  безнадёжно,  так  скорбно… Невероятная  жалость  пронизывает  Егорку…Только  теперь  осознал  он  весь  ужас  разлуки  с  бабушкой -  неотъемлемой  частью всего  существа  его.  Что-то  оборвалось  внутри,  дорогое-дорогое… Родная!.. Милая-милая  бабушка!.. Навёртываются  слёзы.
   Машина  трогается,  ползёт  к  углу  их  дома.  Егорка  машет,  машет  руками… Прощай,  бабушка!..  Прощай  родной  дворик…  Полянка!..  Прощай  золотое  детство!..  Прощай  родина!..  Мальчик  не  говорил  всего  этого,  но чувства,  охватившие   его,   полны  невыразимой  печали.  Так  и  стоит  перед  его  глазами жалобным  укором   выглядывающая  из  дверей  беспомощная  седая  старушка.  Его  ба-буш-ка!..                ( Проверил  14. 07.08. и  03.07. 09 г.)