Город посреди леса 32

(рукописи, найденные в развалинах)

Дэннер

Я расклеился.
   — Дэннер… не удивляйся, что я разговариваю. Ты ведь слышал о моей сестре?..
Как кораблик картонный.
   — Она жива. И Волейнар кормил ее.
По-моему, это уже перебор для обычного человека. Думайте обо мне все, что захотите...
   — За это я его покрывала. Теперь Волейнара нет, а она сбежала. Она сейчас где-то в городе…
…А я расклеился.
   — Волейнар был, в некотором роде, полезен. Мы держали его при Храме, но не подпускали близко. Он и его Стая чистили окрестные леса…
Должно быть, у меня внутри был некий стержень. Стеклянный такой, но прочный.
   — Он должен был убить Аретейни, но ты успел ее увести до его прихода. Пророчество предвещало беду с ее появлением в Городе…
…А теперь, вот, он сломался. Тресь!.. И осколки впились в сердце.
   — Значит, смерть Аретейни предотвратила бы беду?
Хватит с меня. Слышите, боги?! Слышите вы меня, туман бы вас побрал?! Хватит с меня! Довольно!
   — Нет. Скорее всего, нет. В Пророчестве об этом ничего не сказано. Но Аретейни не должна была здесь появиться. Она – чужая. А патруль уже не в состоянии защищать Город. Делать это придется нам.
   — Что с тобой, Дэннер?
   — Только тронь. Только тронь – и Храму конец. Только тронь – и каждый кирпич в пыль рассыплется, каждый из твоих людей тысячу раз пожалеет, что на свет родился.
   — Убери нож, Дэннер. Я не собираюсь ее убивать. Теперь поздно. Убери нож. Довольно зла. Небо гневается.
Куда там небу до меня. Был человек – остался оборотень. Волейнар, ты бы гордился такой сменой.
   — Надо найти ее. Раненые беззащитны. Представьте себе, что случится, если вампир, столько лет сидевший на голодном пайке, учует кровь.
Ты прикормила оборотня в родном городе. Ты обрекла родную сестру медленно гнить в подвале. Ты молчала не потому, что тебе было больно. Ты молчала – чтобы не выдать себя. И ты, Настоятель. Чужими руками собирался убить беззащитную женщину только за свои предположения, призрачную надежду уберечь старый дом, населенный десятком-другим безумцев.
Почему все так?.. Каким образом друзья обернулись тварями?.. Куда идти?
Не вернуть людей, не спасти город, не воскресить мертвых. Я и сейчас слышу далекие крики, грохот взрывов и звон стали. Бой продолжается. Точнее сказать, бойня. Рвутся как гнилые нитки человеческие жизни, полыхают дома – а я пустое место, ноль без палочки, что я могу сделать один против озверевшей вооруженной толпы? Остается ждать, когда враги доберутся до нас и – держать оборону. До конца, до последнего дыхания – драться. Защищать тех, кто пока еще жив – трех раненых женщин, старика и слишком рано повзрослевшую девочку, девочку, которая совершенно напрасно считает меня почти отцом, потому что настоящий отец ее бросил.
Да, их всех, вы не ослышались. Я буду их защищать. И Лаэрри, и Горислава. Потому что, знаете?.. Что бы они ни сделали – они такого не заслужили.
И хватит меня ненадолго. Но у меня хотя бы есть танк… уже что-то.
В шкафу у Лаэрри нашлась бутылка виски. И очень хорошо, что нашлась: она поможет драться смелее, и не чувствовать боли.
А я все-таки сломался.
Ну, вот. Ты плачешь, а, Дэннер?.. Надо бы где-то записать. Точно, в отчет внесу. Как девчонка. Сижу в сером холодном коридорчике на задворках дома – там, где никто не ходит – сижу в обнимку с бутылкой и задыхаюсь от слез. Мужчины не плачут?.. Иногда слезы текут сами, и им плевать, мужчина ты или женщина. И что мне еще остается делать – пользы от меня никакой.
И вот, что. Нет больше сил. Кончились.
Да и ничего уже больше нет.
Хреновый из меня командир. И совершенно бесполезный патрульный. Никакой защитник. И теперь уже не человек. Одно слово – тварь. Я ничего не могу сделать. Хотя – нет, могу. Влезть в танк, прихватив с собой Горислава с Аретейни и бросив остальных на произвол судьбы. Стрелять в толпу пока заряды не кончатся. Вот только заряды-то у меня не выборочные – отправят в туман и своих, и чужих. И топливо на исходе – Ярополк не пройдет и сотни метров. Бежать в Храм за новым? Не дотащу.
Ни смысла от меня, ни пользы. Бессилие – оно не обжигает, как пишут в книжках. Оно давит, как многотонная толща океанской воды, невыносимо давит, словно ты вдруг оказался на дне.
   — Дэннер?..
Чувствуешь ты меня, что ли?.. Ведьма… ведьмочка… шла бы ты отсюда, не ломала бы себе романтический образ. А то я ж у вас герой непобедимый. А тут на тебе. Не очень-то на отважного спасителя мира похоже, правда?
   — Дэннер… командир…
Вздрогнула, похолодела рука. Чуткие пальцы отвели волосы с лица, но я так и продолжал сидеть, уткнувшись носом в колени.
   — Дэннер… ты…
Она вдруг резко подалась вперед, дернула меня за плечо – думал, сейчас опять в ухо треснет, а она совершенно неожиданно прижала меня к груди, изо всех сил, так, словно хотела не то удержать, не то унять дрожь в руках. Теплая и хрупкая, такая родная, и еще гимнастерка до сих пор хранит запах гари, сырой холод пустого института, железный оттенок крови – моей крови. Я услышал бешеный стук сердца, частое, прерывистое дыхание.
Не знаю, что меня окончательно добило, а только я и сам разревелся в голос, как маленький ребенок. Словно плотину прорвало. Я и забыл давным-давно, каково это – когда слезы душат. Теперь пришлось вспомнить.
   — Дэннер… не надо…
   — А сама?.. – отпарировал я, изо всех сил стараясь взять себя в руки и не поднимая головы от ее плеча. Ласточка уткнулась носом в мои волосы, и голос прозвучал глухо.
   — А я нормально. Просто мне страшно…
   — Удивила. – Я отстранился, наконец, и снова откинулся к стене. Взял бутылку. Слезы все не кончались. Много, наверное, накопилось. Ласточка как-то неуютно сжалась.
   — Ты не понял. Я не подземных боюсь. И не тварей.
   — А кого? – спросил я, прикладываясь к вискарю. Жидкость согрела изнутри. Как огонь… он вначале согревал дома, а теперь убивает… Боги, ну, что я несу…
Она не ответила, качнула головой и устроилась рядышком, опустив голову мне на плечо. И перехватила бутылку. Я отрешенно наблюдал за ней – ни разу не скривилась, как будто простую водицу пьет. Крупными, жадными глотками.
   — Скажи. – Отчего-то это вдруг показалось мне предельно важным. Может, алкоголь успел подействовать, искажая восприятие – да только я должен был узнать. Должен.
   — Неважно, – ничуть не изменившимся голосом ответила Аретейни, а я уперся.
   — Нет, важно.
Она посмотрела на меня и вздохнула.
   — Мне страшно оттого, что ты плачешь. И я не должна была этого говорить. – Ласточка улыбнулась – попытка вышла жалкой и слабой. Но я был ей благодарен хотя бы за попытку. – Так что, ты этого не слышал.
   — Нет, слышал. Поздно. Почему?
   — Потому что… – Она замолчала и снова прижалась ко мне. – Потому что ты всегда всех успокаивал, Дэннер. Ты ведь в самые жуткие моменты улыбался. И это вело нас вперед. Нас всех – ты заставлял верить и не сдаваться. Даже в пыточной камере. Ты под пытками улыбался, разбитыми в кровь губами – но улыбался. А теперь… если даже ты плачешь – значит,  правда, все кончено.
Вот, почему мне страшно. Командир… мой командир… – Голос задрожал и прервался, а тонкие пальцы стиснули мою рубаху.
Я вдруг рассмеялся.
Ласточка испуганно отпрянула, решила, похоже, что я совсем спятил. А мне было и смешно, и стыдно одновременно – подумать только! До чего жалко я, должно быть, сейчас выгляжу! Представьте: я тут сопли распускаю – а она даже не одернула, не пристыдила. Она в меня верит.
Даже теперь, когда я сам в себя не верю.
Предать ее доверие?
Ну уж, нет.
Еще мне не хватало последнее солнце этого мира погасить. Блестящее от слез, серо-стальное солнце в ее глазах…
   — Я в порядке, Ласточка. Просто нервы немного пошаливают. Я в порядке.
   — Правда?..
   — Да чего мне сделается. Отдай бутылку, нам с тобой еще город спасать.

Нэйси

Желтый свет погас так же быстро, как и разгорелся. Мы с Алисой стояли на уводящей в туманные сумерки тропинке, а вокруг плыли в сером тумане темные силуэты деревьев. И никого вокруг не было.
Когда перед глазами растаяли цветные пятна, и стала четко видна картинка, не сговариваясь, мы двинулись вперед.
Это было странно и страшно: ноги не чувствовали под собой опоры, словно мы плыли в зыбком мареве, которое гасило любой звук – и только громко, оглушительно, стучало сердце, а деревья протягивали скрюченные ветви. И пустота: ни людей, ни тварей. Мы молчали, боясь заговорить – и не услышать собственного голоса.
Прошло несколько минут, а может – несколько часов, и тропинка вывела на обширную проплешину в чаще, словно выжженный шрам. А спустя секунду я поняла, что здесь когда-то было озеро – бурая иссушенная земля будто промялась в этом месте, плавно спускаясь вниз, затем столь же полого поднимаясь к дальним деревьям.
Но главное – всю поляну усеяли перья. Перья повсюду – серые, ломаные, окровавленные. Красная кровь стыла на мягком пуху, и, приглядевшись, я различила, что это не перья, а крылья. Вывороченные с мясом, изломанные серые крылья, не очень большие, но и не маленькие. Они могли бы принадлежать животному размером с крупную собаку. Целое озеро мертвых крыльев.
Алиса вцепилась в меня.
   — Не страшно… надо пройти. – Голос задушено сипел. И мы шагнули вперед, крепко держась за руки, погружаясь в перья все глубже с каждым шагом, с мягким хрустом ломая хрупкие кости. Ближе к середине мы проваливались в перья почти по макушку, разгребая руками теплое-неживое, задыхаясь в железистой на вкус красно-серой пыли. Наконец, озеро кончилось, и я ухватилась за первую ветку. Она с хрустом надломилась, и по шершавой коре зазмеились, впитываясь, густые черные струйки. Дерево содрогнулось, и вдруг испустило тяжелый, хриплый, глубинный вздох.
   — Нэйси!.. – зашептала Алиса. – Нэйси, ему больно…
   — И… извини, – пролепетала я, отпрыгивая. Интересно, что бы сказал Дэннер, перебравшись через озеро мертвых крыльев?.. У меня колени подгибались и сердце готово было выпрыгнуть из груди…
Тропинка же выныривала и, как ни в чем не бывало, уводила дальше в чащу.
Алиса выковыривала перья из волос трясущимися руками.
А потом лес вдруг кончился, и под ногами разверзлась пропасть. Неглубокая, метров пятнадцать в глубину, и не очень широкая – мне показалось, сквозь туман просвечивает другой берег. Внизу смутно поблескивал темно-красный поток, отражая от скалистых стен липкий плеск. Тропинка упиралась в добротный деревянный мост из крепкого бруса, и я порадовалась, что хоть не придется лезть в красный поток.
   — Нэйси, а что мы должны делать? – шепотом спросила Алиса, но я и сама не знала, и просто сказала ей:
   — Пошли.
И она согласилась.
Мост метров через тридцать благополучно передал нас обратно нашей тропке. На этом берегу деревья стояли реже, и было светлее. Чуть поодаль на самом краю пропасти виднелась человеческая фигурка.
   — Смотри, человек!
   — Нэйси, нельзя! – Рука Алисы крепко обхватила мое запястье. – Гич ведь говорил, что нельзя с ними разговаривать, помнишь?
Я вырвалась.
   — Конечно, я помню. Но может быть, они подскажут нам хоть что-нибудь, а то насчет того, что мы должны тут делать, Гич ничего не говорил! Я посмотрю.
Алиса съежилась, но решительно вскинула голову, встряхнув отсыревшими волосами.
   — Тогда я с тобой.
Человек не двигался. Подойдя ближе, мы различили, что это мужчина. Под заношенным плащом угадывалась сильная фигура, и, кажется, он держал кого-то на руках, смотрел в лицо, не двигаясь и не отрывая взгляда. Мы подошли вплотную и тут замерли, растерявшись. Заговорить? Но мы даже не знаем, кто он такой. На земле лежала очень старая женщина в истрепанном сером платье, из-под которого виднелись затертые кожаные штаны и сапоги. Лежала неподвижно, словно мертвая, и голова ее покоилась на коленях мужчины.
   — Простите… – решилась, наконец, Алиса. Он поднял голову, оборачиваясь. На плечи упали посеребренные прямые пряди, из-под капюшона пристально глянули чуть раскосые, живые глаза. Абсолютно черные. И – в контраст с полуседыми, будто присыпанными пылью, волосами – красивое, молодое лицо. Капюшон съехал, открывая растрепанный хвост, прихваченный кожаным шнурком, шрамы и заостренные уши.
А мы стояли, не в силах вымолвить ни слова.
Губы разомкнулись, прозвучало едва слышное «да?..»
«Что бы вам ни показалось… что бы они вам ни показали…»
Где ты, Гич?! Почему не пошел с нами?! Ты так нам нужен!..
   — Д-д… Дэннер? – вымолвила я.
Оборотень снова отвернулся от нас, волосы упали на лицо. Он смотрел на женщину.
   — Она спит? – шепотом спросила Алиса. Он не обернулся.
   — Нет. Она мертва.
   — От тварей?..
   — От старости. – Жилистая рука ласково проводит по застывшему лицу покойницы, снимая платок. Алиса сипло вскрикнула, зажав рот ладонью, а я осторожно опустилась на колени, глядя на женщину. Сделалось плохо.
Совсем старая, сморщенная, ввалившиеся щеки, беззубый рот, широко распахнутые выцветшие глаза и все еще густые, ломкие волны седых волос, стянутые в неаккуратный узел. Но я бы все равно узнала ее. Даже старую, даже мертвую.
   — Аретейни?.. Как?..
   — Люди смертны.
   — Нет… – Алиса медленно попятилась. – Это морок. Они живы! Мы-то знаем, что они живы…
   — Вы лучше уходите, – по-прежнему не поднимая головы, проговорил Дэннер. В руке он сжимал нож. Потом вдруг запрокинул голову и – вспорол себе горло.
Кровь ударила темным фонтаном, Алиса взвизгнула, а я зачем-то кинулась к нему, подхватив на руки. И в тот же миг взорвалось, ударило, забило мохнатыми крыльями – в воздух взвилась туча серо-бурых ночных мотыльков, а люди исчезли, распались на десятки насекомых. Они взлетали, описав круг, и тут же падали замертво. Спустя минуту, вся земля вокруг была усеяна мертвыми серыми бабочками.
Никогда не любила этих тварей!
Я вскочила, содрогаясь от омерзения, отмахиваясь, схватила Алису за руку и кинулась прочь, а мотыльки за спиной шелестели, умирая. А потом деревья снова расступились, открывая полянку.
Как ни странно, она сплошь поросла пыльно-серой травой, из которой вы-совывал гладкий бок большой валун. А из-под валуна выбегали ручьи – очень много ручьев. Они разветвлялись, синим хрусталем блестели в траве, и каждый был обрамлен в изумрудную сочную кайму. Морось дрожала в воздухе легкой кисеей. Деревья за поляной густо зеленели.
На валуне, поджав босые ноги, сидела девочка лет пяти. В руках она держала книгу, а длинные темные пряди рассыпались по плечам. На ней было белое платье и шерстяная кофта, с которой кто-то оторвал все пуговицы.
Девочка казалась неопасной, а тропинка все равно шла мимо нее. И мы не сбавили шага.



Дэннер

Оставь ты меня, Ласточка, хотел сказать я, но слова застревали в горле и там царапались наждаком. Я ведь знал, что именно этого и боюсь. Что она согласится – так и скажет: знаешь, а ты ведь прав. Псих несчастный, ну, нафига ты мне нужен? Боялся больше всего на свете. И молчал поэтому.
Каким бы я ни был – а я люблю ее. Всем сердцем люблю. Оно все еще у меня есть – сердце. Ума нет, а сердце, вот, есть. Хоть что-то есть.
И не стою я ни капельки ее жалости и сочувствия.
Хватит ныть, Дэннер. Прекрати.
Я тихонько вышел на задний двор, подошел к колодцу и умылся ледяной водой, смывая остатки недавней истерики. Все, привет, возвращаемся. Легче, конечно, не стало, слезы – та еще пытка. Зато навалилось какое-то равнодушное спокойствие.
Возвращаться в дом не хотелось, да и вообще, хотелось побыть немного в одиночестве, привести в порядок чувства и мысли. Эмоции – результат высшей нервной деятельности, удивительный, по сути, гормональный синтез, свойственный только теплокровным. Прямо сейчас в моей крови происходят сложнейшие химические реакции, подчиняя, управляя моим по-ведением. Ну, не чудо ли?.. Чем расплачивается за это человек? Болью, страхом, тоской. И совсем не жалко – потому что бесценно чувствовать и радость, и счастье, и любовь. За великий дар – высокая цена, справедливо.
Размышляя над планом дальнейших действий, я уселся на край колодца. В детстве мы играли: опускали маленькое зеркальце, так, чтобы отражалась вода в ведре, стараясь поймать солнечный луч. Сопровождалось действо глупой «заклинательной» песенкой:

Солнышко-Солнце, выгляни в оконце,
Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
Чтобы не погасло, чтобы возродилось,
Чтобы людям снова радостно жилось…

«Жилось» – глупость-то какая!.. Дети – мастера абсурдных неологизмов. Но ни одного луча, конечно же, так и не поймалось... В груди вдруг захолодело дурацкое волнение. А вот, что, если?.. Чудо, чудо, ты ведь свершишься, если в тебя поверить? Если крепко поверить, если по-настоящему поверить?..
Ой, ну, какой же ты идиот, Дэннер. Когда же ты повзрослеешь?
Я сунул руку в карман, нащупал магический артефакт – складное карманное зеркальце Ласточки, уж и не помню, как оно у меня оказалось.
   — Солнышко-солнце… выгляни в оконце… – послушно зашептали пересохшие вдруг губы.
Вспыхнуло.
Серебряным бликом ударило по глазам, я инстинктивно отшатнулся и выронил зеркало. Оно, сверкнув напоследок, булькнуло в колодец. Я спохватился и принялся с мысленной руганью торопливо вертеть ручку. К моему величайшему счастью, зеркало упало аккурат в ведро. Ухватив его мгновенно занемевшими пальцами, я сунул девичью необходимость обратно в карман.
Что это было?..
До боли в глазах всматриваясь в обыкновенно-серое небо, я так ничего и не увидел. Только определил скорый дождь.
   — Ты что здесь делаешь? – Лидия, хромая, подошла и опустилась на посеребренную временем скамеечку.
   — Колдую, – почти честно ответил я. С ее приходом ощущение чуда как-то развеялось, померкло. – Как ты, Лидия?
Она усмехнулась.
   — Скажи еще, что тебя это интересует.
Я отвернулся, зачем-то черпнув из ведра воды ладонью.
   — Спрашиваю из вежливости.
Лидия тряхнула головой.
   — Из вежливости отвечаю, товарищ офицер: все в порядке, раны болят.
   — Значит, и правда, все в порядке. – Это был не сарказм. Иногда инфекция попадает в рану. Иногда человек начинает гнить заживо. Упыри не чувствуют боли.
Да черт бы меня… – Я рад, что ты жива, Лидия. Честно.
   — Я тоже рада, что ты жив.
Помолчали.
   — Она красивая.
Я вздрогнул, но не обернулся. Понял вдруг, что беспокоило: я ждал этого разговора. Все это время – ждал.
Пальцы невольно стиснули маленькое зеркальце в кармане куртки. Может, оно хранило отблеск души Аретейни?.. Так хотелось в это верить.
   — Да. – Я, наконец, поднял голову. – Ты сердишься на меня, Лидия?
Но она вдруг улыбнулась. Светло так и радостно.
   — Нет. Что ты, дурак. Ты береги ее, ладно?
   — Больше жизни… – прошептал я, стараясь справиться с изумлением. Словно гора с плеч свалилась. – Лидия… ты забудь, что я тут наговорил. А только одно хочу узнать: почему? Почему, Лидия?..
Она снова улыбнулась. Провела тонким пальцем по краю скамьи – как не раз проводила по моим губам, точно таким жестом.
   — Однажды я увидела свет в твоих глазах. И я очень не хочу, чтобы он снова погас. Береги ее.
   — Нет во мне никакого света…
   — Брось ты это, Дэннер. Я все равно вижу тебя насквозь.
   — И ничего там интересного, внутренности одни, да?
   — Цинизм, сарказм, фальшивое веселье и напускное равнодушие. А внутри – боль и одиночество, пустота, которую ничем не заполнить, и тебя уже ничто не радует, и она наваливается, затягивает, словно в трясину, особенно вечерами, и хочется выть, но ты стискиваешь зубы и улыбаешься. Улыбаешься потому, что те, кто еще не отвернулся от тебя, испугаются твоего взгляда и уйдут, потому, что им на тебя, по сути, плевать, и никому ты в этом мире не нужен. И выхода нет.
Мне вдруг сделалось страшно. Страшно от ее осознания. Она ведь не обо мне… Боги, она о себе сейчас говорит. И – в то же время – обо мне. Но только не теперь. Да, так было. Было… когда-то. Совсем недавно, еще в начале этой сумасшедшей весны.
   — Не угадала.
   — Пойми. Свой своего всегда узнает.
   — Зачем тебе это? Зачем ты это говоришь?
   — Затем, что хочу тебе помочь.
   — Ты же сама сказала, что я никому не нужен.
   — Это иллюзия.
Иллюзия?.. Кто я для тебя? Кто ты? Кто мы все друг другу – на самом деле?
   — Дэннер. – Холодные пальцы накрыли мою ладонь, и рука вздрогнула от прикосновения. – Не подведи нас. Не подведи ее.
Я, поддавшись, внезапному порыву, обнял ее, а она только расслабилась в моих руках, как-то по-детски доверчиво, и молчала.
   — Ты не такая… – слова растворялись в сыром воздухе торопливым шепотом. – Ты живая, Лидия… живая! Ты помогаешь всем жить, ты мне помогаешь жить!.. И не говори так про себя, – слышишь?! – никогда не говори! Ты – свет, ты – жизнь, ты – надежда. Ты всегда нас спасала…
Она притихла, и не перебивала, не спорила. А слова у меня кончились.
И грянул взрыв.

Совсем рядом – в соседнем квартале.
Я обернулся. В небо уперся черный дымовой столб. Прикинул по расстоянию – горят строительные склады.
   — Чтоб тебя! Не могу больше!
   — Стой! – ухватила меня Лидия, но я вырвался и на всей скорости побежал в дом. Хлоп – дверь, гулкий коридорчик, лестница. Бледная Лаэрри лежала на кровати.
   — Топливо есть?
Она, задыхаясь и кривясь от боли, села.
   — Что, Дэннер?
   — Есть у тебя топливо, или нет?!
   — Для генератора, что ли?
   — Лаэрри, твою мать!..
   — В подвале… Дэннер!
Я, наверное, никогда так быстро не бегал – стены смазывались в скорости. Ах, да, оборотень же…
   — Ты куда?!.. Ты чего?!.. – Ласточка, задыхаясь, стояла наверху, в проеме. Я обернулся.
   — Помоги мне вытащить канистры.
Она, как всегда, оказалась сообразительнее других.
   — Сколько?
   — Все.
Ласточка кинулась помогать. Вдвоем мы распахнули тяжелую дверь – синие канистры стояли ровными рядами. Литров по тридцать, для оборотня – по четыре штуки, для молодой женщины – по одной. Скорее.
Ласточка ухватилась за первую.
   — Куда?
   — Тащи к танку.
Она подпрыгнула.
   — Едем спасать людей?! – В глазах – расплавленная сталь. Как же я ее люблю, боги…
   — Ласточка. – Я сам не заметил, как шагнул навстречу, ухватил за руки. – Родная, мне плевать на любой риск. Я не могу больше сидеть сложа руки, когда люди умирают. Я патрульный, туман бы меня побрал! Не получится на этом топливе – пешком пойду, руками раскидаю тварей. Прости меня!
И она не отговаривала. Опустила взгляд, а когда подняла обратно – глаза сияли, и лицо озаряла улыбка.
   — Я знаю. Тебе не за что извиняться. Я не остановлю – а пойду с тобой. Я горжусь тобой, Дэннер. Умирать – так вместе, и с пользой.
Я, не удержавшись, подхватил ее на руки, закружил, бережно поставил обратно.
   — Тогда идем.

Ярополк обещал попробовать переварить наше угощение. Фыркнул, закашлялся двигатель, адаптировался, заурчал ровнее. Мы с Ласточкой тайком перевели дыхание. Танк тяжело двинулся с места.
   — Впереди вражеский объект, – несколько минут спустя сообщила Аретейни. Объект представлял собою с десяток гомвелей, которые ожесточенно ломились в дом. Дом, в свою очередь, огрызался одиночными выстрелами.
   — Зачистим вручную, – сказал я.
   — Приказываю: остановиться.
   — Прикроешь. – Я подхватил бастард.
   — Удачи, товарищ капитан, – пожелал бортовой компьютер и открыл люк. Ласточка заняла позицию под защитой кабины.
Солнышко-солнце…
Выстрел – крик – труп.
Выгляни в оконце…
Враг падает на окровавленную землю.
Чтобы не погасло…
И вот их меньше вдвое.
Чтобы возродилось…
   — Дэннер, ложись!!
Чтобы людям снова...
Тишина. Улица зачищена.
Радостно жилось…
   — Открывай, Ярополк. Поехали.
Перебивается взревами старенький двигатель – ему не по вкусу такое топливо. Но танк идет. Тяжело, рывками, но – идет. Идет…

Нэйси

При виде нас девочка аккуратно закрыла книгу, подняла голову и улыбнулась.
   — Привет, – сказала она. Голосок звенел хрустальными переливами, будто сливаясь с пением ручьев. Если она и тварь – то явно неопасная тварь. У опасных таких голосов не бывает. Может, подскажет чего?.. Мы затормозили у валуна.
   — Привет, – отозвалась я.
   — Здравствуйте, – вежливо сказала Алиса. Девочка легко спрыгнула на землю – босые ноги потонули в мокрой траве. Странно, теперь она казалась не такой маленькой – чуть помладше Лесли. Белое платье ничуть не отсырело.
   — Откуда живые в Нави?
   — Дело у нас тут. – Лучше не говорить сразу, что мы мир спасаем – а то кто ее знает, эту девочку.
   — Еще бы. Кто ж без дела сюда отправится.
   — А тебя как зовут? – неожиданно спросила Алиса. Девочка сморщила курносый нос и весело тряхнула головой, отчего волосы вдруг вспыхнули темным золотом.
   — Зорька.
   — Странное имя.
   — Я еще маленькая. – Она обошла нас кругом, внимательно разглядывая. – Я только недавно переродилась.
   — Понятно. – Я обернулась назад и – не увидела скрюченных деревьев. Жуткий лес растаял в зеленовато-белой дымке. Только весело журчала вода, отбрасывая золотые блики в малахитовом сумраке.
   — Вы перешли границу. – Девочка смотрела на меня снизу вверх. У нее были большущие лучистые глаза яркой бирюзой. – Вам нужно обратно в Навь?
   — Нет уж, не нужно, – поспешно отказалась Алиса, и я кивнула, подтверждая. – Нам бы дальше по тропинке.
Девочка оживилась.
   — Уже уходите?.. Так быстро?
   — Мы торопимся, – буркнула я. Чего она, интересно?..
Зорька широко улыбнулась, блаженно зажмурившись.
   — Я сегодня добрая, – заявила она. – Дарю подарок. Можете желание загадать.
   — С чего бы вдруг такая щедрость? – насторожилась я. Девочка пожала плечами.
   — Мне скучно, а вы со мной поговорили. За добро добром и отплачу. Только шибко не загадывайте, а то я еще маленькая.
   — Слышали уже, – кивнула я. И, прежде чем Алиса успела открыть рот, попросила: – А можешь дать нам подсказку, как мир спасти? А то мы тут совсем одни, и совершенно не представляем, что делать.
Но девочка покачала головой.
   — Такое мне не по силам. Зато могу маячок повесить, чтобы вы не заблудились, и друзья вас нашли.
   — Давай, – обрадовалась Алиса. Я считала, что заблудиться мы так и так не заблудимся, но Зорька оказалась какой-то слишком уж слабенькой, а дареному коню в зубы трензелем не бьют, как Дэннер иногда говорит. Девочка, наклонившись, ухватила двумя пальцами большую переливчатую каплю росы, покатала на ладони, другой рукой дернула длинный тонкий стебелек, закрутила, и, спустя несколько секунд, протянула Алисе сверкающий хрустальный шарик на зеленом витом шнурке. Бусина вспыхивала и переливалась, словно внутри у нее жил лучик света. Мы уже ничему не удивлялись.
   — Повесь на шею, – велела девочка, и Алиса послушно завязала шнурок. – Ладно, пора мне. – С этими словами Зорька уселась обратно на камень и… заплакала. Тихо и без стонов, но слезы полились такими потоками, каких у обычного человека не бывает. Они сливались на землю, где обращались в новые ручейки.
   — Ого… – пробормотала Алиса. Ручейки весело побежали во все стороны, а волосы у девочки теперь отдавали медной рыжиной. Она задумчиво дернула огненную прядь, не прекращая плакать.
   — Ну, вот и рассвет. Счастливо вам добраться.
   — Нэйси, а почему она плачет? – шепотом спросила Алиса, когда над головой сомкнулись зеленые кроны деревьев, а валун с девочкой остался позади.
   — Да почем мне знать! – рассердилась я. – А впрочем… Дэннер, кажется, сказку рассказывал, когда мы с Лесли были маленькие. Про Белый камень и девушку… только я считала, что он все это придумал… Ладно. Вернемся – спросишь у него.
   — Я-а?.. – слабеньким голосочком пролепетала Алиса. – Я не могу…
   — Давай-давай, – не удержалась я. – Поглядишь поближе на свою вселенскую любовь.
   — Ах, ты!.. Я тебе по секрету сказала…
   — А я его и не выдавала, твой секрет, не психуй…
Идти по зеленому и совсем не пыльному лесу, без крыльев и призраков, было куда приятнее, и дорога будто сделалась легче. Я даже начала верить в успех. Конечно же, мы всех спасем и вернемся в Город – а как же иначе. И будет все по-прежнему. Будем тренироваться, ходить в школу, слушать песни Дэннера по вечерам и пить мятный чай. Алиса будет прятаться, наблюдая за патрульными, Лесли продолжит изобретать новые рецепты имбирного печенья, а ночью я снова буду засыпать под далекий джаз Лаэрри, доносящийся из бара. И Лидия по выходным будет угощать нас газировкой с сиропом. Я, конечно, сдам экзамены и перейду в старшую школу. И Аретейни устроится врачом в госпиталь… они с Дэннером поженятся, Алиса будет плакать, Кондор улыбаться, а я помогу сшить подвенечное платье…
Я так замечталась, что время летело незаметно. Мысли прервало совершенно неожиданное событие: впереди, из-за поворота тропинки, выступил очень знакомый человек.
   — Нашел, слава богам, – выдохнул он, и на этот раз у меня никаких сомнений не возникло в его подлинности.
   — Гич! – обрадовалась Алиса.
   — Найра, – отпарировал Гич. Он выглядел почти как раньше, только босиком и без рубахи. Я увидела несколько татуировок, и еще какие-то узоры и символы краской прямо по коже. Темные волосы рассыпались по плечам, и придерживали их тонкие косы от висков к затылку.
Гич остановился напротив и слегка улыбнулся.
   — Духи скрыли вашу дорогу, зато теперь я вас увидел.
   — Ур-ра-а! – заорала Алиса, кидаясь ему на шею. – Ты пришел! Ты за нами пришел, да?!
Гич обнял ее в ответ.
   — Остынь, найра, за кем же еще. Страшно было?
   — Очень, – призналась я, и Гич рассмеялся.
   — Что же напугало нашу храбрую воительницу? – насмешливо поинтересовался он. Я обиделась.
   — А ты бы сам попробовал!
   — Пробовал, – посерьезнел Гич. – И в самом деле, страшновато. Но вместе веселее, я уверен.
   — А как ты нас нашел? – Я подошла поближе.
   — Кулон. – Гич показал на грудь Алисы, где переливалась бусинка-роса. – Он вас высветил.
   — Ты тоже через люк прошел? – спросила я. Гич, казалось, о чем-то задумался, но, все же, поглядел на меня и ответил:
   — Не через люк, маинганс. У меня другие способы.