Бабуля

Милостыня — это проблема выбора, и каждый решает сам, давать или нет. Для духовного человека это не проблема: он не будет долго размышлять, подать несколько монет нищему или очередному проходимцу. Для него это не вопрос — он действует по зову сердца.

А как быть нам, простым смертным? Мы в каждом человеке с протянутой рукой видим подвох, обман или вымогательство.

Помню одного парня у магазина. Я прямо спросил: «Зачем тебе деньги?» Он даже не поморщился, не стал придумывать жалостливую историю. Резко, почти с какой-то злой радостью бросил: «На бухло, папаша, на бухло, врубаешься!» И в этой наглой прямоте было что-то обезоруживающее. Я сделал шаг назад, подбирая слова для ответа. А он уже смотрел мимо меня — на следующего прохожего. Может, просто поспорил с собутыльниками, что легко выпросит деньги у сердобольных.

Так кому же давать деньги, а кому нет? Я не буду отвечать на этот вопрос. Не потому, что не знаю, а потому, что правильного ответа тут нет. Руководствуется этим - твоя совесть, а у каждого она своя. Кто-то подаёт всем подряд и испытывает от этого благоговейную радость. Кто-то — выборочно, к кому душа потянет. Некоторые подают только по праздникам: вроде как положено.

Что касается меня, я подаю редко. И не оттого, что души нет или я какой-то нехристь. Просто я им не верю. Считаю, что давать нужно — к кому душа потянет. У меня есть такие постоянные, к которым я испытываю особую жалость. Каждый раз думаю: «Упаси меня Бог оказаться на их месте». 

Это было давно — лет десять назад. Каждый день я мотался на работу. Путь туда-обратно превратился в рутинную «прогулку»: час туда, час обратно.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и всё это время я двигался на автопилоте.

Бывало, придёшь на работу, а сам думаешь: «Как ты сюда попал?» Вроде бы шёл, вроде бы ехал, а что происходило в пути — не помнишь. Ни светофоров, ни лиц, ни случайных взглядов. Только смутное ощущение движения и усталости.

Вот так и проносится всё мимо: нищие, богатые, женщины, мужчины, жизнь — всё сливалось в сплошную одноликую массу. Выхватить взглядом кого-то и заострить на нём внимание — целое дело. Этому мешала сосредоточенность на самом себе, на своих мыслях: ни до кого нет дела, да и сил не осталось.

Иногда в этой массе мелькала какая-то деталь: вспышка чьих-то слишком внимательных глаз, обрывок чужого разговора, резкий запах духов, слишком вычурная одежда... Но она тут же тонула в общем шуме, как камешек в быстрой воде. Я даже не пытался её удержать. Мне казалось, что если я остановлю взгляд хоть на секунду, весь этот хрупкий автопилот рассыплется. И я просто не дойду до места...

               
Сначала я пробежал мимо неё, потом остановился — «навёл резкость». Ну, бабуля, ну, с ящичком для сборов на церковь. Таких много тогда расплодилось: на каждом углу — и все на церковь. Поди разберись, кто из них мошенник.

Хорошо, а что в этой особенного? Худощавая, в платочке, в кроссовках… Этой деталью она меня и зацепила: в них было что-то упрямое, будто она твёрдо решила, что возраст — это не повод шаркать по асфальту.

Остановился. Почувствовал, что надо подойти. Пошёл. И вдруг понял — глаза. Её необыкновенные глаза заставили обратить на неё внимание. Такие тёплые, добрейшие, в которых, казалось, отражался весь мир.

— Бабуль, на что собираете? — недоверчиво начал я.

— На Храм Иоанна Предтечи в Коломенском… Да, сыночек, на него… Истинным Богом клянусь, всё до копеечки на него.

— Бабуль, ну клясться, предположим, нет никакой нужды. Да тем более Богом. Я и так верю.

Я вытащил из кармана деньги и бросил в ящичек.

— Спаси тебя Господи, сынок, дай Бог тебе здоровья…

— Да ладно вам! Даст… даст, будем надеяться. А вот вы-то как себя чувствуете? Тут же холодно в переходе, сквозняки кругом.

— Я?.. Хорошо. Как чувствовала, так и чувствую. Что мне сдеится? Всё одно… Жизнь она для всех одинакова. Хорошо ты чувствуешь или плохо, ты же в это время живёшь. Так чего спрашивать? Она для всех одна, как ею не верти. Мне, вона, восемьдесят пятый годок пошёл, а умирать не собираюсь.

Она заискивающе посмотрела на меня, будто искала одобрения: мол, видишь, я ещё ничего, я справляюсь.

— Дел-то непомерно… — продолжала она. — Сейчас постою здесь, затем побегу батюшке электрическую плитку покупать — его-то перегорела. Вот дожди с ветром были, они же у нас все провода порвали. Надо будет электриков вызывать, а те прижимистые, бесплатно делать ничего не будут…

Я слушал её и удивлялся: как в этой щупленькой бабульке, которая уже «на ладан дышит», уживается такая воля к жизни. Такое желание что-то делать и делать это постоянно, не думая о том, а что ей за это будет. Это её жизнь, и ничего другого она не знает. Глаза её светились и жили своей отдельной жизнью.

И тут я вдруг понял, что давно не видел таких глаз. В глазах людей вокруг чаще мелькало что-то другое: усталость, какая-то горькая обида, будто мир им задолжал, и теперь они подсчитывают этот долг. «Почему это происходит с нами?» — подумал я, но ответа не было. Сам я часто проваливался в эту вязкую трясину, не понимая, как это происходит и почему. Может, мы просто от жира бесимся? А может, от безделья. Ведь можно, даже делая, умудряться ничего не делать — подменять дело одной показухой.

Распрощавшись с моей собеседницей,хотя мне не хотелось её покидать,  я побрёл дальше. Шёл по улице, не замечая прохожих, а перед глазами всё стояла она: бабулька со светящимися глазами. С ящичком в руках, куда она собирала крохи подаяния на электрическую плитку… И эти её кроссовки, в которых было столько оптимизма, что казалось, они сами несли её вперёд.


                05.2015г)"