Богами вам еще даны

   Один из лучших переводчиков произведений Пушкина на немецкий язык объезжал Германию с презентацией своей новой книги. Результат захватывающих исследований — издание увесистой биографии поэта - подоспело к юбилею русского гения. Глянцевый, хорошо иллюстрированный плод бессонных ночей не собирался становиться бестселлером в мало интересующейся поэзией и поэтами стране, и профессор Пайль намеревался своими выступлениями немного подзаработать, а также, как любили повторять российские коллеги, «себя показать и на других посмотреть».

   В курортном городке Б. смотреть особенно было не на что. Воды и воды. Кругом старики и больные, цветы в кадках, цветы в горшках, цветы на клумбах, цветы в ящиках на каждом окне. Жители соревнуются, у кого герань гуще и жирнее, приходя в конце концов к единому мнению, что лучше, чем из кладбищенских теплиц, растений не найти. Суеверия - глупости, зато осознание факта, что теми же цветами позже украсят твой последний приют, не лишено приятного смысла.

    Пенять на выбор места для лекции не приходилось. «И сам не молод,- рассуждал писатель, и улыбался, вспоминая строчку из писем Александра Блока, не раз отдыхавшего в Б.: «серые лица среди роз» - вернее не скажешь».

   На разных этапах жизни господин Пайль провел немало времени в Б. и симпатизировал здешним людям и укладу за предсказуемость, как родственнику, которого не выбирают.

   Хозяин книжной лавки господин Боннер, знакомый профессора, высокий пожилой мужчина со шкодливой шкиперской бородкой, совершенно не сочетающейся с вытянутым, лишенном эмоций лицом, снял небольшое помещение на первом этаже виллы постройки начала 20-ого века и за месяц  начал продавать билеты на вечер встречи с известным в определенных кругах литератором. Билеты распродались со скрипом на половину возможного количества мест. Господин Боннер одолжил у русскоговорящего прихода городской синагоги плакат с портретом Пушкина, вставил его в массивную раму и водрузил на столик, покрытый зеленым бархатом.

   В назначенное время явились зрители, средний возраст которых переваливал за шестьдесят пять. Пришедшие одновременно с их хозяевами многочисленные клюки разных фасонов слаженно выбили по каменному мозаичному полу замедленную барабанную дробь. Молодежи и иностранцев в зале не наблюдалось, за исключением русского эмигранта самой заурядной внешности, выделяющегося на фоне прочих зрителей  ощутимо меньшим количеством прожитых лет да, пожалуй, не здешней  широкой расстановкой глаз.

   После вступительного слова общего содержания про высокую оценку деятельности господина Пайля славистами и поклонниками Пушкина, произнесенного господином Боннером, гость привычно пересказал все то, что обычно излагал на подобных выступлениях. Краткое содержание. Пара анекдотов, связанных с работой. Нюансы перевода цитируемых стихотворений.
   Публика внимала литератору сосредоточенно. 

-Ну вот, - думал про себя лектор, пока господин Боннер переключал внимание слушателей на перечисления литературных наград переводчика, - все опять как всегда, никакого понимания в глазах. Сплошная профанация вникания. Сидят, дремлют, кивают, а самим нет никакого дела до русского поэта, и деятельность мою они считают чудачеством, но уважают ученую степень. Я для них вроде декоративной собаки с медалью — породистый и занятный. Скорее бы уж вся эта скукотища закончилась. Могли бы, между прочим, ценить, что я представляю сегодня биографию Пушкина, а не перевод   „Евгения Онегина“ - основной труд моей жизни, по поводу которого я склонен втягиваться в длительные эмоциональные споры и вовсе терять чувство времени.“

   Словно прочитав мысли докладчика, со своего места неожиданно резко вскочил худосочный плешивый старик и, заикаясь от возмущения, выпалил: ”Я тут, господин профессор, прочитал Ваш перевод “Ойгена Онегина” и хочу сказать,- старик перевел дух и звонко стукнул клюкой об пол,  будто посохом,  на манер Морозко, персонажа рождественской русской сказки, - молодой человек – убийца! Он застрелил другого молодого человека, пусть дурака, но его должны судить... А вы с Пушкиным его покрываете!“

   Переводчик воззрился на выступающего с любопытством, поправил на переносице очки и ответил мягко: ”Позвольте, события романа происходили давно. Дуэль в ту пору была событием нередким, а я всего лишь перевел роман, и мне конечно льстит, что вы не только прочитали книгу, но и объединили меня в пару с великим поэтом, и все-таки моя роль скромнее, чем вам кажется”.

   Плешивец продолжил, стоя: ”Но вы же не станете отрицать, что было совершено преступление?! Дуралей Ленский был убит рукой Онегина. Почему же не начался судебный процесс?! Надо было позвать адвоката!”
 
   С места поднялась аккуратненькая старая дама в розовом костюме: ”Я бы позвала полицейского. Недавно у меня перед окном переехали кошку. В машине тоже молодой мужчина сидел, вроде вашего О...как это, ну ладно, вы знаете...Так я тут же позвонила. Жалко номера машины не запомнила...Полицейский...“

   Господин Боннер, на спокойном лице которого наметилось легкое перемещение бровей, не грубо, но решительно перебил даму в розовом: ”Госпожа Пфанкухен, мы сегодня представляем книгу профессора Пайля, и то что вы рассказываете не совсем, так сказать, имеет, отношение к предмету. А почему, кстати, господин Вестернахер, вы называете Ленского дуралеем?

   Возникший было в аудитории интерес к истории про полицейского и кошку, с долей разочарования сполз с лиц зрителей.
   - А потому, что он стишки писал да за совершенно пустой девицей ухаживал! И кто это о женитьбе думает в его-то лета. Может быть, русские из другого материала устроены? Не знаю, но все это кажется мне ненормальным! - заключил оратор с клюкой и сел на место так же резко, как вскочил.

   Одутловатая квадратная старуха с ямочками по всем частям тела, делающими ее похожей на огромного нездорового младенца, подала реплику с места пронзительно высоким голосом: ”У них повышенная температура считается с тридцати семи градусов. То-то наши врачи потешаются, когда русские жалуются, что им с температурой тридцать семь и восемь совсем плохо. Ха-ха-ха!!!”
Толстуха контрастно перешла в низкую тональность.
 - А вот балет у них хороший, - добавила она мрачно.

   Брови господина Боннера окончательно изогнулись коромыслами, а вся аудитория забубнила про балет, температуру и бог знает, про что еще.
У профессора задергался левый глаз и он, неожиданно для самого себя, произнес жалобно: ”Я тоже себя чувствую скверно с температурой выше тридцати семи  и стихи пишу”.

    Произнесенные тихо слова подействовали сильнее крика. Все замолчали и уставились на докладчика, ожидая продолжения. Он взял иницативу в свои руки: ”Евгений Онегин” или, если вам больше нравится, “Ойгин Онегин”, или “Юджин Онегин” - роман в стихах, литературный вымысел автора, и описываемые события происходили еще в те времена, в которые дуэль была делом почти обыденным.”
Докладчик споткнулся на последнем слове фразы, заметив как пергаментная старческая кожа господина Вестернахера внезапно побагровела от приступа ярости. Ехидным тоном, собирая одобрительные кивки зрителей в зале, сердитый господин заявил: "Вот-вот, обыденным! Алекс Пушкин и напоролся на грабли, им самим разложенные! Француз-то его «оппс» и застрелил, а врачей немецких поблизости и не оказалось. Мало того, и француза-то никто не судил, а надо бы... Эх, да еще и не поздно! У него небось родственники во Франции остались. Вы бы, господин Пайль, не книжечки писали, а наняли бы хорошего адвоката, и засудили бы француза. И жену Пушкина. Ишь, красавица выискалась. Видел я ее портрет. Тьфу, смотреть на на что. И в России есть ничего, блондинки..."

   Господин Боннер, отпустивший на волю мимику своего лица, тем самым приведя его в полное соответствие с дурашливой бородкой, в неком оцепенении приволок к столику докладчика стул и притулился рядом с профессором, оперев голову о ладонь точно так, как и господин Пайль.

  Поклонница русского балета неистовствовала: ”А я приветствую дуэли! Защитить честь женщины не всякий сможет. Мужчины в России, я слышала, бьют своих жен, но они же при случае могут за них и постоять. Не так ли, господин Пайль?» Дама смотрела с надеждой.

- Я ничего не знаю про масcовые избиения русских жен их мужьями. Но могу ответить господину Вестернахеру, что Пушкина осматривали после ранения немецкие врачи. Их тогда много было в России. И спасти его они не смогли. Времена были другие.

- Немцы осматривали и не вылечили...- багровый оттенок кожи господина Вестернахера стал быстро бледнеть, -А как фамилии этих врачей, не назовете?
- Шольц, Зандлер, еще как-то, не припомню...Я писал об этом. Купите книгу, прочитайте.

- Ну, по фамилиям так сразу не скажешь, что немцы. Евреи, наверное, сгубили русского поэта, - голос снова набирал силу. Зал насторожился, отпрянул от спорщика и тот сразу оказался в невидимой изоляции.

- Какие же в ту пору врачи-евреи? Бог с Вами, господин, как Вас, Вестернахер? -развеселился вдруг знаток русcкого языка.
- Да уж. Это вы, мил человек, хватили, с евреями-то, - поддержал Пайля Боннер, тоже оживившись, и прибавил тоном массовика-затейника: ”А у меня, дорогие гости, для вас сюрприз! Среди нас соотечественник Пушкина, господин Воронин, он обещал прочитать нам стихи по-русски, чтобы вы услышали, как звучат строки гениального поэта в оригинале.»

   Профессор Пайль с испугом посмотрел на поднимающегося с места молодого человека, надеясь, что тот на счастье ничего не понял из предшествующего диспута. Но тот заговорил на хорошем немецком:”Дорогой господин Пайль. В Москве 6-ого июня я всегда ходил к памятнику Пушкина с цветами, как и многие другие поклонники поэта. К сожалению, теперь у меня нет этой возможности. Сегодня я с удовольствием вручу этот букет роз Вам - героическому(Воронин улыбнулся) переводчику стихов и библиографисту великого русского поэта. Я восхищен Вашим творчеством. Теперь стихи. Не пугайтесь, короткие .


Богами вам еще даны
Златые дни, златые ночи,
И томных дев устремлены
На вас внимательные очи.

Играйте, пойте, о друзья!
Утратьте вечер скоротечный;
И вашей радости беспечной
Сквозь слезы улыбнуся я.



   Воронин сел на место. Зрители принялись апплодировать, а у профессора задергался еще и правый глаз. В памяти пронеслись сумасшедшие обрывки жизни: война, пять лет русского плена, боль, творчество, любовь. Любовь. Кому объяснишь? Кто поймет? Любовь к языку врага такая страстная и иррациональная, как христианское искупление греха, но не мучительное на кресте, а счастливая прогулка за руку с ангелом на небе, как на картине Марка Шагала...Как объяснишь, что врагов вовсе нет на белом свете, если есть такая любовь. Как объяснишь? И надо ли? Кому надо, тот поймет и без слов.

   Отвернувшись от публики на мгновение, чтобы провести некоторую гимнастику для дергающихся органов зрения, Пайль встретился взглядом с Александром Сергеевичем на портрете, и кудрявый поэт - профессор мог бы поклясться- превесело подмигнул ему. От этой галлюцинации сделалось на душе светло.
-Благодарю вас  за внимание,- обратился профессор Пайль к зрителям, -особенно Вас, господин Вестернахер,- он посмотрел на ретивого старика, который, выпустив пар в жарких речах, стал похож на заплесневелый сухофрукт, и почти физически ощутил острое одиночество этого вечного солдата.

   Втроем, Пайль, Боннер и Воронин отправились пить пиво. Портрет Пушкина взяли с собой и поставили четвертым за столик.
   1999