Трясунья из серии характеры и судьбы

В большом железном тазу у жарко натопленной печки, плескался трехлетний малыш. Ему было весело и тепло. Пухленькие ручки ловили в мыльной воде пластиковый синий кораблик, который, то появлялся, то внезапно пропадал в пене. Когда ребенку удавалось поймать игрушку, он громко смеялся, показывал ее пожилой женщине, стоявшей рядом и пытавшейся большой губкой потереть ему спинку. «Успокойся, баловник, дай я тебя вымою» - говорила она усталым голосом. В ответ малыш смеялся и продолжал свою игру. Вдруг он внимательно на нее посмотрел и тихо спросил: «Бабуся, почему ты так трясешь головой. Ты у меня какая-то «Трясунья!» Ответ последовал простой и ясный: «Головка болит!» Малыша он, видимо, устроил, забыв про вопрос, тот занялся своим любимым делом – игрой с корабликом.

В деревне мылись всегда по субботам. Около каждого дома стояла деревянная рубленая баня. С утра ее готовили: чистили, заливали бак водой, топили печь; к четырем часам дня все жильцы дома по установленной годами очереди приходили мыться. В этом доме тоже была своя банька; правда, старенькая с прогнившими нижними венцами, прикрытыми кусками кровельного железа, но исправно служившая своим хозяевам, которых и было всего два человека – женщина шестидесяти лет и малыш. Хозяйка еще днем помылась, постирала белье, а ребенка ей приходилось мыть в доме у печки; тот часто страдал от простудных заболеваний.

После мытья они устраивались за небольшим кухонным столом, начиналось неторопливое чаепитие. На столе стояли две тарелки, прикрытые чистым полотенцем, там хранились пирожки с вареньем и капустой. Рядом возвышался большой медный, электрический самовар, около которого удобно пристроился пузатый фарфоровый чайник, расписанный яркими синими цветами. У малыша была большая красная чашка с белым блюдцем. Горячий чай, чтобы не обжигал губы, охлаждали  молоком или кипяченой холодной водой. Напившись чаю и съев пирожок, малыш начинал «клевать носом», глаза закрывались – он засыпал. Женщина осторожно брала его на руки и относила спать, сначала на печку, а через некоторое время, переносила в кроватку. Убрав с кухни таз, белье ребенка, она вновь садилась за стол и продолжала неторопливое чаепитие.

Кухня была небольшая, почти все ее пространство занимала печь; стол, небольшой буфет и рукомойник теснились по свободным углам. Буфет и стол стояли почти рядом. В стареньком буфете за стеклянными стенками, были выставлены семейные фотографии. Баба Валя, так звали пожилую женщину, некоторых на фото знала хорошо, другие ей были не знакомы. Фотографии были поставлены в буфете не ее руками; на них изображены родственники подруги, недавно умершей. Она и оставила своего внука и дом со всем хозяйством бабе Вале.

Деревенские жители, почему-то, редко пользовались фотографическими альбомами, а все больше любили изображения родственников размещать на стенах комнат или за стеклами буфетов. Фотографии на стенах всегда оформлялись в красивые резные рамки. Придешь в деревенский дом к знакомым, сядешь за стол, а на тебя со всех сторон смотрят лица… вот и тема для разговора: «Кто как живет! Когда приезжал!?» Эти разговоры могут вестись часами, если хозяевам нечего делать в данный момент. Ну, а бабе Вале поговорить не с кем; живет одна с приобретенным внуком. Поэтому смотрит на развешенные картинки, узнает некоторые лица и мысленно с ними разговаривает, вспоминает давно ушедшие дни. На этих фото она видит и себя: стоит с подругой около цветущей яблони, одной рукой держит приятельницу за талию, другой прижимает к себе мальчика лет семи. Это ее родной сын! Конечно, надо бы убрать некоторые фотографии с незнакомыми людьми, но баба Валя никак не может на это решиться, она пока еще не считает себя полной хозяйкой в этом доме.

Внизу, в центре буфета, расположилась большая фотография  подруги,  хохотушки-Танечки; слева и справа – фото ее родителей. Отец, серьезный мужчина лет пятидесяти, как-то исподлобья, недоверчиво смотрит на зрителя. Мать, наоборот, улыбается и, кажется, сейчас заговорит, перескажет все деревенские новости. Их любимая дочка, Танюша, весело смеется; в то время у нее была беззаботная, легкая жизнь.

Баба Валя и Танечка вместе учились в школе; семилетку закончили в родной деревне, а в среднюю школу три года пришлось ездить на автобусе в соседний поселок. Жили подружки на одной улице, дружили с раннего детства. Характеры у девочек были разные: баба Валя – застенчивая, тихая, а Танечка – веселая, горластая заводила. Она хорошо играла на гитаре, пела в школьном хоре; мечтала стать артисткой; во всем подражала своему кумиру – звезде экрана Любови Орловой: прической, одеждой, интонацией голоса, веселостью характера. Но жизнь – есть жизнь! Ее мало интересуют наши желания, только особо сильные личности могут диктовать свои законы; в основном, дети идут по проторенному руслу жизни своих родителей. Также и Танечка попрыгала-повертелась, а после окончания школы поступила в финансово-экономический техникум; после окончания устроилась работать бухгалтером в совхозе, где и проработала до пенсии. Вышла замуж, родила двух деток: мальчика и девочку. Сынок прожил немного: в детстве переболел менингитом, промучился до десяти лет и ушел из жизни. А вот дочка была копией матери: красивая, заводная, тоже певунья и играла на всех музыкальных инструментах, которые были в школе и клубе… гитаре, балалайке, аккордеоне и пианино. Учителей у нее в деревне не было, она сама доставала самоучители и по ним училась. Тоже мечтала с детства быть артисткой (кумиром себе избрала Людмилу Гурченко).

После окончания восьмого класса, поступила в музыкальное училище, в соседнем городе, там же выступала на концертах и даже была солисткой в местном творческом объединении. Домой в деревню приезжала редко: гастроли и учеба занимали все ее время. Зато, когда ей удавалось заскочить в «родные пенаты», то привозила с собой ворох афиш, где мелким и крупным шрифтом указывалась ее фамилия.

Она пыталась несколько раз поступить в театральный институт в Москве, но… безуспешно. Как она говорила своей матери: «Для поступления туда, главное играет не талант, а родственные связи или надо «переспать» с нужными людьми, но и на этой дорожке тоже большая очередь из желающих прославиться. Можно надеяться только на случай!»

Она переходила из одного ансамбля в другой, исколесила всю Россию, побывала в больших и малых ее городах и через десять лет вернулась домой – больная, исхудалая, беременная. За годы выступления на сцене она растеряла все свое здоровье; в роддоме врачи опасались «как она выдержит роды», но все обошлось – родился крепкий, красивый малыш. Любопытные деревенские знакомые спрашивали: «А кто отец! Почему не приезжает посмотреть на ребенка!» Танечка всем говорила заученную фразу: «Не знаете что ли артистов! У них одни гастроли на уме!» Только она и дочка знали, что мужа нет, а все время были одни «сожители». Вот от одного из них дочка и родила.

Здоровье у дочки Танюши, после рождения ребенка, резко ухудшилось; врачи определили у нее страшную болезнь – туберкулез. Лечили ее всякими лекарствами и все безуспешно: она сначала «выхаркала» одно легкое, потом очередь подошла ко второму… высохла вся и умерла! Вот и прошла ее жизнь артистки!
Остались Танюше от дочки одни яркие афиши, которые украшали стены избы, а позже, перекочевавшие в шкаф. Вот так осталась ее подруга жить одна с внуком. Муж у нее умер давно: трагический случай – поехал с шофером в соседний колхоз зимой, а машина сломалась; решил пешим ходом дойти один до ближайшего жилья – это четыре километра. На одном из участков дороги его случайно сбила машина: шофер или пьяный, а может, уснул за рулем, но наезда на пешехода не заметил. Когда мужа подобрали – он был уже мертв. Вот так не повезло в жизни! И не знаешь, кого винить!

От чужих прошлых историй баба Валя стала вспоминать и свою жизнь. Ее дом стоял в конце улицы, почти у леса. Дед пришел с войны и при помощи колхоза выстроил себе жилье. Строил не сам: в то время по деревням ходили артели строителей, они и выполнили эту работу. Колхоз давал лес и платил деньги; потом жильцы этих домов, в течение десяти лет, отрабатывали свое жилье. Родители ей рассказывали, что до войны у них была «ветхая избушка», но в «лихолетье» вся развалилась, и им пришлось жить в землянке. Она же хорошо помнила только рубленный, теплый дом с большой «русской» печью. Раньше зимы были холоднее и лютее, придет замерзшая с улицы и сразу греться на печку. После смерти деда и бабушки жила с матерью. Отца никогда не видела, когда спрашивала о нем, то ей отвечали: «Вот вырастишь, и он приедет к тебе!» Она сначала ждала этого момента, но постепенно забыла о его существовании. У многих ее подруг отцов тоже не было (по разным причинам), поэтому она не чувствовала себя ущербной. Когда подросла с Танюшкой ходила в клуб на танцы.

Здание клуба раньше было церковью; после войны верхушку снесли, сделали деревянную пристройку, и получился кинозал с библиотекой. В шесть вечера по субботам и воскресеньям начинали крутить кино, а позже до одиннадцати начинались танцы под проигрыватель. Иногда старики тоже оставались на танцы: рассядутся по лавкам и судачат о танцующих.

Баба Валя особой красотой среди подруг не отличалась, была «так себе» - маленького роста «пигалица» с круглым веснушчатым лицом. Зачастую провожатых после танцев у нее не было. Идет, бывало одна по темным улицам и все оглядывается и прислушивается: «Нет ли какой местной зверюги рядом?!» Зимой волки часто забегали в деревню; в крайних домах к весне собак почти не осталось – их серые хищники прямо из-под крыльца вытаскивали.

После окончания школы она не знала, куда пойти учиться. Танюшка в техникум и она за ней! Только год и проучилась – заболела мать кормилица. Пришлось заменить ее на ферме, где она работала телятницей. Работа тяжелая, грязная! А что делать?! Кто будет кормить? Правда, несколько ее знакомых уехали по комсомольским путевкам на строительство какого-то химического комбината. Одной из них повезло – вышла замуж и родила детей. А другие года через два вернулись ни с чем. Да еще здоровье свое испортили, работали в каких-то карьерах, дышали зараженным воздухом. Одним словом: «Везде хорошо, где нас нет!»

О своей личной жизни тоже  не любила вспоминать. Да, ее и не было!
К ним в деревню каждый год из города приезжали командировочные; одни на месяц, другие на два. Вот с таким командировочным у нее и завертелся роман. В то время, ей было восемнадцать лет, и работала она телятницей. Работа трудная и грязная, нужно было кормить и чистить телят. Кормление было частично механизированным – цепная линия, передвигаясь, развозила пищу животным. Она часто ломалась, и работникам приходилось вручную переносить тяжести. Один из командировочных парней был прислан на ремонт такой линии. Механиком он оказался хорошим, быстро наладил линию, а заодно окрутил и ее.

В деревне стали судачить о скорой свадьбе. А механик говорил: «Вот только съезжу домой, улажу кое-какие дела и вернусь!» Уехать-то, он уехал, а вот приезжать не торопился. По указанному адресу она написала пару писем и получила ответ: «Адресат – не проживает!» И ей стало ясно, что этот механик ее просто использовал, как подстилку. Такова бабья деревенская доля! Поплакала – поплакала, а через семь месяцев родила крепкого мальчика. Назвала его Андреем, в честь своего деда. В деревне у детей редко бывают отцы… то убегают, то быстро умирают, поэтому маленький Андрей себя обиженным не считал. Природа наградила его отменным здоровьем. Если в городах дети страдают больным горлом или гнилыми зубами, то ее ребенок о таких заболеваниях даже не догадывался. Бывает, еще снег не сойдет, а Андрей уже бегает с голыми ногами во двор за водой или за дровами. Все хвори мальчугана обходили стороной.

В школе он учился хорошо и всегда говорил: «Вот вырасту – стану летчиком!» Ни о какой другой специальности не мечтал. Еще с четвертого класса Андрей увлекся авиа-моделированием. Два раза в неделю ездил на автобусе в Дом творчества в соседнем поселке. А сколько моделей самолетов он сделал своими руками! Эти модели не стояли дома на полках, а висели под потолком. Когда смотришь на них в сумраке утра или вечера, то кажется, что находишься на Красной площади  в Москве и над тобой проносятся все типы самолетов. Некоторые модели были с настоящими моторами, и он часто запускал их на картофельном поле. От этих маленьких самолетов было столько шума, что первое время, половина деревни сбегалась посмотреть на такое представление. Эти моторчики для самолетов очень дорого стоили, и сын не клянчил денег у матери, а сам зарабатывал. Полол чужие огороды, ремонтировал изгороди, колол дрова. Другие модели летали от закрученных резинок. Смешно вспоминать, но все штаны у сына поддерживались веревками – резинки применялись в моделях. А еще висели под потолком большие модели планеров, которые летали за счет силы ветра. Сын часто с соседскими ребятишками запускал эти модели, и они высоко, как птицы кружились над полем. Несколько раз коршуны атаковали планеры, видимо видели в них добычу или соперников. Потом привыкли, сделаю два – три виража вокруг и улетают по своим делам.

За несколько лет занятий авиа-моделированием, сын заработал много всяких грамот, которые украшали стены дома. Про его победы писалось в местной газете, а один раз в журнале была помещена его фотография с моделью самолета.
Эти модели и сгубили сынишку! Два раза в год, весной и летом он ездил на соревнования на поезде в соседний город. На одно из станций он выскочил из поезда и побежал в буфет за продуктами. Поезд стоял только три минуты; сын только успел расплатиться с продавцом, а состав уже тронулся. Догоняя свой вагон, он прыгнул на подножку, нога соскользнула, схватиться руками за поручни не сумел – они были заняты продуктами. И полетел под колеса. Как потом рассказывал матери: «Ноги, как будто ошпарило кипятком!»

Через два месяца сына привезли из больницы без ног на коляске. А мальчику было всего шестнадцать лет; даже не успел закончить школу. Все его мечты об авиации и дальнейшей жизни разлетелись в прах. И за что ему такое наказание!  Кто сильно согрешил в нашем роду? Что последующие поколения расплачиваются! Неизвестно! Вся его жизнь сузилась до размеров дома и участка. Сначала сильно хандрил, все лежал и молчал или сядет на скамейке у дома и смотрит в одну точку, никого не замечает. Потом потихонечку отошел от болезненного состояния, стал много читать, окончил школу. Спасибо местному фельдшеру, он жил недалеко, и каждый день ездил на своей машине в соседний поселок на работу, заодно отвозил сына в школу. После окончания школы он поехал в соседний город и поступил в финансовый техникум. Поступить – то поступил, а вот закончить не смог. Жил в общежитии, часто простужался, попал в больницу, оттуда в полуживом состоянии привезли домой. В деревне на печке отлежался, но возвращаться в техникум не захотел. Государство ему платило маленькую пенсию по инвалидности на хлеб и кашу хватало.

Баба Валя вытерла набежавшую слезу и стала смотреть на другие фотографии, хотела отогнать печальные воспоминания. Но память цепко держала образ сына в своих объятиях, и в каждом чужом лице ей виделся сын и прошлая жизнь.
Жили они с сыном бедновато. Она работала телятницей, зарплата маленькая; пенсия сына – мизерная, но не унывали. Сын увлекся радиотехникой, мог починить не только простенький приемник, но и телевизор. В деревне, конечно, не было много заказов на ремонт техники, но вторую пенсию он всегда имел. Вот накоплю денег – купим корову, та принесет нам телят, мы их продадим, и молоко дачникам тоже будем продавать – вот и заживем хорошо! Мечты – мечтами, а настоящая жизнь диктовала свои законы. За молоком приходилось два раза в неделю ходить к соседям. Пять куриц, которые жили в сарае – неслись плохо, часто болели, а потом откуда-то прибежал хорь и передушил несушек. В колхозе купили поросенка для откорма, а тот оказался больным – плохо ел, совсем не рос. А тут еще цыгане стали часто захаживать к ним домой и описывать «райскую» городскую жизнь. Все хвалили своих родственников, которые устроились жить в городе и весьма преуспели в заработках попрошайничеством. Они и других к себе приглашают, особенно инвалидов. Частые разговоры с цыганкой, неустроенность деревенской жизни, желание какой-то  новизны, стали подталкивать сына к мысли о посещении этого городского «рая». Мать стала посмеиваться над его фантазиями и часто повторяла: «Где родился, там и пригодился!»

Потом обеспокоилась, когда сын высказал свое твердое решение подзаработать в городе и устроить их финансовое положение. Баба Валя быстро отводила цыганку от их дома, но та оказалась хитрее: писала записки сыну и передавала через знакомых. Так они договорились о скором отъезде. «Чуяло» сердце матери о больших неприятностях, что принесет эта поездка.

Скоро они уехали, а через десять дней баба Валя получила первую весточку от сына: «Все – хорошо! Сначала было трудно и неприятно просить милостыню, но это работа – временная! Можно и потерпеть!» Первый денежный перевод она получила по почте через месяц – целых триста рублей! Ей было и приятно, и страшно; при ее заработке, шестьдесят рублей, эта сумма казалась фантастической. Следующие переводы были поменьше, но приходили регулярно. Когда набралось достаточно денег для приобретения коровы, поросенка, ремонта дома, постройки нового сарая, баба Валя написала сыну, чтобы тот срочно приезжал назад; хитрила – жаловалась на свое здоровье. С цыганкой снова подружилась и пробовала через нее вернуть сына. Та только отшучивалась: «Он там так хорошо устроился, что не согласится вернуться. Сидит где-нибудь в укромном углу с протянутой рукой и «гребет» у прохожих денежки».

Через четыре месяца письма и переводы от сына прекратились. Обеспокоенная баба Валя направилась к дому цыганки. На дверях висел замок, а соседка толком не могла сказать, когда видела ту последний раз. Подождав еще пару недель, отправив  пять телеграмм на адрес сына, она решилась сама поехать на его поиски. С большим трудом нашла за городом дом, где жил ее сын. Это было большое одноэтажное строение: с одной стороны не жилое, окна и двери заколочены досками. С другой стороны, наоборот – окна и двери были нараспашку, широкое крыльцо со сломанными перилами, всем своим видом приглашало желающих посетить это жилище. Большой толстый ленивый пес лежал на верхней ступеньке, вилянием хвоста как бы говорил: «Не бойся! Смелей входи! Я – добрый! Не укушу!»

Баба Валя не решилась без приглашения войти в дом, и громко позвала хозяев. Скоро вышла небольшого роста немолодая цыганка в цветастой одежде; узнав о причине прихода, пригласила гостью в дом, предварительно согнав с крыльца толстого пса. В большой кухне-столовой, где у плиты возилась с кастрюлями молоденькая цыганка, бабу Валю усадили за стол, налили крепкого душистого чая; на ее вопросы о сыне, отвечали как-то уклончиво. Смысл их слов заключался в том, что они не знают этого парня – слишком много народу здесь бывает; надо подождать «хозяина», который скоро должен приехать, а пока – пусть она отдохнет от волнительной поездки. Ей предоставили кровать в соседней комнате и оставили там одну с невеселыми мыслями. Вся трудная поездка, нервное состояние вылились у нее в тяжелый «провальный» сон, с какими-то непонятными видениями, где главную роль играл ее сын: он, то проходил мимо матери, не замечая ее, то вставал рядом и протягивал руки в ее сторону, но какая-то невидимая сила удерживала его. Наконец, вся мокрая от больного пота, она проснулась, а может, ее разбудил громкий мужской голос, что-то недовольно выговаривающий собеседнику. Она вышла на кухню; женщина-хозяйка и пожилой цыган сразу замолчали; пригласили сесть за стол. Хозяйка, сославшись на какие-то дела, вышла во двор. Цыган, немного помолчав, не глядя на нее, тихо сказал: «Я должен  сообщить о трагической гибели вашего сына  в автокатастрофе. Нашей вины здесь нет!»

Баба Валя предчувствовала недоброе известие: все ее тело и душа сжались в непроницаемый комок; она непонимающе смотрела на говорившего и до нее с трудом доходила мысль, что ее сына – доброго, милого, улыбчивого Андрюши больше нет! Тело от слез стало трясти как в лихорадке, крик отчаяния, похожий на вопль смертельно раненного человека, вырвался наружу. Она закрыла лицо руками, как бы стараясь отгородить себя от жестокого злого мира, забравшего у нее единственную радость – горячо любимого сына. Цыган пододвинул к ней стакан холодного чая, и молча, не глядя на нее, сидел рядом. Потом пришла цыганка и стала успокаивать бабу Валю. Она рассказывала ей, что они с мужем год назад «потеряли» младшего сына: тот погиб в уличной драке. Цыганка обняла бабу Валю и тихим голосом говорила, что хорошо понимает ее состояние, что время лечит все раны нанесенные жизнью, что от своей судьбы… не уйти! Надо просто смириться! Еще целый час женщины сидели на кухне рядом и говорили - каждая о своей невосполнимой потере. Цыганка рассказала бабе Вале о жизни и смерти ее сына.

Несколько месяцев назад, когда ее сын – Андрей появился у цыган, хозяин предложил ему работу «попрошайки», который сидит на проходе и клянчит деньги у проходивших людей. Работа у сына была не сложная, но и ежедневный заработок тоже небольшой. Ее сын, по собственной инициативе, на свой страх и риск решил на инвалидной коляске ездить по проезжей части дороги, и у светофора, когда машины стоят, просить у водителей милостыню. Эта рискованная работа увеличила его заработок, но и привела к трагической развязке – его сбила машина: толи водитель был пьяный, а может… неопытный. От полученных ранений сын скончался еще до приезда «скорой помощи». Тело увезли в морг, а что произошло дальше -  цыгане не знают! Хозяин предложил отвезти бабу Валю в ближайшее к месту происшествия отделение полиции и там ей помогут разобраться в случившемся; а пока пусть она отдохнет у них.

 На следующий день, в полиции, она узнала, куда отвезли тело сына. На окраине города, за какими-то постройками и сараями, она нашла здание морга. Там служители долго копались в своих канцелярских книгах и, наконец, сообщили, что тело под такой-то фамилией было захоронено на таком-то кладбище. Баба Валя уцепилась за эту нитку сообщений и стала медленно раскручивать клубок событий. На дальнем кладбище она с трудом нашла канцелярию – посетителей не было, спросить тоже не у кого. Наконец, увидела рабочих обустраивающих богатую могилу, они и указали место расположения здания дирекции. Пока добиралась до нее всякими тропами и аллеями, с интересом рассматривала памятники и целые мавзолеи, которые живые соорудили своим умершим родственникам. Особенно ее поразил один большой мозаичный монумент; сооружение, обложенное цветною смальтою, издалека было видно. Оно прославляло какого-то умершего художника. Его портрет тоже был выполнен из мозаики и занимал всю центральную часть памятника, внизу, сбоку, была закреплена еще фотография красивой женщины, видимо, жены художника. На пути бабы Вали встречались и скромные могилки, состоящие из холмика и камня с надписью. В углу кладбища, почти у последних могил, был поставлен забор, закрывающий какое-то строительство. Через дырку в ограде она проникла на стройку, где один из рабочих толково объяснил, где найти канцелярию. Оказалось, что она попала в недостроенную церковь, а администрация кладбища находится немного правее, за штабелями строительного материала и мусора. Два небольших деревянных здания, отгороженных невысоким заборчиком и хилыми кустами шиповника, содержали в себе  кладбищенскую канцелярию,  магазин ритуальных принадлежностей и мастерскую по производству памятников.

В канцелярии, небольшого роста, худенькая женщина встретила бабу Валю весьма сдержанно; просмотрев документы из полиции и морга, она долго листала толстую тетрадь, внимательно читала записи, написанные бисерным почерком. Наконец, нашла нужную запись; на листке бумаги крупным четким почерком написала, где находится могила. Вывела бабу Валю из помещения и указала дорогу к захоронению. С невероятным волнением мать устремилась к могиле сына, которую она нашла в углу кладбища у самого забора. Небольшой, заросший травою холмик, в который  вбит железный кол с дощечкой, где белой краской написан номер захоронения – это и было последнее пристанище ее сына. Через этот холмик посетители кладбища проложили тропинку к большой дыре в заборе – так было ближе добираться до остановки автобуса. Закрепив бумажные цветы на дощечке, постояв минут десять, поплакав материнскими слезами о горькой участи любимого сына, баба Валя направилась снова в канцелярию с намерением еще раз убедиться, что под этим номером захоронен ее сын. Заведующая вновь достала тетрадь, нашла нужный номер и дала ей прочитать имя и фамилию захороненного человека. После посещения администрации баба Валя зашла в мастерскую по изготовлению памятников и долго разговаривала с мастером о ценах на их продукцию. Стоимость памятника с установкой была фантастически дорога; таких денег у нее не было!

Расстроенная и заплаканная, она пришла в дом цыгана; сказала хозяйке о своем желании заработать деньги на покупку памятника сыну, просила  помочь найти какую-нибудь работу. Та, недолго думая, предложила бабе Вале поработать у них «попрошайкой», пообещав, что в течение года она сумеет заработать нужную сумму.
Так баба Валя из колхозницы превратилась в нищую попрошайку. Что не сделаешь ради ушедшего сына! Поселили ее в большой комнате, только вместо кровати предложили пока поспать на раскладушке. В течение недели баба Валя, имевшая от природы общительный характер, перезнакомилась со всеми своими соседями. Восемь кроватей занимали восемь человек и у каждого своя жизненная драма, своя тяжелая судьба! Там были и пожилые, и молодые женщины. Сначала все приходили на временную работу «попрошайками», а потом большинство оставалось постоянно, но были и те, что находили в себе сил переломить страшную судьбу и устроить новую жизнь.

Первое время баба Валя удивлялась тому, как можно здорового красивого человека превратить в страшного урода! Ее соседка Оля - женщина лет тридцати с тонкой грациозной фигурой, при помощи бинтов и реек, накладного ватного горба каждый день превращалась в калеку, похожего она видела в каком-то французском фильме по телевизору. Кроме внешнего уродства, она изменяла свой голос до визгливого писка и нечеловеческого воя; со словами: «Милые граждане, подайте «ради Христа!», калеке на пропитание», ухитрялась своими кривыми руками крепко цепляться за одежду очередной жертвы. Прохожие, чтобы отвязаться от нее, всегда оставляли ей свои «кровные» деньги. Зарабатывала она – не плохо!

Другая пожилая соседка в особом рванье стояла, прижимаясь плотно к стенке, изуродованными кривыми руками держала консервную банку и икону, делала вид, что целый день молится за всех проходящих людей. Каждая жительница этого притона имела свой особый характер «попрошайки», но у них у всех была одна задача –  вытянуть как можно больше денег из прохожих. Заработки были у всех разные; все деньги нищие отдавали цыганке-хозяйке, она в специальном «амбарном» журнале вела аккуратные записи о заработках. Эта хозяйка и распределяла деньги для каждого человека: оплата за жилье, за питание, его личный заработок, отчисления хозяевам и на другие потребности. Одним словом баба Валя увидела целое производство, где при помощи театральных представлений зарабатывали деньги.
Среди женщин настоящее калекой была только одна, она в пьяном виде попала под поезд, и ей срезало ноги ниже колен. Как она попала в это цыганское заведение - не говорила и о свое прошлой жизни тоже помалкивала. Она зарабатывала тем, что клянчила деньги, катаясь на коляске по дорогам или ползая на коленях по вагонам электричек.
Две недели баба Валя привыкала к работе «попрошайки». Сначала она стояла у входа в магазин с банкой и бубнила молитвы. Потом ее приспособили для групповой работы выманивания денег: вместе с двумя девицами она ходила по вагонам метро с надписью «волонтеры» и собирали пожертвования якобы в помощь пострадавшим детям Украины или больным раком. Слушатели им мало верили, но деньги давали.

Следующей работой было постоянное место около входа в магазин. Здесь всегда было много народа. Ей приходилось стоять на коленях в П- образном положении и трясти головой; всем своим бедственным видом вытягивать деньги у доверчивых прохожих. Перед ее носом лежала золотистая иконка Спасителя, а рядом тарелка для денег. Первое время у нее были неприятности с собранными деньгами. Если вовремя не убрать их из тарелки, то какой-нибудь хулиган или бомж хватают деньги и спокойно уходят. Она пожаловалась своему хозяину – цыгану, тот обещал помочь. Около нее стал прогуливаться крупный парень в желтых ботинках. Его лица она не видела, потому что всегда смотрела в землю. Вскоре появился любитель «легкой наживы». Он сделал вид, что опускает монету в тарелку, а сам одним махом захватил все содержимое. В этот рас номер не удался, он был опрокинут ногой в желтом ботинке. Несколько тяжелых ударов отбили всякое желание залезать в чужую тарелку. Больше бабу Валю, воришки не беспокоили.
За три месяца она собрала достаточно денег, чтобы сделать паребрик на могиле сына. Теперь оставалось поставить не дорогой, но солидный памятник из камня, закрепить на нем фотографию и сделать надпись. Это было сложное дело. Самый дешевый памятник из гранита стоил около тридцати тысяч, а за установку просили почти такую же сумму. Так что работать ей у цыгана предстояло еще около года. А работу бабы Вали легкой не назовешь – попробуй простой на коленях в полусогнутом состоянии шесть часов, да потряси головой! Но любовь к погибшему сыну давала ей сил на такой тяжелый подвиг.

Жили она у цыгана не плохо; вместо раскладушки ей предоставили железную кровать с пружинным матрасом, а рядом поставили тумбочку для личных вещей. В холодное время комнату отапливали, была душевая; с одеждой тоже помогали – специально приносили вещи по низким ценам. Вне рабочее время баба Валя одевалась во все заграничное, таких вещей она раньше не носила. Только у Танечки – своей деревенской подруги она мерила похожие вещи.

Вечерами все пожилые жильцы собирались на кухне, заводили разговоры о своей прошлой жизни. Баба Валя много узнала о тяжелой жизни цыганской семьи, приютившей под своей крышей эту разношерстную компанию. Еще до войны их родители жили под Новгородом, где-то в районе Валдая. Там у них был большой табор со своим цыганским бароном. Путешествовать по России им запретили, вот они и обосновались в этой местности. Государство попыталось соединить их в колхозе. Но из этой затеи ничего не вышло. Свободный дух цыгана не терпел над собой насилие. Только единицы из мужского населения остались в мастерских и кузнице. Остальные разбежались или отправились в Магадан за провинности, где и пропали. Женщин цыганок пытались пристроить доярками и полеводами; тоже ничего не вышло: коровы дохли, поля не приносили урожая. Вскоре цыгане заполонили все вокзалы и автобусные станции в округе. Занимались гаданиями и попрошайничеством. Власти помучились с этим народом, да потихоньку отвернулись от него. Цыгане остались, предоставлены сами себе. Они сами себя кормили и одевали, но уехать из своего района никуда не могли. В шестидесятые годы у них появилась кое-какая свобода, которой она воспользовались: цыган чаще стали видеть на вокзалах и базарах крупных городов России. Некоторые, особо одаренные устраивались в эстрадные театры Москвы и Ленинграда. Родственница нашей цыганки-хозяйки всегда всем хвасталась, что ее сестра работает в цыганском театре самого Сличенко в Москве.

В семидесятые годы с мест постоянных поселений ехало много цыганских семей. Ни о каком передвижном таборе говорить не приходилось. Старые цыгане доживали свой век на старых местах, а молодые осваивали новые места. Муж цыганки-хозяйки с братом устроились жить под Ленинградом. Сначала работали по разным мастерским, потом открыли свое дело. Купили в поселке щитовой дом-развалюху, отремонтировали и потихоньку зажили. В голы перестройки, когда вся страна была на грани полного краха, они потеряли все и занялись своим старинным ремеслом – попрошайничеством и гаданием. Сначала сами ходили на эти заработки, потом сплотились с другими попрошайками в артель, и на этом поприще стали хорошо зарабатывать. Чужих к себе не брали, только приближали к себе проверенных лиц.
Брат цыгана-хозяина недавно переехал в Молдавию со всей семьей, туда его переманили знакомы цыгане. Писал, что хорошо устроился, а чем занимается конкретно – не сообщил; возвращаться пока не собирается. Наш цыган особенно и не интересовался чужой жизнью. У него свое хозяйство, свое предприятие; в старом сарае стоит старенький мини-автобус; у крыльца видавшая много дорог легковая машина, а за домом выщипывает остатки травы старая белая лошадь. Так что цыгану-хозяину хватает своих забот.

Обо всем этом рассказала бабе Вале хозяйка. Женщинам было о чем поговорить, их жизнь была во многом похожа. Им была знакома тяжелая деревенская жизнь, обе потеряли своих детей.

Баба Валя любила рассказывать о своем доме, построенном отцом, о небольшом садике. Она все мечтала о том дне, когда выполнит заду манное дело – оформит могилу сына и уедет к себе на Родину, где у нее есть хорошая подруга Танюша с внуком. И будут они потихоньку - полегоньку тянуть жизненную лямку. Танюша каждый месяц ей присылала весточки: писала, что смотрит за ее домом, перечисляла все деревенские новости, а в конце каждого письма жаловалась на слабое здоровье – уж очень болит сердце!

Мечты - мечтами, а жизнь – жизнью. В одном из последних писем Танюша написала о настоящей трагедии – у бабы Вали сгорел дом! Кто виноват? Неизвестно! Толи деревенские бомжи, а может, замкнул в проводке что-то. Такого поворота событий баба Валя не ожидала, все ее надежды на тихую деревенскую жизнь были нарушены. Теперь она тоже стала бомжем, кроме попрошайничества в жизни ее больше ничего не ожидало. Правда, Танюша в каждом письме звала ее жить в свой дом: «Места на всех хватит! Приезжай!» Но быть вечной гостьей в чужом доме бабе Вале не хотелось.

Работу на кладбище она потихоньку подводила к концу. Накопив достаточно денег для установки недорогого, но красивого памятника, она установила его на могиле сына. Теперь ее любимый Ванечка был не просто номером на дощечке, а увековечился памятником и надписью с фотографией.

По приезде в родную деревню баба Валя первым делом зашла на кладбище, где были похоронены ее родственники. Она почистила могилки, а потом по знакомой тропинке пола к своему дому. Она с детства помнила, что за большими, пышными елками всегда виден ее прочный дом. У нее защемило сердце в ожидании знакомой картины, но за елками виднелось только голубое небо, а на месте дома густая поросль Иван-чая. Постояв и поплакав на пепелище, она пошла к дому подруги. Та очень обрадовалась ее приезду, сразу пригласила в дом, напоила крепким, душистым чаем с какими-то травами. Подруги долго сидели на кухне, разговаривали, плакали, вспоминали ушедших родственников. Около них с игрушками возился мальчик – внук Танюши. Он сразу принял бабу Валю как родную.

Баба Валя рассказывала о своей нелегкой жизни в городе, о трудностях с какими ей пришлось столкнуться, устанавливая памятник сыну.

Танюша все больше жаловалась на свое здоровье и правда выглядела она неважно: похудевшая, с бледной кожей, с потускневшими глазами. Чувствовалось, что жизнь постепенно покидает ее тело.

Дом у подруги был большой и теплый. Бабе Вале была предоставлена целая комната с пышной кроватью, массивным столом с двумя стульями, буфетом и почти черным от старости шкафом. Над кроватью на стене висел яркий старинный ковер с яркими цветами, еще в детстве он поражал ее своим величием и царственной красотой. Все называли его персидским, потом нашли наклейку с обратной стороны, где было написано, что он изготовлен в городе Подольске.

Так и зажили вместе две одиноких женщины. И была у них только одна радость – внук Танюши. С утра и до вечера их заботой было, как получше накормить и развлечь ребенка, который возился с игрушками в своем углу и часто посмеивался над тем, как она баба Валя трясет своей головой. Он пробовал повторять это движение, но быстро уставал и забывал об этой игре.

К осени здоровье Танюши стало ухудшаться, она все больше времени проводила в постели. Два раза баба Валя вызывала врачей, а те, осмотрев больную, выпишут кучу бесполезных лекарств и уезжают. Танюша чувствовала свой близкий конец, часто  напоминала бабе Вале, чтобы она заботилась о внуке, даже свой дом в сельсовете переписала на имя бабы Вали.

К Новому году Танюши не стало. Вечером, после бани, она плохо себя почувствовала, пошла пораньше лечь спать, а утром следующего дня баба Валя обнаружила ее спящей «вечным сном». Жизнь есть жизнь! Она преподносит свои хорошие стороны, но и не забывает о «черных днях».

Баба Валя договорилась с соседскими мужиками о похоронах. Те съездили в райцентр, привезли недорогой гроб, деревенский крест, вырыли могилу на кладбище. Похоронили по-христиански, посидели на поминках, вспомнили все хорошее, что принесла Танюша в эту жизнь. Потихоньку разошлись, и баба Валя осталась в доме с внуком, теперь уже со своим. Внучок сначала спрашивал про Танюшу, бегал к дверям, когда кто-то приходил, а потом забыл про свою прошлую жизнь, полностью доверился новой бабушке и считал, что она его кровное продолжение. Только иногда видя фотографии матери и бабушки, спрашивал: «А скоро ли они придут, и какие подарки ему принесут?» Баба Валя мелко трясла своей седой головой, прижимала ребенка к себе и тихо говорила: «Когда вырастешь большой -пребольшой, они и постучатся к нам в дверь, ты ее откроешь, а на пороге они и будут стоять!

А потом тихо себе говорила: «Придет время – все будем вместе, и ты с мамочкой, и я с сыном Андрюшей!»