Главы 2, 3, 4

неделя 2
«НАУЧИТЕСЬ ЖИТЬ СВОЕЙ  ЖИЗНЬЮ»


«Вы никогда не найдете душевного покоя, если будете позволять другим людям проживать вашу жизнь вместо вас», – эта фраза успокоила, временно потерявшего смысл жизни Святого. Он вырвал предыдущие листы и бросил их в печь.
 – Зачем они нужны, если то, что получаешь с их помощью, так легко теряется, – рассудил он. И решил начать жить сразу со второй недели, где будет добывать свое счастье самостоятельно.
«...Вы можете достигнуть больших высот в любой области, которую выберете для приложения своих усилий», – читал Толян.
Он не совсем понимал, что же за область имеет в виду автор, но для себя определил свою, неразрывно связанную с у.е. в бутылке из темно-зеленого матового стекла. Мало того, он был поражен, что его цель была прямым путем к гениальности.
– Я не брежу, так написано в книге. Вот, страница восемнадцать.
«Гений – это просто человек, который полностью овладел своим разумом и направил его на достижение им самим выбранных целей…»
Хотя, что означает овладеть разумом, да еще и своим… Нет, Святой конечно не отрицал что имеет этот самый разум, так как имеет мозги. Но они, собственно, всю жизнь были при нем и ОН ИМИ ВЛАДЕЛ! Вопрос был в слове «направить». Не швырять же их? Да и как, собственно? Да и не выживешь после такой процедуры.
Автор еще и предупреждал, что к цели нужно идти «не позволяя посторонним влияниям расхолаживать или сбить себя с толку». И Толян решил подробнее проанализировать данную строчку, раз с направлением его куда бы то ни было, не сильно получалось.
– Вот! Вот почему у меня ничего не вышло! Посторонние влияния – Михаил Сергеевич!
Найдя виновного в своих злоключениях, он воспрянул духом. Ну да, свойственно это русскому человеку – искать виновного во всех своих грехах на стороне. Это должно успокаивать и оправдывать, ставить в вопросах собственной совести жирную-прижирную точку. Но совесть или что там внутри не успокаивалось. Толян нервно заходил по комнате, при этом немного чувствуя себя Лениным, который, следуя из кинематографического образования Святого, именно так и порождал свои гениальные идеи. Он даже почувствовал некий подъем в душе от данного подражания. Но гениальные мысли упорно не рождались.
– Нет, что-то не то. Ну, тогда почему же у меня не получилось в первый раз?
Толян пытался разобраться в ситуации и определить, где же в его жизни присутствуют посторонние влияния, так как считал, что влияния только Михаила Сергеевича не достаточно, чтоб списать на него все свои неудачи. Этим вопросом он мучился до обеда, пока на дворе что-то не загремело.
– Когда ж ты, ирод, пить перестанешь! Хозяйством заниматься надо. Разбросал по двору увесь сброд...
– Сбродом, Матвеевна, издревле народ называли, а не бревна, – оборвал сварливую гостью Святой, выйдя на порог, посмотреть, кто в его дворе ноги калечит.
 – И как это ты пьяный этот то хлам каждый день то обходишь и не калечишься? – продолжала ворчать Матвеевна, преодолевая хозяйственную привычку Толяна подбирать все кинутое и покинутое, может из жалости, а может из хорошо скрываемой хозяйственности.
– Ты б хоть раз в месяц уборку то устраивал, а то на все село позоришься! А мне то, каково, единственный племянник и этакий засранец! Не хозяин ты Толька, ой не хозяин! – причитала она.
Толька же, выслушав ее причитания, хотя скорее не дослушав их, поразил ее неожиданным выводом:
– Вот кто мне жить мешает, а не какой то-то там Михаил Сергеевич!
– Горбачев?! – только и вымолвила Матвеевна. Застыв как вкопанная, она, явно, собирала слова в кучу, дабы излить в последствии свое негодование в полном объеме своего веса как физического, так и морального. Судорожно хватая воздух, будто на каждый слог нужен был отдельный кусок, она как воздушный шарик, готовилась ко взлету мыслей своего негодования. И когда ее лицо стало совершенно красным, видно достаточное количество воздуха было набрано, ее "понесло":
– Да как ты смеешь, да я к тебе усею душей! Да ты! Неблагодарный! Да чтоб тебя...!
В таком духе она продолжала минут пять, потом, видно исчерпав словарный запас, она заменила слова слезами. Слезы ее Тольку тронули. Он подошел к плачущей Матвеевне и нежно прижав ее голову к своему пальто, стал гладить по щеке, стирая слезы. Она же плакала еще минут около пяти и, после очередного звучного сморкания, наконец обратила внимание на чье плечо легла ее голова, скорее на то, что на этом самом плече было надето, и Матвеевну вновь понесло:
– Да как ты можешь прикасаться ко мне этим хламом! Да оно веками не мылось! Да в нем вши, небось, уже города понастроили!
На этот раз Толян не стал ждать, когда же она закончит, развернулся и пошел в направлении дома, с уверенностью в том, что именно тетка Марья пытается ему навредить в достижении его цели. На что та, собрав последние силы и уже развернувшись уходить, прокричала:
– Ты еще с чертями будешь мучиться за то, что тетку родную обижаешь!
И споткнувшись об очередное препятствие во дворе, вновь запричитала.
– Понатаскал хламу то, и зачем весь этот металлолом, а бревна то, бревна, да их не  в стену и не в печку! В деревне что пропадет, так все знают в чьем дворе то искать!
– И что находят? – крикнул он с порога.
– Да разве тут чего найдешь! Иш ты не двор приличный, а свалка. Другие в город за рублями ездят, а ты за мусором!
Толян, не найдя аргументов в пользе сбора всякой нужной ему ненужности, ответил ей цитатой из прочитанной главы книги, одной из двух, которые он запомнил и, можно с уверенностью сказать, прочитал почти полностью (увы, но читал он не все подряд!):
– «Когда спадут путы, связывающие разум человека, и он останется наедине с самим собой – с реальной... (здесь он немного забыл), – я представляю, как трясутся от страха ворота ада и радостно звонят... колокола!»
Произнося это, Святой поднял вверх руку, обращаясь к небу, так как все равно не думал, что Матвеевна его поймет. Честно признать, артистический талант, отшлифованный на улицах Москвы, произвел на тетку прямо таки шокирующее впечатление. И, не поняв ни смысла, ни причины высказанного, но пораженная видом и голосом (Толян специально говорил низко «аки батюшка в церкви»), перепугалась, перекрестилась и бросилась бежать по деревне, по дороге причитая о том, что у ее племянника началась белая горячка. Толян несколько минут наблюдал ее галоп, потом почесал в затылке и, с большим вздохом спросил сам себя:
– И зачем приходила, окаянная.
«..Я заметил, что в нем произошли изменения и из человека, потерявшегося море отчаяния, он стал превращаться в потенциального мыслителя…»
Далее Толян читать не стал. Самое главное он для себя и о себе, как он считал, прочел. Узнать в один день о своей гениальности, мыслительности и несправедливом к себе отношении со стороны родной тетки было куда более достаточно для одного дня.



неделя 3
«НАСТРАИВАЙТЕ СЕБЯ...»

– «...Истинный успех знаменуется чувством удовлетворения от осознания того факта, что вы проделали определенную работу и сделали это хорошо – что вы достигли поставленной вами цели» – читал Толян.
– «...Достигли поставленной вами цели..., ...проделали определенную работу...». Черт, это еще и работать надо!
Он был расстроен. Как же так, нужно разбогатеть, да еще и работать. Да все, кого из «богатых» знал Толян, все не работали. А если еще взять и российский фольклор... Нет, все же это было несправедливо. Ведь и делов-то: взял деньги и пошел купил что надо. Но вот если еще и работать… То, когда же будет время разбогатеть, быть богатым и наслаждаться этой самой жизнью? Все же, припоминая давно ушедшее детство, ему была более близка идея Буратино. Посадил себе пять золотых на поле чудес, а выросло целое дерево. Тем более, данная теория подтверждалась русской сельскохозяйственной действительностью, когда по весне невесть что садили, а урожай все равно был и довольно таки удачный. Вопрос оставался лишь в том, особенно в последнее время, есть ли смысл его убирать, если не хранить, ни реализовывать было негде и некому. Вот все и перепахивали, а на следующий год – опять поля колосятся. И называлось это все в последнее время – перестройка. Вот так получалось, что еще и строили, при этом, что-то. Такое поле чудес он наблюдал в родном колхозе, где последнее время не понятно было кто за что отвечает и кому что нужно. Так что старая детская сказка на проверку работала, во всяком случае, в его селе. Так что был ли смысл работать?
– Да взять хотя бы электрика Шурку. Он что работает? Да никогда! Но пьяный ходит постоянно. И плевать он хотел на чье-то мнение! Вот поэтому и богатый!
Толян почесал затылок, припоминая подробности жизни Шурки.
– Правда он цель никогда выше самогона не поднимал… Зато выпивает каждый день!
Толян заглянул в потрепанный календарь на стенке, совершенно не задумываясь о том, что этот самый календарь ему уже третий год служит, и, увидев, что по нему сегодня воскресенье, решил сходить в гости к электрику Шурке, дабы лично расспросить и убедиться в его богатой жизни, и проверить, не врет ли книга.
Печь вновь погасла, и Святой без капли сожаления выдрал из книги страницы по двадцать третью, но они помогли не сильно, отсыревшая древесина не разгорелась, и он решил дочитать главу до конца:
– Авось, поможет! – не то себе, не то влажным поленьям оправдался он.
А главы то оставалась всего одна страница, что совершенно его не расстроило, а может и успокоило.
«Поставьте себе определенную цель в жизни...", "Нет преград на пути того, кто решил достичь своей жизненной цели… Человек... начинает с того места, где он стоит... используя находящиеся в его распоряжении средства и добывая все, что ему необходимо...»
Это было все что он «дочитал» в главе, и, не сожалея, Толян вырвал вместо одной страницы две, твердо решив начать с того места, где он стоит, и стоит твердо, а значит все делает правильно и сожалеть не о чем.
– «Нет преград на пути того, кто решил достичь своей цели», – пропел низким голосом Толян, балдея от того, что у него получается петь как у батюшки из местной новопостроенной, но не совсем достроенной, церкви.

Электрик Шурка дома не сидел и, вообще, оказалось, что было совсем не воскресенье, а четверг и Александр, так называла его жена, находился на ферме, куда был вызван чинить проводку. При этом жена сообщила, что вызван он был еще во вторник и дома еще не появлялся, из чего можно было сделать вывод, что не работать туда он пошел. Напоследок она просила передать, если Толян, конечно, его найдет, и он, Александр, еще будет в состоянии что-либо понимать, чтоб домой без денег не показывался, а не-то он узнает кому на Руси жить хорошо и где раки зимуют.
Шурка оказался на своем рабочем месте, но, не в совсем рабочем состоянии. Он валялся в пустых яслях, совершенно не заботясь, что до него в них явно давиче находилась корова. Электропроводку он, видать, все же сделал, так как свет, и в так освещенном солнцем коровнике, горел во всю яркость электричества. Святой растолкал Шурку, на что ушло минут двадцать, так как тот совершенно не желал просыпаться и вообще не понимал кто его, собственно, будет и зачем. Но Толян, памятуя, что «нет преград», все же своего добился и поставил приятеля на ноги.
– Пошли домой, – пригласил, надо полагать, Шурка, но после того, как Толян передал ему послание жены, вновь упал духом и вознамерился улечься обратно в ясли.
Но Святому очень было нужно выяснить у него секрет состоятельности Шурика, в которой он не сомневался, и отступать он не собирался:
– Ведь напивается же Шурка каждый день, и это при том, что жена деньги отнимает и самогон прячет!
– Пошли ко мне! – как «эврика», выкрикнул Толян, боясь, что во второй раз он его не разбудит.
– А выпить у тебя есть что? – первое что вопросил Шурка. Во всяком случае, это была единственная тема на которую он мог в данный момент соображать.
– Конечно, полтора бутыля.
– У Никитишны брал?
– А кто еще на деревне продаст?
– Тогда пошли! – согласился Шурка.
Пока добирались к Толяну домой, Шурка уже совсем оклемался и был способен кое–что из происходящего воспринимать и даже самостоятельно передвигаться:
– А что собственно тебе от меня надо-то?
– Поговорить хочу, – серьезно ответил Толян. До него  только сейчас дошло что он не пил с самого утра. Для него это было ново. Мало того не пить, но даже забыть об этом!
– Наверно я заболел, – поставил он себе вслух диагноз.
– Явно! – поставил точку в диагнозе Шурка, даже не вдаваясь в подробности симптомов. Для него было вновь, когда его приглашали не выпить, а поговорить. Его жена всю жизнь ему твердила, что с ним этим, ну поговорить, не возможно заниматься. А тут его приглашают поговорить:
– Ну и дела!
Остальную дорогу добирались молча, каждый думал о своем. Толян о том, как он дошел до того, что забыл о существовании «ее родимой» и как на это могло повлиять появление в его жизни цели или еще чего-нибудь. Или это следствие тяжких раздумий, другими словами, работе тех органов, которые в обыденной жизни почти не используются, то есть – мозгами. А Шурка гадал о том, о чем же они будут говорить и как же это вообще происходит. Успокоились оба только приняв по приходе по стакану самогонки на брата. Тут, как говориться, и от души отлегло и по местам все само расставилось. Правда не известно что именно. Говорят же, что на Руси ничего не происходит без нее родимой, вот и в этот раз она помогла.
– Так о чем базар будет, – поинтересовался пришедший в себя Шурик.
– Да хочу у тебя спросить, как у тебя никогда водка не переводится?
– Как это не переводится?
Шурка подозрительно покосился на Святого и на всякий случай постучал по карманам, не завалялось ли в них что-то неучтенное, невидимое собственными глазами, но открывшееся чужим.
– Ну, ты ж постоянно по деревне пьяный ходишь, а денег у тебя никогда нет.
– Я пьяный? Да никогда!
Выпрямился Шурка до степени устойчивости в его состоянии, поосмелев, успокоившись и утвердившись в своей позиции, после того как в карманах ничего не оказалось и на ощупь, а значит, до, прихода, так называемой, белочки, далеко... А значит он еще – ого-го!
– А сегодня?
– Я не пьяный! Да я выпиваю, но чтоб я пил, – настаивал Шурка, – да никогда! Ну, вчера, во вторник с ребятами перебрали немножко, но это же не значит, что мы пили! Так, баловались.
– Так сегодня уже четверг!
– Я ж и говорю, что вчера, во вторник выпили...
– Так после вторника идет среда, а сегодня четверг, – пытался доказать истину опохмелившемуся Шурке Толян.
– Четверг? Среда? Господи, да она меня убьет!
И Шурка как ошпаренный подскочил с табурета, растеряв всю свою броваду.
– Кто?
– Кто, кто! Жена! Я ж на работу точно во вторник пошел, а сегодня – четверг. А где я был в среду? Не поминаю. Боже, убьет, да провалиться мне на этом месте, если не убьет! – разволновался Шурка. Его волнение передалось ногам, и он стал петлять по комнате, в надежде найти выход из создавшегося положения времени, но среда никак не хотела возвращаться в его память:
– Она меня убьет! Убьет! – чуть ли не плакал он. Потом застыл на месте, видно что-то придумав, повернулся лицом к Толяну и, протянув стакан произнес:
– Наливай! Уж если будет убивать, так лучше, чтоб я и этого тоже не помнил!
И после выпитых залпом трех стаканов подряд, он и впрямь дошел до состояния, когда уже все равно, а жизнь становится прекрасна. Оставшемуся почти трезвому Толяну ничего не оставалось, как оттащить никакого Шурку его жене на растерзание, тем более что это было последнее желание гостя. А желание гостя… Сами знаете.
Вернувшись домой, Толян сделал вывод, что Шурка не такой уж богатый и на него во всю давит жена, чего раньше он не замечал, и:
– Не быть ему богатым! – Толян допил оставшийся самогон и заснул спокойным сном, потому что, в отличие от Шурки, на него никто не давил и жить не мешал. Во всяком случае,  в его собственном доме.



неделя 4
«...ПОЧЕМУ?»

Из содержания, найденного случайно Толяном в конце книги, он узнал, что глава называется «одни преуспевают, другие терпят неудачу... Почему?», что искренне его заинтересовало, хотя он никогда не считал, что терпит в жизни неудачи. Но сам вопрос был для него таким актуальным, особенно в свете последних событий с Шуркой, так как для себя он сделал вывод, что его друг потерпел фиаско (из прошлого Толян припоминал, что фиаско – это тоже, что и неудача, во всяком случае, был уверен именно в таком значении этого слова).
Глава в его подранной книге начиналась со слова «ством», на угадывание, что же оно означает, у Толяна ушло минут двадцать, после чего он выругался и решил продолжать читать, но уже со следующего абзаца:
«Удачливый человек думает, прежде чем говорит».
На обдумывание этого у него ушло еще часа два. Он никак не мог решить, думает ли он или нет, «тщательно взвешивает свои слова и подчеркивает свою симпатию к людям»? Тяжкие думы прервались звучным завыванием желудка. И так как он не мог, как все же взвешивать слова, зато прекрасно понимал как взвешивается колбаса и всякие другие вкусности, от чего завывания внутри становились еще более звонкими и настойчивыми…
– Надо поесть, – решил Толян, но в доме была ситуация, характеризуемая в народе «шаром покати». Выход был один – ехать зарабатывать в город, чего не очень то и хотелось, настолько Толяна заинтересовал вопрос, поднятый в книге. Но если без еды он еще б мог потерпеть, то без повседневной  заправки дело обстояло куда хуже:
– И мозги смазать нечем! – выдохнул разочарованно Святой и решил ехать в город «на работу», заодно там и выяснить, как он взвешивает свои слова, во всяком случае, подчеркивать «свою симпатию к людям», можно будет попробовать.

Пока он добрался до города, было уже часов одиннадцать, все его коллеги уже давно заняли свои рабочие позиции и восприняли за неожиданность и необыкновенность появление Святого с огромным опозданием, да еще и на трезвую голову.
– Ты, наверное, сыночек болел? Да не болен ли ты и сейчас, родименький. А то по Москве грипп промышляет, да по телевизору передають, что уже человек двадцать скосило, – забеспокоилась за него бабка Наталья, старуха лет семидесяти, зарабатывающая тем же бизнесом, что и Толян.
Толян поначалу хотел было вызвериться на нее, мол, не за меня ведь волнуется старая, а за себя. Кабы заболел, так и конкуренции поменьше и прибыли побольше. Но вспомнил, что хотел проверить вес и продуманность своих слов, и ошарашил бабку комплиментом:
– Да нет, тетка Наталья, отдохнуть надо было. А вы, я тут смотрю, без меня процветаете, как кипарис, – попытался выразить свою симпатию Толян.
Вряд ли бабка Наталья вообще знала, как выглядит этот самый кипарис, разве из бурного пионерного детства с рассказами о югах, но разулыбалась во всю свою редкозубость, явно почувствовав себя этим кипарисом.
Разместившись поудобнее на рабочем месте, Толян решил одаривать комплиментами всех проходящих мимо дам, правда, о комплиментах он знал не совсем и много, но все же решил попробовать. Тем более что на бабке Наталье они сработали и она, из вечно ворчащего врага, превратилась для него чуть ли не в мать Терезу, сунув ему в руки домашние пирожки:
– Небось, проголодался, касатик, пока сюда добирался, – пропела она сладким голоском.
Пирожки были ко времени, желудок уже так пел о милой ему еде, что слышал его не только хозяин. Толян хотел сразу приступить к трапезе, но вспомнил о комплиментах:
– Дай Бог, чтоб в мире было больше таких сердечных людей, как ты, бабка Наталья! – выпалил он на одном дыхании. А после исчезновения пирожков в недрах его желудка, добавил:
– Как же ты вкусно готовишь, бабка Наталья.
За что сразу же получил добавки.
– Работает! – обрадовался он про себя. Теперь нужно было делать следующий шаг, «подчеркивать свою симпатию к людям», точнее, к остальным мимоходящим...
Первый раз у него не вышло, проходившая мимо женщина шарахнулась от него как от огня, ничего не бросив в шапку. Тогда Святой решил переключиться на мужиков:
– Дай тебе Бог удачи в бизнесе, – выкрикнул он владельцу соседнего магазина, вышедшего к ближайшему ларьку за сигаретами, – чтоб зарабатывал ты в миллион раз больше, чем положишь мне в шапку, – добавил он, немного подумав, во время возвращения грушеобразного директора обратно. Это видать понравилось владельцу или от перепугу, что Святой собрался сглазить его галантерейный бизнес, он высыпал Толяну всю сдачу от сигарет и быстро ретировался.
Это подбодрило Толяна, он понял, что людям можно говорить не только комплименты, но и шантажировать их, но так, чтоб это было не сильно заметно и выглядело, как это сказать, мило. Типа того.
Следующей жертвой стала местная мадама – Аллочка Изольдовна. Она знала всех попрошаек своего района в лицо и никогда ничего не жертвовала в их пользу. Более того, иногда она останавливалась и заводила воспитательные беседы, которые чаще всего касались Толяна, его возраста, его возможностей. В общем, доставала его так, что почти всегда спокойный Святой заводился не на шутку и, благие намерения Аллочки Изольдовны, превращали его просто в разъяренного зверя. Но чтоб не портить отношений на «рабочем месте» он всегда ретировался и, часто, не солоно хлебавши. То есть, ничего не заработав, из–за чего не сильно любил данную особу.
Завидев ее издалека, Толян решил испытать свою новую тактику комплиментов на ней. Он все досконально продумал и при ее приближении, предварительно отвесив поклон, чуть ли не запел:
– Такой крале да супруга богатого, – надо сказать, что все знали, что Аллочка была уже в раз четвертый вдовой и, как предполагали, собиралась еще замуж, несмотря, что лет ей было за или околе сорока, – да чтоб детки учились на отлично, да работку нашли поприлично. Чтоб мамашу не обежали, да деньжатами снабжали.
Не известно, может Аллочка Изольдовна была поклонницей простенькой поэзии, толи пожелания ей так понравились, но она остановилась возле Толяна и бросила ему бумажку, после чего пошла прочь своей надменной аристократической, как она явно сама считала, походкой, не проронив ни слова упрека. Вокруг же все просто обалдели.
– Аллочка и подола милостыню?
– Да шось у лиси издохло! – шептала бабка Наталья усердно осеняя себя крестом.
Таким макаром, Толян насшибал за день рубликов двести, что было явным перебором нормы. При этом выпросил даже у тех кто, в связи близкого расположения жилья и работы, знал их в лицо и никогда не подавал. Бабка Наталья причитала, не забывая креститься:
– Что ты изменился, касатик. Не узнать тебя. Ты, явно, заболел, и разговариваешь не по-прежнему. И матом не понесешь, одни стихи с уст слетают. Что у тебя случилось, касатик?
И совсем она обалдела, когда на свой «перебор» Толян купил всем по бутерброду хот-дог, а бабке Наталье еще и шоколадку для внучек. Тут она вообще молитвы в его честь читать стала, да ладошкой температуру померила, так распереживалась, бедная. Святой же со спокойной душой отправился домой, накупив закуси, да, уже по приезду в деревню, самогона и с решительным намерением дочитать главу до конца.

То, что сегодня он проявил интерес к людям на сто процентов, Святой не сомневался. Он сам чувствовал, что «дружеские связи» он сегодня наладил или «завязал». Даже мог заявить, что «обладает открытым сознанием и терпимостью по отношению ко всем явлениям и ко всем людям».
– Чего только стоило раньше вытерпеть бабку Наталью с ее непрерывным ворчанием!
Но вот на счет того, идет ли он «в ногу со временем и считает себя обязанным знать, что происходит вокруг», он засомневался. Конечно, он знал, что же происходит вокруг, но статистики того, что же происходит «в его собственном бизнесе, профессии и сообществе» хотя бы в пределах улицы и, тем более, «во всем мире», он не знал, да и до сегодняшнего дня узнавать и не думал. Здесь он входил в категорию неудачников, так как его интересовали только его собственные нужды, «которые он удовлетворяет любыми доступными средствами».
И он уже, было, собирался расстроиться, напившись до беспамятства, чтоб забыть о своем жалком существовании, но:
«Удачливый человек с глубоким чувством относиться к Создателю и выражает это в молитвах или делах…»
Эта меняло все. Святому срочно понадобилось высказать свое уважение Создателю, для чего он решил посетить местного батюшку Димитрия, разумеется, не без пользы дела. Для пользы решено прихватить бутыль самогону, это и уважение высказать поможет.
На часах, по мнению Толяна, было часов девять вечера, да и вообще как можно было судить о времени зимой, когда смеркалось рано и кто его знает во сколько?
– Если предположить, что стемнело в шестом часу и темень стоит уже часа три, то сейчас точно девять, – подсчитал Святой и со спокойным сердцем стал собираться.

Отец Димитрий был холост. Может, поэтому не сильно сердился, когда в его дом завалился местный ''Святой'', хоть часы пробили уже полночь. Да и бессонница так давно мучила батюшку, что он, в какой-то мере и рад был заполнить это ночное времяпрепровождение чем-то новым.
По убранству стола можно с точностью сказать, что батюшка ужинал. Почему же трапеза затянулась так надолго, это уже было загадкой, да и, собственно, его делом или делом все той же бессонницы. От бутыля он не отказался и пригласил Святого ко столу…
– Что привело тебя ко мне в столь поздний час, сын мой? – вопрошал он звучным голосом…
– Да вот, батюшка, решил выразить свое уважение к Создателю…
– Что ж так поздно, Милок? Да и в церкви тебя не видать никогда. Аль что случилось у тебя, родненький?
Святой покосился на батюшку, который разговаривал с ним как с сыном младшим, хоть и был моложе на лет десять, и пожал плечами.
– Да ничего, батюшка не случилось. Просто жизнь решил свою выстроить заново…
– И отколь ты таких слов нахватался, али учиться куда пошел? Жизнь и выстроить. Надо же, как сказал!
– Да нет. Книжица в руки попала, читать стал, а там увсе про жизнь. Как про меня писано…
– Что ж за книжица такая? Может, вместе и почитаем?
– Да вот она, – и Святой вытащил из кармана предусмотрительно прихваченную книжку.
– Что то я названия не вижу? – вымолвил отец Димитрий, вертя в руках обтрепанную временем «лимонную».
– Да я печь топил, – оправдывался Толян, – вот страниц и нет. Я как страницу прочту, так в печь и бросаю. Двойная польза получается – и согреваюсь, и ума набираюсь.
– Ну, коли наоборот, – отец Димитрий пристально посмотрел на прихожанина и решил уточнить: – Коли сначала ума набираешься, а затем сугреваешься, то понятно. Молодец.
И повертев еще раз перед глазами книжицу уточнил:
– Так хоть о чем книга, то?
– Да о том, чтоб заставить жизнь расплачиваться с нами на «наших условиях», – вспомнил Святой некогда существовавшую надпись на обложке.
Отец Димитрий отреагировал совершенно неожиданно, швырнув книгу в угол и протрубя басом:
– Да что ты такое говоришь, негодник, антихристь ты, поганый. Да как ты можешь говорить такое, чтобы жизнь с нами расплачивалась, да побойся Бога, антихристь. Жизнь нам дана Богом. А ты хочешь, антихристь, чтоб его заставить с нами расплачиваться? Иуда ты, поганый. Да пущай хоть книга эта мировой философией и коалицией трижды одобрена будеть. Грехь читать!
Батюшка изливал проклятия на голову Святого, ругаясь при этом на старорусском, с присоединенными к нему словами из нового лексикона, которые в народе зовутся матом. Толян сидел в углу, сжавшись, как только ему позволяли объемы.
– Антихристь ты и Диавол тот, кто книгу сею, написал, – закончил Батюшка, и, видать, потеряв на ругательствах все силы, упал на табурет, который под его весом издал вещающий скорую поломку звук, но все же выдержал нагрузку.
Святой молча сидел еще минуту, после чего, собравшись с мыслями, решился заговорить.
– Вы меня неверно поняли, Святой Отец, – промолвил он, заставив брови батюшки подскочить до небес.
– Книга о том, чтоб изменить себя и, посредством этого, разбогатеть. И одним из условий является то, чтобы чтить Создателя. Бога, по-нашему.
– Ну, это другое дело, хоть я и не Святой отец, но спасибо, – смягчился Димитрий. Не известно, какая именно фраза на это повлияла, то, что книга заставляла чтить создателя или позволяла разбогатеть, но, в общем, последние слова Толяна оказали положительное воздействие.
– А ну, подай ее сюда, – уже спокойным голосом пропел Димитрий, указывая перстами на загнанную в угол книгу.
Первая оставшаяся страница впечатления не произвела, разве что удовлетворила честолюбие батюшки, так как именно на ней было напечатано о том, что «удачливый человек с глубоким уважением относится к создателю». После чего отец, перевернув книгу, видать, нашел, что искал:
– Делать из обычных людей миллионеров, – с расползающейся во весь рот улыбкой прочел Димитрий.
Толян не понимал, толи батюшка насмехается, толи заинтересовался. Успокаивало его только то, что отец Димитрий не выкинул его еще из дома:
– И то ладно, – произнес он про себя