Между небом и землёй-4

Всё, хватит. Если выживет — жизнь будет другой. Не та, какую он вёл до этого. На обидчика он зла не держал, понимая: на всё воля Божья. Не это — так что-нибудь другое произошло бы. Чему быть, того не миновать.

Надо давно бы поменять жизнь, а не плыть по течению в реке лести и лжи. Сколько раз изменял жене — той самой, что теперь от смерти его спасать бросилась… Да мало ли чего ещё было — разве всё упомнишь? В кого он превратился? Страшно подумать. А как это всё сейчас вычищать? Видно, только таким способом. По-другому никак.

«Надо было по голове чем-то огреть, — мелькнула горькая мысль, — чтобы человек понял: не хлебом единым жив человек. Пора и о душе думать…»

Виктор медленно поднялся с кровати и подошёл к зеркалу. Из мутноватой глади на него смотрел незнакомец: наголо обритый, с кровавым шрамом на черепе и с довольно большой взъерошенной бородой. В этом облике было что-то диковатое, почти первобытное. Он напоминал то ли главаря бандформирования, то ли больного Робинзона Крузо, выброшенного на необитаемый остров судьбы.

«Кто я? — размышлял Орлов, впиваясь взглядом в своё отражение. — На кого я похож? Каково моё предназначение? Для чего и кому это нужно?»

Вопросы повисали в воздухе, не находя ответа. Но в самой их постановке уже таилась перемена. Прежде он никогда не задавался такими вопросами — жил, словно по инерции, убеждая себя, что всё в порядке, что он контролирует ситуацию. Теперь же иллюзии рассыпались, обнажая голую правду: он потерялся. Не только внешне — внутренне.

Но в этой потере, как ни странно, крылось и освобождение. Больше не нужно было притворяться. Не нужно было поддерживать фасад успешного, уверенного в себе человека. Теперь он мог — впервые за много лет — быть честным хотя бы с самим собой.

Он провёл рукой по шраму, ощущая неровную поверхность кожи. Этот след — не просто память о нападении. Это знак перелома. Начало чего-то нового.

«Если выживу, — подумал он, — всё будет иначе. Я не буду прежним. Я не имею права».

В зеркале по-прежнему отражался измученный человек с дикой бородой и шрамом. Но теперь в его глазах загорался слабый, но упрямый свет — свет осознания. Осознания того, что путь к себе начинается не с триумфов, а с признания поражения. С честного взгляда в лицо собственным демонам. С вопроса: «Кто я?» — и готовности услышать ответ.

Орлов любил философствовать — это успокаивало, придавало мыслям вес и значимость,  превращая хаотичные переживания в стройную систему. Он умел и пожалеть себя, и тут же найти крупицу пользы в любой ситуации, в которой очутился. «Всё не зря, — размышлял он, — даже боль чему-то учит». Но голова по-прежнему ныла, а сердце то и дело сбивалось с ритма, напоминая о хрупкости бытия.

Изредка навещал врач-нейрохирург — проверял шов, который, на удивление многих, зарастал очень быстро. «Организм борется, — констатировал доктор. — Вы на правильном пути». Эти слова вселяли надежду, хоть и не избавляли от тягостных раздумий.

Жизнь брала своё. Постепенно Виктор стал прогуливаться по коридору, вдыхая больничный воздух, насыщенный запахами лекарств и чистоты. Взгляд невольно задерживался на медсёстрах — их лёгкая походка, мягкие голоса, заботливые жесты притягивали всё больше. Это было первым, явным признаком выздоровления: не только тело оживало, но и пробуждались давно забытые желания, интерес к миру.

Незаметно подошёл день выписки. За время пребывания в больнице он сдружился со многими соседями по несчастью — с кем-то делился историями, с кем-то молча сидел у окна, наблюдая за дождём. Расставаться было грустно: здесь, в больничных стенах, сложилась своя, особая реальность, где о нём заботились, где не нужно было принимать сложных решений. Но всему своё время. Впереди ждала другая жизнь — та, в которой придётся снова учиться ходить, говорить, думать, действовать.

Дома он провалялся ещё месяц. Привыкать к обыденной жизни оказалось не проще, чем восстанавливаться после травмы. Больница была инкубатором, где всё делали за него; здесь же приходилось самому отвечать за каждый шаг. Руки всё ещё дрожали, предметы норовили выскользнуть, а простые действия — вроде наливания чая или приготовления яичницы — требовали сосредоточенности и терпения.

Но он старался. Каждый день — маленький подвиг. Вставал, умывался, готовил еду, медленно, но упорно возвращая себе навыки, которые раньше казались естественными. Иногда останавливался, смотрел в окно и думал: «Это и есть жизнь? Такая простая, обыденная…» И тут же отвечал себе: «Да. Именно такая. И в этой простоте — её истинная ценность».

Постепенно он начал замечать детали, которых не видел раньше: как играет свет на кухонной столешнице, как пахнет свежесваренный кофе, как уютно шуршит дождь по карнизу. Эти мелочи складывались в новую картину мира — не грандиозную, но живую, тёплую, настоящую.

«Я учусь жить заново, — думал он. — И, кажется, начинаю понимать, что это значит».

Из поликлиники регулярно приходили врачи. Выписывали гору таблеток, внимательно изучали показатели, охали, ахали, на кухне шёпотом переговаривались с женой. После коротких совещаний, получив свою порцию конфет в нарядных коробочках, они уходили, оставляя после себя запах антисептиков и тревожную тишину.

После визитов медиков жена неизменно подходила к нему. Садилась на стул у кровати, складывала руки на коленях и долго, многозначительно смотрела, словно взвешивая все «за» и «против», решая, как лучше подать очередную порцию новостей. В её глазах читалась борьба: желание поддержать и страх выдать правду, которую врачи, судя по всему, не спешили озвучивать напрямую.

— Витя, с тобою и не такое бывало, — наконец говорила она, стараясь придать голосу бодрость. — Выжил? Значит, и сейчас прорвёмся. Инфаркт пережил, и ничего…

Но глаза её оставались грустными. Слишком грустными для бодрых слов. Виктор понимал: врачи наговорили ей всяких страшилок — о рисках, осложнениях, о том, как хрупка теперь его жизнь. Эти невидимые тени ложились между ними, мешали просто говорить, просто быть рядом без груза невысказанных опасений.

Он хотел её успокоить, сказать, что всё будет хорошо, но слова застревали в горле. Как объяснить, что он сам до конца не понимает, что с ним происходит? Что внутри — не только боль и слабость, но и странное, новое чувство: будто он стоит на пороге чего-то важного, чего-то, что изменит всё.

— Знаешь, — наконец произнёс он, глядя в окно, где медленно опускались сумерки, — я думаю, это не просто болезнь. Это… знак. Напоминание.

Жена подняла на него взгляд, в котором смешались тревога и надежда.

— О чём? — тихо спросила она.

— О том, что пора остановиться. Пересмотреть всё. Я ведь жил как-то… механически. Работа, дом, снова работа. А где я сам? Где мы с тобой? Когда мы последний раз просто сидели, разговаривали, не думая о делах?

Она молчала, но в её глазах что-то дрогнуло. Возможно, она тоже думала об этом, но боялась произнести вслух.

— Я не говорю, что всё было плохо, — продолжил он. — Но сейчас я вижу: можно было лучше. Больше внимания, больше тепла. Больше жизни, в конце концов.

Жена протянула руку и осторожно коснулась его ладони. Её пальцы были холодными, но прикосновение согревало.

— Мы справимся, — сказала она уже твёрже, будто убеждая не только его, но и себя. — Вместе.

В комнате стало темнее, но где-то вдали зажглись огни города, и в этом свете, в этом прикосновении, в этих простых словах рождалась новая надежда. Не безоблачная, не наивная — но настоящая. Та, что держится не на пустых обещаниях, а на решимости начать всё сначала.

Через месяц Орлов вышел на работу. Коллеги отнеслись к этому по-разному. Кто-то искренне обрадовался — по-дружески обнял, расспрашивал о здоровье, делился новостями. Для кого-то его появление осталось совершенно безразличным: кивок, дежурное «рад, что вы вернулись» — и снова в круговорот дел. А были и те, кто бросал косые взгляды, будто он нарушил негласный порядок, вернулся туда, где его уже мысленно «списали».

Состоялось общее собрание кафедры. В аудитории было душно, свет люминесцентных ламп резал глаза, а атмосфера накалилась ещё до начала разговора. Декан — женщина под пятьдесят, старательно молодившаяся, с декольте, явно превышавшим все допустимые нормы приличия в учебном заведении, — взяла слово. Её голос, приправленный фальшивой участливостью, прозвучал особенно резко:

— Да, хоть и говорят, что не бывает людей незаменимых, но наши молодые преподаватели прекрасно смогли подменить господина Орлова в его отсутствие. Так что мы и не заметили «пропажи бойца».

Эти слова ударили точно в цель. Виктор Сергеевич сжал кулаки, но внешне остался спокоен. Внутри же всё вскипело: годы работы, преданность делу, бессонные ночи за подготовкой лекций — и вот итог. «Не заметили пропажи»…

Он проглотил обиду. Начиналась новая жизнь — или, вернее, новая версия старой. Внешне всё выглядело привычно: студенты по-прежнему встречали его улыбками, засыпали вопросами, с энтузиазмом включались в дискуссии. Администрация сохраняла вежливый фасад, бросала дежурные «чи-из», но за этой корректностью чувствовалась дистанция. Холодок отчуждения пробежал по коридорам института, коснулся каждого разговора, каждого взгляда.

Орлов ещё был. Но будто бы уже и не был.

Грустно осознавать, что тебя списали — или, как минимум, перевели во «второй эшелон». Для Виктора Сергеевича это было невыносимо. Он привык быть первым: ведущим преподавателем, автором методик, человеком, к которому шли за советом. А теперь? Теперь он словно призрак былой славы, тень, скользящая по знакомым коридорам.

В памяти всплыли слова из Писания, которые читала ему жена: «Хочешь быть первым — будь последним». Красиво, возвышенно… Но как это применить к реальности? Как смириться с тем, что твоё место — пусть не формально, но по сути — уже занято?

«Только один выход — смириться, — размышлял Орлов, проводя рукой по заживающему шраму, на котором местами ещё держалась корочка. — Смириться со всем тем, что тебе преподносит жизнь».

Легко говорить. Легко рассуждать. Легко читать умные книги и кивать: «Да, смирение — добродетель». Но где найти силы принять это на деле? Где взять мужество не бороться, не доказывать, не возвращать утраченное — а просто… быть?

Он посмотрел в окно. За стеклом последние листочки покидали свои насиженные места. По тротуару спешили студенты — молодые, уверенные, полные энергии. Их жизнь протекала безоблачно, пока... Они шли, не оглядываясь на обстоятельства. И его жизнь тоже должна была протекать. Но уже по другому руслу. Останавливаться нельзя.

«Может, — подумал он, — это и есть тот самый знак? Не наказание, а возможность жить иначе? Не цепляться за прошлое, а найти новое значение в том, что осталось?»

Шрам под пальцами был реальным, ощутимым. Как и боль, и обида, и страх утраты статуса. Но, возможно, именно через эту боль и открывалась дверь в другую жизнь — не менее настоящую, пусть и не такую блестящую. Да от этой уже глаза начало резать...

                2015г*+к))