Росомаха

   Всю жизнь проживи в тайге, а так тайн её до конца и не узнаешь. Так только - прикоснёшься слегка. И то, если сама тайга тебе это позволит. То, что сейчас расскажу - не со мной было. Но мужикам, тем, кто мне сию байку поведали - верю. Потому как - тайга...               
   Трудно понять человека, который в лесу устаёт. Вот в степи – да, устаёшь быстро, там однообразие на душу давит, а лес он завсегда разный и в каждой разности своя изюминка; в нём даже давно знакомые места зачастую незнакомыми кажутся. И чего только в лесу не случается: и плохого, и хорошего, а то и вовсе диковинного.
   Народ таёжный он ведь тоже разный – ежели бы всё были на одну душу, жизнь была бы серой и скучной, а люди – они не спички в коробочке – один в один, таёжные  люди каждый со своим характером, а то и прибабахом. Тем-то и интересны друг дружке.
   Таежники многое понять и простить могут: и глупость, и трусость, и болтливость, и угрюмость, и жадность, и нелюдимость – в тайге одного не прощают – воровства. Зачастую от злыдня вороватого жизнь людская зависит – а жизнь людская свята.
   В глухомани таёжной деревенька малая стояла, дворов на десять-двенадцать. Почитай в каждой избе охотник, а то и два-три, а где и поболе выходило, семьи-то в старину большие были, детей нарождалось много, как грибов после дождя. Выживали, правда, не все – но всё одно семей меньше чем в семь душ не было. А кормились-то тайгой: и мясо оттуда, и рыба, и птица, и масло ореховое, и мёд, грибы-ягоды, чага, травы на чай да на приправы, да и подлечиться цветы-коренья. Но главное, конечно, охотой жили – били зверьё да шкуры сдавали. Ну, а за шкуры-то, что хошь имели – и припасы и провизию. В той деревне мужичонка жил – особыми талантами не блистал, но и не из последних. По молодости обычным парнем был – весёлым, бесшабашным. Женился, как все. Детей народил. Тогда-то и стали за ним примечать – чем более детей в семье становилось, тем угрюмее и нелюдимее мужик становился и какая-то в ём жадность ненасытная проснулась, всего ему было мало, всё под себя грёб, всем завидовал. И не из самых бедных, а ходил в распоследней рванине, бороду да космы отпустил величины неимоверной, и всегда от него какой-то пропастиной несло.
    По тому самому времени у охотников из капканов да поставух добыча стала пропадать, и лабазы на дальних заимках кто-то стал обворовывать. На зверьё грешили, всё более на росомаху, кругом, где разор был - её следы оставлены. Когда уж почти всех охотников эта беда коснулась, собрались они как-то вечером гуртом, да решать стали, как грабителя прищучить. Одного только мужика того с ними не было – в тайге промышлял.
    Решили на самой дальней заимке засаду устроить; её ещё злыдень не тронул. Под вечер следующего дня и наладились. Восемь мужиков крепких да с собаками окружили ту заимку – мышь не проскочит.
   Двое суток сидели – ни спамши, ни емши, всё на зимовье в пять брёвен глядели, да на лабаз, что на высоких столбах стоял. На утро третьего дня забеспокоились собаки, что у тропы к зимовью сидели: поскуливать стали, брылями подёргивать. Зверя учуяли да не мелкого. Мужики тоже навострились – собаки зря дёргаться не станут.
   По тропе к зимовью шла огромная росомаха. О двух ногах. Прямо как человек.
Только там, где тропа была выбита до земли, вставала на четыре лапы и зачем-то долго топталась на одном месте. Косматая шкура её отливала вороньим крылом. По тёмному-то времени да издали трудно подробности разглядеть, но на спине её вроде горб большой был.
   В тайге чего только не увидишь – но тут, кое-кто из охотников пожалел, что в засаду подался – чертовщиной попахивало. И попахивало крепко – запах какой-то пропастины по свежему утру так и тянулся вдоль тропы, по которой шла странная зверюга. Перед выходом на поляну, где стояло зимовье, зверь остановился. Поднявшись во весь рост, стал оглядывать всё по кругу. Охотникам показалось – углядел он их. Некоторые даже пасти своих собак руками зажали, чтобы те брехать не стали раньше времени. А зверь всё стоял на двух ногах и словно втягивал в себя воздух ноздрями.
   Да видно ничего не учуял.
   Согнувшись, но, так и не опустившись на четыре лапы, воровато оглядываясь, огромная росомаха подошла к лабазу. Вытянувшись, передними лапами обхватила столб, дотянулась до первой перекладины и стала подниматься наверх...
   Из-за высоких гольцов выглянуло краешком рыжее солнце. Тут только обомлевшие охотники поняли – не зверь перед ними – человек. Только разнаряжен странно. К рукам и ногам его приторочены лапы росомашьи, от головы, на спине, шкура её же (видать не первый раз дёванная – от шкуры-то и воняло нестерпимо). Всклоченные волосы на голове и большая борода не давали лица человечьего разглядеть. А на спине грабителя большой мешок приторочен.
    Полузверь, получеловек поднялся на лабазную площадку, сковырнул немудреный запор и скрылся внутри.
    Отойдя от оторопи, мужики окружили лабаз – ждали, когда вор спускаться начнёт. А когда тот из проёма высунулся, опять обомлели – сосед!
    Деваться тому не куда было – не слезет, мужики стояки-брёвна подрубят – вместе с лабазом навернётся. А злости на него у мужиков много накопилось – кое-кто и курки своих ружей взвёл.
   А вот что дальше произошло, каждый из охотников в деревне по-своему рассказывал.
   Грабитель-сосед, поняв, что не уйти, не скрыться, опустил к ногам туго набитый мешок, поднял свою косматую голову к небу и завыл по-волчьи, толи ещё по-каковски; только от воя того у мужиков мурашки по спине побежали, и волосы дыбом встали.
   Через мгновение из тайги, с нескольких сторон разом, а может и из одного места (горы кругом – эхо) – в ответ его вою разнёсся такой же вой! И получеловек заорал каким-то не человечьим голосом: «Изгнанный Шаман! Забери меня, забери! Отслужу! Тенью твоей буду! Забери-и-и…» - и снова из глотки его понёсся нестерпимый вой.
   Видно мольбы его приняты были – мужики явственно услышали грохот большого бубна, звон колокольцев и завывающее песнопение.
   На глазах ошалевших мужиков шкура росомашья стала обтягивать вора, словно вбирая его в себя, лапы врастали в руки и ноги, лицо вытянулось, превращаясь в морду,зубы прорезались клыками…
   На верхней площадке лабаза стояла огромная росомаха, и длинные когти её кромсали и рвали гладь брёвен.
   Первыми рванули от лабаза собаки, затем мужики-охотники.
   Каждый потом говорил, что не он первый побежал, но не суть важно. Очухались они уже в деревне. Кто с ружьем прибежал, а кто и без оного.
   Почитай больше недели вся деревня на запорах сидела, не то, что в тайгу, в нужник по надобности не ходили. Но ничего более интересного не случилось, и потихоньку жизнь опять взяла своё. Мужик-росомаха домой так и не вернулся, жене его с детьми из деревни пришлось уйти, говорят, к родителям своим подалась, да и кто другой после всего её приветит?
   С городу приезжали большие начальники – разобраться хотели, но так ничего и не поняли. Мужикам совет дали – пить меньше. А что сосед пропал, так его медведь в тайге порвал, потому он из лесу-то и не вернулся. Ну а по лабазам да капканам настоящая росомаха промышляла – её мужики из соседней деревни убили, воровство-то и закончилось. О случае этом не трезвонить и людей больших зря не беспокоить.
   Может оно и так – только из восьми мужиков, что у лабаза в засаде были – трое
вообще не пьющие. Староверы они. Им с пьянкой знаться – грех великий.
   А воровства и впрямь больше не было…
 


Рецензии
Есть у меня на примете еще один таежник: http://www.proza.ru/avtor/lecowichok.

Светлана Лёвина   10.03.2017 01:25     Заявить о нарушении
Спасибо за ссылку, Светлана! Побродил по страницам НАСТОЯЩЕГО таёжника! И думаю, что буду заходить к нему часто...)))
С Уважением,

Андрей Растворцев   10.03.2017 08:44   Заявить о нарушении
Отлично! А у меня скоро о нем выйдет статья в группе по рыбалке, ссылочку поставлю на своей страничке в прозе.

Светлана Лёвина   10.03.2017 11:35   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 23 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.