Черное солнце

Черное солнце.




















Часть первая.
1.
Снег выпал в мае. Неизвестно откуда взявшийся ветер раскачивал прогулочные яхты, стоявшие на приколе у причала, заставляя их громко скрипеть. Вода в гавани, еще вчера летнего, синевато-зеленого цвета, теперь была почти черной. Ветер разбрасывал повсюду колючие снежинки. Попадая на воду, они погружались в нее мгновенно, не оставляя следов. Вода затягивала их, как черная бездна, хотя у самого берега было едва ли два метра глубины.
На больших, отшлифованных водой за века, прибрежных валунах еще вчера зеленел мох. Сегодня все было покрыто мокрым, вязким и очень холодным снегом. За три месяца весны от него все успели отвыкнуть.
А сегодня, явившись из ниоткуда, вместе с пургой, он, казалось, с наслаждением ложился на блестящие от смолы и свежести молодые листочки берез и тополей, уже заботливо подстриженных горожанами, на траву дамб и на мох старых камней. Нежные ростки загибались и сворачивались под холодной тяжестью. В этот вечерний час снег засыпал весь город и порт и погрузил их  в белесую пелену метели. Высокие тюльпаны, гордые нарциссы в палисадниках лежали, распластавшись на земле. Снег унес всю их красоту. Он будто бы унес и людей, город словно вымер в семь часов вечера.
Только искривленные временем и плохой почвой сосны на меловых скалах Рюгена, казалось, радовались нежданной пурге и протягивали навстречу ветру желтые, голые сучья и шевелили ободранными лапами. Только им да черной, вечно неспокойной воде Остзее, была приятна нависшая над Штральзундом снежная мгла. Остров и город превратились в призраков из какой-то сказки.
Сегодня на пустых городских улицах не было никого. Только на Грюненштрассе, в одном из домов светилось окно на втором этаже. Там, прямо на подоконнике горела мягким, приглушенным светом небольшая черная настольная лампа. Она давала не столько свет, сколько тень, превращая улицу за окном в большое, мутное сине-черное пятно, а всю остальную комнату- в причудливый театр дрожащих, мерцающих отблесков. За письменным столом, придвинутом к самому окну для большей освещенности, сидела девушка лет семнадцати. Она и поставила лампу на подоконник и тени теперь дрожали и на ее лице. Она была одета в уже ставшее слишком коротким пепельно-сиреневое платье, на которое свободно спускались длинные волны темно-русых волос. Одной рукой она придерживала падавшую на глаза челку, другой рассеянно листала толстую книгу. Кажется, это был учебник немецкой филологии. На форзаце учебника старательным детским круглым почерком было выведено имя его владелицы – Лора Эрлих. Так звали девушку.
Внезапно она  подняла голову. Ее отсутствующий, блуждающий взгляд задержался на темном окне. От резкого контраста света лампы и тьмы улицы, оно казалось еще более темным и пугающим. Свет выхватывал из сумрака снежинки, пролетавшие снаружи и заставлял их сверкать, как искры. Лора задумчиво смотрела на эти майские снежинки и невольно чувствовала себя такой же, как они, занесенной ветром в неведомую даль и обреченной скоро растаять там, куда прибьет всесильная пурга.
Только вчера она закончила гимназию, в серое здание которой на Меерештрассе бегала одиннадцать лет. В прошлом остались контрольные, всегда пугавшие ее, классные праздники, которые она так редко посещала, проводя все вечера за учебниками. Там, под крылом родителей, под надзором учителей все всегда было четко и ясно. Эта четкость и размеренность раньше мучила Лору, теперь же она многое отдала бы за нее. Будущее было ясным только на ближайшую неделю. Предстояли выпускные экзамены и последний гимназический бал. А вот дальнейший ее путь представлялся Лоре немногим светлее темного окна ее комнаты. Ей было известно лишь то, что родители хотели отправить ее в соседний Грайфсвальд, в хороший университет. Грайфсвальд вообще все называли городом университетов. Лора не знала, сколько их там точно, но говорили, что много. Студенческую жизнь ей описывали яркой и красочной, без особых хлопот и на довольствии родителей. Плохо было то, что Лора была в Грайфсвальде всего только раз пять и никого там не знала. Что она будет там делать, нежное, тепличное растение, которое родители не отпускали даже на безобидные вечеринки? Сможет ли она найти себе друзей в большом городе?  Хотя Грайфсвальд трудно было назвать большим. Он был чуть крупнее Штральзунда с населением в сорок тысяч человек. Но для северной Германии и особенно для самой Лоры он был просто огромен. Вдобавок совершенно чужой. Все это заставляло девушку нервничать и с тревогой вглядываться во все чернеющий квадрат окна, где уже почти не просматривались контуры домов напротив. Все заслонила сплошная мгла. Снег и ветер, похоже, и не помышляли стихнуть. И как город тонул в метели, так и будущее Лоры тонуло в массе вопросов и тьме неизвестности. И книги, к которым она всегда обращалась в трудную минуту, сегодня ничем не могли помочь.
Дверь в ее комнату открыли так резко, что Лора вздрогнула. На пороге стояла Анни – младшая сестра Лоры, вечно смеющаяся, полненькая девочка, младше ее на два года, обожающая повсюду сунуть свой очаровательный, по мнению родителей, нос. Полная противоположность сестры, открытая и чуть бесшабашная Анни всегда подтрунивала над тихой и мечтательной Лорой, стесняющейся и теряющейся при виде людей. Вот и сейчас.
¬- Опять мечтаешь в полутьме, сестричка?  Сидишь тут, одна, за этими учебниками, которые уже не нужны сто лет никому и грустишь. О чем ты все время грустишь? Иди к нам в гостиную. Мама с папой думают, что ты улетела куда-нибудь, вместе с сегодняшним снегом, так тихо ты тут спряталась.- тараторила Анни, не обращая внимания, слушают ее или нет.
-Да, кстати, ты заметила мое новое платье? Мама и тебе купила отрез, надо только снести к портнихе. Ну идем же, не век сидеть у окна и смотреть в темноту.
Анни подбежала к сестре и приобняла ее за плечи. –А все-таки, о чем ты тут мечтаешь? Или,  может быть, о ком?
Лора поспешно ответила:
-Да ни о чем, Анни, и тем более ни о ком. Просто прощаюсь с гимназией.
-А чего с ней прощаться-то сейчас? Сейчас 23 число, выпускной бал 8 июня. Две недели на прощание. Можно с ума сойти от скуки.
-Да, особенно если скука – это пять экзаменов. Но ты только представь, Анни, я ведь больше никогда сюда не вернусь и не увижу ее вновь. Понимаешь, никогда. Это надо осмыслить.
Анни, однако, предпочитала твердо стоять на земле.
-Никогда не говори никогда. После университета сюда ты вернешься точно – надо же будет отметить твое окончание. Да и во время учебы ты будешь приезжать на каждые выходные. Наши не дадут тебе исчезнуть в Вальде. А потом где ты будешь работать, если провалишься в городе? Хорошие врачи нужны не только в Киле и Ростоке, здесь они тоже не помешают.
-Ой, а не рано тебе так думать?- со смехом спросила Лора.
-Не, ну должен же в этой семье кто-то обладать здравым смыслом! А кто, если не я?
-Вот чему я действительно завидую,- продолжала гнуть свою линию Анни,- так это тому, сколько парней будут окружать тебя в городе. Ты будешь в таком обществе - протянула она.
-Да, я буду в таком обществе, что никак не придумаю, куда же от него деться.
Лора отбивалась от шутливого нападения сестры. У них с детства была такая игра: Анни наступала и делала вид, что хочет задушить сестру ее же собственными волосами, а Лора начинала щекотать сестренку, отчего та вся извивалась от смеха.
Заслышав возню в комнате, сюда заглянула Луиза Эрлих, мама двух сестер.
-Сначала исчезла Лора, теперь не можем дождаться Анни. Девочки, пойдемте к нам, мы сейчас включим патефон и будем танцевать.
 Глаза обеих девочек зажглись бешеным огнем, они с  веселым визгом, обгоняя друг друга, помчались в гостиную, чуть не сбив с ног стоявшую на пороге мать. Она пошла за ними, улыбаясь про себя. Завлекающие ритмы танца быстро отвлекли Лору от грустных мыслей. И даже снег, крутившийся за окном в нескончаемой пурге, наверное с любопытством наблюдал за счастливой семьей, членам которой были не страшны ни ветер, ни неизвестность, ни эта черная майская ночь1929 года. 

2.
Пурга кончилась ночью, так же внезапно, как и началась. Наступавший рассвет обещал быть хмурым. Небо плотно затягивали сине-серые тучи, кое-где уже подсвеченные желтой каймой восходящего солнца. Ветер резко потеплел, хотя ничуть не уменьшил своей силы. Природа словно бы замерла в ожидании: обрушить ли на Штральзунд дождь ближе к вечеру, или унести тучи на море и там мирно рассеять их в вышине.
 Снег уже не был столь ослепительно белым, как вчера. Он сероватой, разбухшей массой лежал на земле, на крышах и на столбиках чугунных оград и быстро таял и сморщивался на теплом воздухе. Казалось, он жалел о так скоро потерянной власти над городом.
Май все громче напоминал о себе . Уже повсюду блестел мокрый от воды асфальт, расчерченный ярко-белыми полосами и указателями, сновали по заснеженным веткам маленькие серые синицы и гудели еще редкие машины, торопливо везшие кого-то на службу . Минут через пять темное небо расчертили огромные желтые полосы и всполохи и на востоке, над скалами Рюгена, поднялся оранжево-красный круг солнца, окрасивший снег в розовый и лимонный цвета. На улицах появились люди, спешившие на работу. Серый снег был заляпан и затоптан черными следами от мокрых сапог и ботинок.
Только в одном уголке города еще царствовала неожиданная зима. Несколько улиц выходили на набережную. Одна из них, Меерештрассе, спускалась с небольших холмов прямо к воде. От нее отходил узкий переулок. Он уводил круто вверх и кончался обрывом, за которым шел грязный канал, похожий на сточную канаву, и впадавший в Остзее.  Течение уносило грязь и отходы порта в открытое море, за Рюген, поэтому никто не собирался с каналом что-то делать. И обитатели девяти домов переулка, так и называвшегося Тупик Грязи, Sackgasse Schmutz, вынуждены были дышать парами свалки и отводить от своих порогов мутную, темно-серую жижу, именовавшуюся водой. Теперь все это было прикрыто еще нетронутым снегом.
 На этой улице не было ни души. Самым немым был последний, угловой домик, стоявший на самом обрыве и, с годами, неуклонно оседавший вниз. Последние десять лет, как могли бы вспомнить соседи, здесь жила Гертруда Ленц- одинокая сорокалетняя женщина с ярким чахоточным румянцем на щеках, зарабатывавшая стиркой по зажиточным домам. Однако уже давно никто ее не видел.
Гертруда Ленц лежала в большой комнате, на обитой коричневым плюшем софе, укутанная во все одеяла, имевшиеся в доме. Это не помогало. Ее всю знобило и трясло. Возвращаясь вчера вечером от очередных бюргеров, она попала под мокрый снег и  холодный дождь и слегла. Прометавшись в жару ночь, она забылась уже под утро. У изголовья кровати сидел высокий худой парень в мешковатой рубашке неопределенного серо-стального цвета. Он с тревогой и растерянностью напряженно вглядывался в лицо больной и время от времени клал  свою холодную руку на ее горячий лоб. Парня звали Отто Ленц и он был единственным сыном Гертруды.
Слегка застонав и сразу же закашлявшись, женщина очнулась. Мутными, воспаленными глазами она обвела комнату.
-Как ты, мама? Пить, да? Сейчас, подожди- засуетился Отто, торопливо наливая воду из чайника в жестяную кружку. Он ловко приподнял голову матери и поднес кружку к ее губам. Гертруда еле смогла сделать два глотка и снова откинулась на подушку.
-Может все-таки позвать доктора?- неуверенно предложил Отто.
-Нет, нет. Доктора звать слишком долго и дорого. И ты знаешь, что он ничем не поможет.- прохрипела Гертруда в ответ.
-Мам, тебе нельзя много говорить..- начал было Отто, но мать только отмахнулась.
-Просто, будь рядом.  Гертруда снова закашлялась в грязный измятый платок, который сжимала в руках. Посмотрев в него, она побледнела и быстро спрятала его под подушку. Но сын все равно успел увидеть на серой ткани крупные темно-красные пятна крови. Стараясь казаться спокойным и бодрым, Отто привычным движением подоткнул матери одеяло и укутал ее до самого носа. Затем сел обратно на свой пост у ее изголовья.
-Спи, мама. Все будет хорошо. Ты обязательно выздоровеешь. Он говорил это не столько для нее, сколько для себя и , как он ни скрывал, в его голосе все равно звучала фальшь. Гертруда благодарными глазами посмотрела на сына и, кажется, задремала.
Поняв, что на него никто не смотрит, Отто обмяк и, поставив локти на колени, обхватил руками голову. Он чувствовал себя предателем. Его мама умирала у него на глазах, а он абсолютно ничего не мог сделать. А нужно было бороться. Искать деньги, искать доктора, бегать по городу с криками о помощи в конце концов! А он сидит здесь и тупо ждет конца. И хотя Отто прекрасно знал, что на такой стадии чахотки любой доктор бессилен, что денег у них нет и не будет и что на крики помощи горожане просто покрутят пальцем у виска, бремя огромной вины давило его, как камень. Ему казалось, что вина, как спрут, обвивает его холодными скользкими щупальцами, проникает в самую его душу и что-то там гнет и ломает, а он, как всегда, просто сидит без движения. От сознания этого ему хотелось выть, но и это было невозможно. Мама спит. Ей нужен покой. Хоть чем-то же он должен ей помочь!
С самого детства и до своего семнадцатого дня рождения Отто Ленц успел хорошо постичь людскую несправедливость. Она сидела у него в сердце, как тупая игла, которую невозможно вытащить и чем больше пытаешься вырваться, тем больнее. Каждый день он мысленно прокручивал в голове всю свою жизнь, чувствуя, как с самого дна его души поднимается что-то неизвестное ему, что-то большое и темное и накрывает его с головой удушливой волной. Это было, своего рода, его мрачной забавой. Кроме воспоминаний у него ничего не было.  Он помнил, как мать таскала его, совсем маленького, за собой по господам, потому что боялась оставить одного в нетопленом холодном доме. А люди, которым она стирала грязное белье, отталкивали ее и закрывали двери перед ее носом. Однажды он со злости сломал в палисаднике одного из тех домов одну ветку розового куста. Дородный хозяин, брызгая слюной, прогнал их с матерью за ворота под бешеный лай трех огромных поджарых черно-коричневых псов. Позже Отто узнал, что это были овчарки. Собаки с черными ремнями на спине стали его кошмаром, не проходившим очень долго. Только недавно сон стал бледнее и расплывчатее. Отто испугался, что забудет его.  Но этого не произошло.
Он помнил гимназию, которую с такой радостью закончил два дня назад. Одноклассников, обходивших его стороной. Он всегда хотел быть для них нужным и полезным и усерднее всех в классе грыз пресловутый гранит науки. С годами усердие превратилось у него  в какое-то остервенение, он уже не мог иначе. Он был неисправимым зубрилой, повернутым на учебе всезнайкой. Но это принесло ему не уважение и не дружбу, а зависть и насмешки со стороны сверстников. Отто не мог понять, почему так случилось. В его жизни было слишком много этих «почему».  Почему люди живут в богатых, ухоженных домах, а они с матерью- в лачуге? Почему сверстники носят хорошую одежду, а он  с пятого класса ходит в одном и том же длинном черном плаще, никогда не бывшем в моде? Почему у всех есть любящие отцы, а у него  нет? Почему других любят одноклассники и обступают девушки, а его нет? Почему у всех здоровые, сильные матери, ласкающие своих детей, а его мама болеет, сколько он себя помнит, и он никогда толком не знал ласки? Он мог до бесконечности задавать себе эти вопросы, ответов все равно не было. И сознание этого, ощущение вечной беспомощности и вечной униженности угнетало его сильнее всего. И единственное, что он мог – это тихо плакать, размазывая слезы по лицу грязным кулаком. Ребенок, который ничего не может сделать этому большому и злобному миру, который охраняют демонические овчарки из старого сна. Отто давно привык считать, что будущего у него нет. В семнадцать лет он чувствовал, что полностью запутался в жизни. Мама оставалась его единственной опорой. Правда был еще кое-кто. Но о ней Отто боялся даже думать.
Странные звуки с кровати матери заставили Отто очнуться и резко вскинуть голову. Мама, спокойно лежавшая, снова забилась в судорогах, приглушенно и натужно хрипя. Она все больше выгибалась дугой вперед и вверх, широко раскрыв ничего не видящие и не узнающие глаза. Ее губы начала покрывать кровавая розоватая пена, она стонала все тише. Отто стоял над ней, будто прикованный к земле и связанный по рукам и ногам. В полном оцепенении он мог только стоять и смотреть. Он не знал, что делать. Он не знал даже, где искать доктора и кого звать на помощь. Он даже дышать не мог от страха, боли и растерянности.
Вдруг Гертруда приподнялась на кровати, протянув вперед тонкие красные руки.
-Прости, Отто,- проговорила она и рухнула на подушку. Тело еще раз вздрогнуло и затихло. Отто стоял, еще не понимая, что это конец. Он боялся дотронуться до матери. Осторожно прикоснувшись рукой к ее лбу, он понял, что она холодна, как лед. Он уже долго стоял здесь. Внезапно Отто понял все, застонал и , зажав рот ладонью, бросился вон из комнаты и вон из дома, ставшего зачумленным и пустым.
Последний белый снег превращался в грязь и быстро сливался с водой канала. Жижа текла прямо в море, уходя в бескрайние просторы. Тучи постепенно расходились. Сквозь рваные клочья, уносимые теплым ветром, проглядывало бледное, холодное, голубое небо. 

3.
За четыре уже прошедших экзамена Лора особенно не беспокоилась. Она неплохо знала биологию, математику и высокий немецкий, устный и письменный. Они пролетели за неделю, как во сне. Оставался один контрольный тест- химия. Этот предмет мерещился Лоре в кошмарах. За прошедший год она до одури решала бесконечные уравнения реакций, зубрила формулы соединений и проводила опыты, от которых по всему дому шел противный запах тухлых яиц. Это был запах сероводорода. Лора выполняла все эти действия как машина, почти в них не разбираясь, чисто по аналогии. Если попадалась реакция, хоть немного отличная от образца в учебнике, она вставала в ступор. Волнение поднималось откуда-то снизу и заполняло ее. Она начинала торопиться, чиркать в тетради и сбиваться с мысли. Иногда она могла просидеть над одной реакцией весь день. Под конец с головой, будто бы налитой свинцом и ничего уже не соображающей, она валилась на кровать или засыпала прямо на учебнике, размазывая чернила по чистой бумаге и превращая типографский текст в цепь масляных чернильных пятен. Утром она снова садилась за стол и снова у нее ничего не клеилось. Она злилась и обижалась на себя, но толку было мало.
Теперь, ранним утром, Лора стояла перед зеркалом у себя в комнате. Она уже оделась в темно-серое форменное ученическое платье, затянутое тугим поясом, и стянула волосы в черную сетку, тяжелым узлом легшую на плечи. Длинным волосам было тесно в строгой униформе. Единственным предметом роскоши, по уставу гимназии, признавалась атласная белая лента, которой полагалось украсить волосы. Блестящей металлической заколкой Лора приколола ленту  и наложила на глаза самые бледные и незаметные тени телесного цвета.  Туфли с открытыми носами дополнили ее наряд. Больше оттягивать время было нельзя. Лора прошла на кухню. Накрахмаленное платье слегка шуршало при каждом ее движении, вызывая дополнительное раздражение. За столом сидели мама и Анни. Отец, Вольф Эрлих, уехал на службу в шесть утра. Сейчас время подходило уже к восьми.
-Ну что, готова всех порвать?- бодро спросила Анни.
-Не надо, Анни, не трогай меня. Сегодня химия, а я так плохо ее знаю. Лора порывистым движением уселась на стул, чуть не опрокинув при этом приготовленную для нее чашку чая.
-Не волнуйся, дочь, все будет хорошо. Экзамен по химии это не конец света, и тебя никто не съест за плохую оценку. Мы с Анни верим в тебя. Так что ешь и набирайся сил. Похоже в мире не было ничего, способного вывести из равновесия Луизу Эрлих. Лора даже немного завидовала матери. Ну когда она будет такой же невозмутимой и собранной? Или мама все-таки волновалась за дочь, но искусно это скрывала? Лучше это было не выяснять.
Обжигаясь о края чашки, Лора торопливо допила чай и, дожевывая на ходу бутерброд, расцеловала маму и сестру, попрощалась и побежала в здание школы.
Выпускников, сдающих экзамены на аттестат зрелости, развели по аудиториям. Аудиториями стали их бывшие классы. Лора попала в четырнадцатую- бывший кабинет биологии. Рядом с привычными растениями на полу и на окнах, скелетами ящериц в шкафу и прочими пособиями было как-то спокойнее. Лора села на выпавшее ей по распределению место и оглянулась вокруг. Рядом с детьми из других школ собрались многие из ее одноклассников. Лена Райзер, Конни Шлеман и другие девчонки собрались на задних партах и увлеченно что-то обсуждали. С Лорой они поздоровались легким кивком головы. Макс Вернт, Филип Дэниэлс как всегда сидели за одной партой в одинаковых форменных костюмах и, судя по всему, резались в карты в последние минуты перед экзаменом. Учитель, сидевший за столом у доски, пока не обращал на них внимания, ожидая опаздывающих. Рядом с Лорой сел Герберт Шмидт, черноволосый, кареглазый, всегда растрепанный юноша, лучший спортсмен класса. В гимназии они никогда не сталкивались близко и теперь, быстро поздоровавшись, занялись каждый своим делом. Герберт принялся шептать какие-то формулы, а Лора прокручивала в голове названия и классы химических элементов, продолжая рассеянно смотреть на дверь. 
Одним из последних в аудиторию зашел Отто Ленц. Он так хлопнул дверью, что на окне заколыхалась штора. Почувствовав на себе недовольные взгляды, Отто весь как-то съежился, сгорбился и быстрыми нервными шагами прошел к своему месту, справа от Лоры, на соседнем ряду. Она радостно кивнула ему. Ленц был ее соседом по парте с первого класса и самым близким другом. С ним можно было говорить обо всем, хотя он витал в облаках и мало что слышал. Сейчас он только взглянул на нее исподлобья испуганным взглядом и,  сразу отвернувшись, начал вытаскивать из сумки на длинном ремне черновые листы.
Отто, в отличие от Лоры, за химию не беспокоился. Уж что он знал из  программы, так это ее. Раньше он очень любил смешивать различные реагенты и придумывать новые реакции. Иногда после его экспериментов Отто вызывали к директору за очередную порчу гимназического имущества. Но даже уборка всей гимназии не мешала Ленцу мечтать о карьере химика. Он хотел создать новую реакцию и открыть новый элемент. Хорошо бы назвать этот элемент своим именем. Или именем Лоры, на которую он украдкой смотрел все годы.
Но не сегодня. Сегодня Отто ни до чего не было дела.  Перед глазами у него стояли похороны матери. Этот кошмар был вчера. Странно, только вчера. Отто думал, что прошла целая вечность с тех пор, как он смотрел на простой деревянный гроб и трех-четырех соседей, пришедших проводить Гертруду в последний путь. Гроб на веревках быстро опустили в могилу и мокрая земля заскрежетала об  его стенки. К нему тогда подошел человек, сказавший, что он кредитор и дом у Отто отнимут за долги матери. Отто сухо ответил, что он может делать с домом все что угодно. Он вообще был в прострации всю последнюю неделю и удивлялся только тому, как он еще не забывает есть и дышать. Ему казалось, что у него почву выбили из-под ног. Он  не знал, что теперь делать. Мама, оказывается, скопила кое-какие деньги, но их не хватило бы даже на все долги. А что дальше? Да еще этот экзамен, вдруг ставший ненужным и бесполезным. Остальные четыре теста Отто сдавал в аудиториях, где не было его одноклассников, где он никого не знал и мог не притворяться. Но сегодня рядом сидела Лора. И он не хотел, чтобы она видела огромные круги у него под глазами от нескольких бессонных ночей и непросыхающие слезы на щеках. Он даже не разговаривал, боясь, что его выдаст дрожащий надломленный голос.
Герберт Шмидт сделал весь экзамен минут за сорок, переписал в бланк все ответы и со скучающим видом оглянулся по сторонам. Его глаза презрительно скользнули по Ленцу, исписывавшему четвертый лист с такой быстротой, что скрип пера разносился по всей аудитории. «Наверно, перо сейчас вспыхнет. Но ничего, это чучело затушит огонь собственными соплями».- насмешливо думал Герберт. Отто он никогда ни во что не ставил. Они терпеть не могли друг друга. Он оглянулся на Лору и увидел, что она почти закончила  тест, но крепко засела на последнем, самом трудном задании. Нужно было помочь. Но как? Учитель, высокий седой старик, коршуном ходил между рядами, не давая никому не то что списать, но даже шевелиться. Но такого строгого надсмотрщика как раз легче всего обмануть. Озорная усмешка тронула губы Герберта. Выждав момент, когда учитель отошел к третьему ряду, к двери, он убрал руку со своего варианта, открыв решение задачи. Она была не такой же, но эта та самая аналогия, которую тщетно искала в своей голове Лора. На экзамене мозг начал работать четко, разом вспомнив все формулы и законы. Ей хватило одного взгляда на решение Герберта, чтобы понять принцип задачи и подобрать верную формулу. 
Закончив переписывать ответы, Лора сдала бланк экзаменатору и вышла из аудитории. После полусумрака кабинета улица встретила ее ярким солнцем, бьющим прямо в глаза. Все цвета казались необыкновенно яркими, а в глазах от слишком резких движений плавали разноцветные круги. Лора чувствовала себя человеком, вернувшимся с того света. Слава богу, экзамен закончился.
Герберт уже сидел на мраморных ступеньках гимназического крыльца.
-Ну как, помогла моя задача?
-Не то слово. Спасибо тебе огромное. Я уж думала, что завалю. Лора облегченно вздохнула.
-Нет, хуже моего завала не придумаешь. Я завалил письменный хохдойч.
-А что результаты уже известны?
-Нет, но зачем они мне? Я свои способности хорошо знаю. Выше чахоточной тройки я не заберусь.
-Стыдно не знать родной язык, - улыбаясь, проговорила Лора.
-А я не всезнайка, как некоторые ненормальные. Зачем мне сочинение? Не думаю, что на футбольном поле меня остановит судья и скажет: «Герберт Шмидт, если ты не ответишь мне сейчас все времена и падежи такого-то слова, я удалю тебя на скамейку запасных!» Нормально будет, а?
Он так живо изобразил судью, что Лора громко засмеялась. У нее был очень красивый серебристый смех, лившийся откуда-то из груди. В этот момент из гимназии вышел Отто Ленц. Он дерганой походкой, низко нагнув голову, пронесся мимо Лоры и Герберта, слегка вздрогнул, услышав ее смех, но не оборачиваясь прошел в тень крыльца, под ели и уселся там, прямо на землю, уткнувшись в какую-то книгу. Герберт весело взглянул на Лору.
-Нет, ты это видела? Проучиться с нами вместе одиннадцать лет и даже не удостоить своего взгляда, вы поглядите. Ходит, задрав нос, никого в упор не видит. Залезет в тень и сидит, закрывшись своим плащом вечным, как крыльями. Летучая мышь, да и только.
-Странно, что это с ним? Никогда не видела его таким.
-А что, он еще каким-то бывает? – усмехнулся Герберт. Он принялся рассказывать девушке веселые истории из гимназической жизни. Странно, но Лора слышала большинство из них впервые, хотя всю жизнь проучилась в этом классе. Наверно, виной всему ее всегдашняя рассеянность и задумчивость. Лора была из тех, мимо кого можно было провести слона, а они бы даже не заметили. Странно было и то, что  Герберт вообще разговаривал с ней. Она мало общалась с мальчиками, тем более со спортсменами класса. Эти футболисты были для нее другим миром, в футболе она не разбиралась.  Теперь же ей было приятно внимание первого форварда команды, как его называли. Она слушала его анекдоты и рассказы о смешных шутках. Почти всегда в шутках участвовал и Ленц, который, по мнению Лоры, совершенно не понимал юмора. Занятая этими мыслями, Лора не замечала презрительной и злобноватой интонации говорившего, косых взглядов, которые Герберт бросал на Отто и его насмешливой улыбки. Она просто улыбалась веселым проделкам одноклассников.
Зато Ленц, сидевший достаточно близко, чтобы слышать Герберта, отлично видел и понимал все. Но воспоминания о старых насмешках мало его трогали. Ему казалось неестественным думать о них в том оцепенении, в котором он пребывал. Он видел только мать. Сейчас он еще даже не мог по-настоящему горевать о ней. Он считал, что когда вернется домой, то как обычно встретит ее у порога. Или не встретит только потому, что она опять уйдет искать заказы на стирку, и он будет ждать ее допоздна. А потом они будут сидеть за маленьким столом в кухне с чайными разводами и трещинами краски на белом  дереве . И все опять будет по-прежнему. Но какая-то часть Отто сознавала, что как прежде уже никогда не будет, но отталкивала это осознание от себя. Отто не мог и не хотел верить в то, что случилось. Не принимал, не понимал и злился, когда ему говорили о маминой смерти.
И тут он наконец услышал, как разгорячившийся Герберт изображает его мать.
-Она ходит всегда согнувшись, никого не видя и сын ее такой же. Только выйдут за порог – сразу торопятся прошмыгнуть обратно.
-А ты откуда знаешь? -донесся вопрос Лоры.
-Мы же росли рядом. Он живет в Тупике, за Меерештрассе, а я на ней самой. Только они живут рядом с набережной, а я в начале улицы. Тогда гимназия как раз посередине.
-Везет. А мне до нее минут пятнадцать быстрой ходьбы.
Этот разговор Отто слышал, как во сне. Он резко встал и подошел к воркующей парочке.
-Что ты сейчас говорил о моей матери? – окликнул он Герберта.
-О, легок на помине. Я говорил и повторю специально для твоей милости, что твоя мамаша вечно ходит, как пришибленная да и ты такой же. Усек?
-Ты не имеешь права так говорить. – Ленц все больше распалялся.
-Да ну? Что же ты мне сделаешь? Соплями забрызгаешь? Подбери их сначала.
Голос Отто задрожал и зазвенел от долго сдерживаемых слез.
-Шавка! Мерзкая, лающая шавка. Ты не имеешь права. Ты ничего не знаешь. Вы все ничего не знаете и ничего не понимаете. Какое вам дело до чужой жизни? Что вы все постоянно ко мне лезете? Он говорил это высоким, тонким, почти детским голосом. Он почти выкрикивал это одноклассникам, собравшимся в круг посмотреть бесплатный цирк. Он вдруг дернулся вперед и бросился на Герберта, но Дениэлс, стоявший рядом, услужливо подставил подножку и Ленц растянулся на траве, зарывшись носом в землю, на глазах класса. На глазах остолбеневшей, ничего не понимающей Лоры. Черный плащ Ленца задрался, накрыв ему голову и обнажив тонкие ноги в форменных, давно ставших короткими, серых брюках. Ленц вскочил на ноги под гомерический хохот класса. Он снова рванулся вперед, в каком-то бессильном отчаянии и напоролся прямо на Лору, ставшую между ним и Шмидтом.
-Довольно Отто.- спокойно проговорила она, глядя в его бешеные черные глаза, горящие диким огнем. Пойдем отсюда.
И вы- обратилась она к классу, сжимая руки Ленца в своих. Шутка зашла слишком далеко. Ты оказывается действительно шавка, Герберт.
-Смотрите-ка, Ленц прячется за девчонку- ноздри Герберта хищно раздувались, он почуял азарт безнаказанной травли и не хотел ничего упускать. Не то что бы он был жесток, но Ленц выводил его из себя одним своим видом. Он был слабак, а Герберт терпеть не мог слабаков и слюнтяев.
Отто последняя фраза окончательно доконала. Он не мог прятаться за Лору. Да кто она такая? Зачем она его защищает, она же стояла среди них? Ему надо достать до Герберта и заткнуть эту нахальную пасть. Мгновенно Ленц высвободил ладонь левой руки и со всей силы ударил Лору по щеке, вложив в удар всю свою злость и всю свою ненависть. Он словно потерял разум и снова и снова пытался напасть на Герберта. Он даже не заметил, что сшиб девушку с ног. Теперь его держали трое одноклассников. Он не мог вырваться. Шмидт ударил его несколько раз. Затем его вышвырнули из круга. Там Герберт пытался помочь Лоре встать, но она резко оттолкнула его и убежала в слезах. Ленц, плохо соображая, молча смотрел на них. Потом он вдруг засмеялся. Герберт с пылающим лицом обернулся к нему.
-С-с-смешно, Г-г-герберт. Т-ты т-так ж-ж-жалок.- заикаясь от волнения, проговорил Ленц сквозь смех, готовый прорваться слезами. Они оба были жалки в этот момент и оба унижены. Потом Отто бросился бежать, под улюлюканье Дэниэлса и Вернта, бежать, как побитая собачонка, поджав хвост. Он перемахнул через ограду и скрылся в туче пыли. Его плащ, забытый всеми, сиротливо чернел на серо-зеленой пыльной траве.
4.
Утро было слишком жарким. Как-то незаметно ярко-голубое небо затянули тяжелые синие тучи. Пошел сильный майский дождь. Он лил порывисто то утихая, то с новой силой обрушиваясь на пыльную землю. Все живое испарилось с Меерештрассе. Единственным звуком был оглушительный грохот дождя. Капли ударялись так сильно, что оставляли в мокрой пыли маленькие кратеры. Скоро вся земля была испещрена ими.
Дождь кончился только к вечеру. Из-за расходившихся туч проглянуло солнце и окрасило дома и красные крыши в цвет старой меди. На закате деревья превратились в темные силуэты, вычерченные на бледно-розовом небе до последнего листочка. Море и замшелые камни будто покрылись позолотой. Волны с шумом обрушивались на плоский берег Штральзунда. Остров Рюген вставал из воды прямо напротив города. Часть городских строений была на острове.  Сейчас, когда солнце быстро уходило, он становился похож на диковинного великана, поднявшего над морем голову. Причудливая белая скала, вдававшаяся в море – коса Рюгена вполне могла сойти за нос великана, а отливавшие медью кривые сосны – за жесткие волосы. Большой грот, мечта отдыхающих на острове туристов, смотрел на город как огромный, полузакрытый оползнем глаз. В небе постепенно таяла радуга.
На улицах блестели лужи, в которых отражалось опрокинутое розовое небо и темные вечерние деревья. Уже зажигались первые фонари и первая ночная реклама. В воздухе носился аромат цветущих яблонь и черемух, стоявших почти в каждом саду и ронявших на землю тысячи белых лепестков.
Лора, так же, как и неделю назад, сидела в своей комнате, укрывшись от всех за книгой. Она сама не знала, почему, но ей было очень грустно и обидно. Она понимала Ленца и жалела его но незаслуженная пощечина… За что? Что она-то ему сделала? Хотя в глубине души она догадывалась в чем дело. Она не помогла ему сразу, а, оцепенев, стояла рядом и ничего не делала.
Она даже не поняла сразу, куда клонит Герберт. Тогда бы она не допустила бы такое. Но, с другой стороны, она знала что в это несчастное  жаркое утро от нее мало что зависело. Там было такое напряжение между двумя злейшими врагами, да еще экзамен. А она, похоже, просто подвернулась под горячую руку. Но легче от этого ей не становилось. Она чувствовала, что сегодня закончился какой-то этап ее жизни. Закончился резко, будто отрезанный ножом. Сегодня она окончательно и бесповоротно потеряла того, кого считала другом. Ленц ударил ее. Ее ударили впервые в жизни. Даже отец никогда не позволял себе этого. Он ударил ее. Сильно, жестко, злобно. Ей казалось, что щека горит и пылает до сих пор, хотя прошло уже несколько часов. Нет, еще только несколько часов.
Она вспоминала, как первый раз встретила Отто. Это было на линейке приветствия в первом классе. Лора, тогда еще совсем маленькая, только после начальной школы, девятилетняя девочка с большим белым бантом на голове впервые видела столько народа. Серая четырехэтажная гимназия показалась ей огромной. Она вся была украшена флажками и гирляндами. Над входом был укреплен на флагштоке черно-бело-красный флаг. Это было в первый год республики. Лора тогда совсем растерялась. Да еще мама с кем-то разговаривала. Лора побежала к кучке первоклассников, стоявших у  крыльца. Они оживленно болтали между собой. Из всех только один, маленький мальчик в странном, немного нелепом пиджачке и в рубашке со старомодной манишкой, приветливо кивнул ей, приглашая встать рядом. Они простояли вместе всю линейку и сели за одну парту.
 Лора не очень легко сходилась с людьми. Но в Отто она увидела родственную душу и как-то сразу поверила ему. Она чувствовала, что и он относится к ней также. Они всегда поддерживали друг друга. Лора заступалась за Отто перед учителем, когда Ленц в очередной раз взрывал пробирки в химическом кабинете. Он, в свою очередь, огрызался на одноклассников, называвших их «голубками» и всегда носил за ней сумку. Он буквально ходил за ней по пятам, как тень. Их любимым занятием было убежать после уроков через мост на Рюген и бродить по меловым скалам острова.  Рюген был огромен. На нем была куча маленьких деревень и городков. Но это было далеко и выше их понимания. Для них существовал только берег острова. Сколько раз они стояли на самом обрыве, держась за руки и рискуя упасть на камни прибоя. Тогда соленый ветер бил им в лицо откуда-то снизу и деревья над головой угрожающе скрипели и раскачивались. Лора пугалась и отскакивала от края обрыва. Отто тихо смеялся и перегибался через обрыв, чтобы доказать девочке его безопасность. Однажды он все-таки чуть не упал вниз и с тех пор они не подходили к скалам. В те одинокие прогулки они много рассказывали друг другу о себе. Лора знала о всех бедах и мыслях Отто. Но ей самой было гораздо труднее открыться другу. Она допускала его в свою душу лишь в минуты крайнего волнения или напряжения.
В дверь комнаты постучали.
–Лора, можно тебя на минутку?- донесся снаружи голос матери. Девушка заморгала глазами, будто очнувшись от сна.
-А в чем дело?
-Там к тебе пришли. Какой-то юноша. Говорит, что не уйдет, пока ты не выйдешь.
-Хорошо, сейчас иду.- со вздохом ответила Лора. Открывая входную дверь, она уже знала, кого увидит.
На дорожке, ведущей от калитки к крыльцу, стоял Отто. Он был все в тех же форменных брюках и белой рубашке, что и утром. Свой плащ он, видно, подобрал и теперь держал его, перебросив через руку. Ленц впервые был в гостях у Лоры.  Похоже  было, что он боится пошевельнуться, чтобы что-нибудь не сломать. Теперь его застенчивость и неуверенность только раздражала Лору. На улице было очень свежо и прохладно после дождя. Она накинула на плечи кофту.
-Что тебе нужно? – резко спросила она. –Зачем ты пришел?
-Лора, прости меня, Лора. Я, я все сделал не так. Я не хотел этого – скороговоркой говорил Ленц тихим голосом. –Я сам не знаю, что на меня нашло. Все как в тумане. Меня как ударило в голову, я себя не контролировал. Прости меня, пожалуйста. За все время он впервые поднял на нее глаза. В них была мольба и странная, какая-то голодная тоска.
-Чего ты от меня хочешь, Отто? – устало спросила Лора.- Тебе бесполезно оправдываться – не за что. Меня очень оскорбила твоя пощечина, но не беспокойся, я как-нибудь это переживу.
В ее голосе зазвучала ирония, и Ленц это понял. Он снова опустил голову, ковыряя мокрую черную землю носком ботинка.
-Знаешь, что я сегодня ощутила? Что это все. Все, Отто. Как ножом отрезало.  Будто и не было тебя рядом целых десять лет. Я впервые увидела, как ты жесток. А ты жесток, Ленц. Я просто поражена.
-Я жесток? В голосе Отто зазвенел металл. Я жесток после того как эта собака Шмидт оскорбил мою мать и унизил меня при всех?
-Он ничего такого не говорил. Он и упомянул-то о твоей матери один раз, не больше.
-Мне этого вполне хватило.
-Да и ты бросился на него, как зверь, ни за что ни про что. Лора чувствовала, как внутри у нее опять все накаляется. –Мне просто страшно быть с тобой рядом. Ты же взрываешься от одного жеста. Ты и сейчас смотришь так, будто набросишься на меня через минуту. Мне это надоело. И кстати Герберт за одно утро говорил со мной больше, чем ты за все школьные годы.
Обиженная  Лора была не прочь еще раз подколоть Ленца.
-Ты ни разу не говорила, что тебе со мной скучно, Лора
-А что тебе вообще можно сказать? О чем ты все время говоришь?  Только о своих мучениях и своих жалобах. Тебя же ничего не интересует, кроме твоих проблем. Как ты еще жив только с такими-то бедами, о которых стонешь день и ночь? Мне надоело слушать твое нытье.
-А мне надоело ждать- проговорил вдруг Ленц низким глухим голосом. Она стояла на дорожке напротив него. Он схватил и резко притянул ее к себе за талию и неожиданно поцеловал. Неумело, по-мальчишечьи, буквально впившись в нее губами. Он заглатывал ее, как удав, не оставляя ей воздуха. Он сжимал ее все сильнее тонкими, холодными и влажными руками, чувствуя на себе ее горячее прерывистое дыхание.
Лоре показалось, что земля ушла у нее из-под ног, а небо кружится над головой в бешеном ритме. Она забилась, пытаясь высвободиться из железных тисков Ленца. Она била его кулаками по спине, но ему было все равно. Он так долго ждал этого момента, так долго представлял его себе.
Она ударила его ногтями по полузакрытым глазам. Ленц приглушенно взвыл и резко отшатнулся от нее. На  его бледном в сумерках сада лице четко выделялись четыре темные полосы – следы ее удара. Он странно всхлипнул и прижался ладонью к щеке, слегка раскачиваясь.
-Уходи. Прочь отсюда. – прошипела Лора. –Если ты не уйдешь, я буду кричать.
Ленц посмотрел на нее жадным, тоскующим, голодным волчьим взглядом. Он облизнул пересохшие губы, криво усмехнулся и широкими быстрыми шагами пошел прочь. Звякнула калитка. Лора обессилено прислонилась к цветущей яблоне, стоявшей справа от садовой дорожки. Кора дерева приятно холодила кожу и успокаивала натянутые нервы. В полутьме белые яблоневые цветы казались бледно-голубыми. Временами ветерок срывал несколько лепестков. Они медленно кружились перед лицом девушки, бесшумно падая вниз. Земля была усыпана мягким яблоневым снегом. Небо стало сиреневым и только за морем, у самого горизонта, желтела полоска солнца. Становилось холодно. Сумерки стремительно переходили в ночь.
5.
Наконец-то настал долгожданный день выпускного. Последнего их  бала в гимназии. Лоре было и весело и страшно одновременно. С самого утра ее переполняло напряжение и томительное ожидание вечера. Сегодня она последний раз зайдет в старую гимназию, видевшую так много. Закончился долгий и тяжелый марафон длиной в одиннадцать лет. Ощущение конца чего-то большого, хорошо знакомого и родного беспокоило Лору как незаживающая рана в сердце. Слишком сильно она срослась с гимназией, чтобы теперь легко порвать эту нить. Да, минувшие годы нельзя было назвать особенно счастливыми. В них было одиночество, долгие вечера зубрежки уроков, легкая зависть к девушкам, каждую пятницу бегавшим мимо ее дома на танцы. Были натянутые отношения с немногочисленными подругами. Они завидовали Лоре за отличную учебу, а она им – за раскованность и общительность. Они были разными мирами, параллельными прямыми, никогда не пересекавшимися. Да, было тяжело. Но Лора давно привыкла к этой жизни и смирилась с ней. Ей не хотелось теперь что-то менять. В одиночестве тихих вечеров она научилась находить особую, никому не ясную прелесть. К концу последнего, одиннадцатого класса, она полюбила и приняла даже своих одноклассников. О каждом можно было сказать что-то хорошее. Все они, наверное, были неплохими людьми и отличными друзьями. Но только друг для друга, только в своем кругу. Лора в этот круг не входила, всегда оставаясь где-то за бортом класса. Она и Отто. Оба они не имели общих точек соприкосновения с классом. Правда она в меньшей, а Ленц в большей степени. Они оба упорно учились, но никогда не соперничали, оставаясь на параллельных путях. Сегодня, на выпускном балу их обоих должны были чествовать, как первых учеников гимназии, как двух обладателей медалей за учение.
Сейчас Лора сидела на кровати и задумчиво смотрела, как мама и Анни возятся с ее бальным платьем, только что принесенным портнихой. Платье больше походило на мечту. Серебристо-серый мягкий,  слегка шуршащий от одного прикосновения атлас хотелось гладить, как любимую кошку. Хотелось зарыться в него лицом и сидеть так, ни о чем не думая.
-Ну, Лора, все готово. Одевайся- Анни подняла голову от платья и окликнула сестру. –Вечно приходится делать все за тебя, наша мечтательница.
Сегодня даже шутки Анни выглядели мило и совсем не обидно, настолько в приподнятом настроении была Лора. Она медленно надела платье и пошла к зеркалу.  У линии колен серый атлас был подбит более темной по цвету лентой, шедшей красивой волной. Рукавов у платья не было. Оголенные под атласными лямками плечи были прикрыты невесомым газовым шарфом или палантином. Лора точно не знала, как он называется. Она чувствовала только как он щекочет ее плечи. На талии платье было перехвачено изящным темно-серым поясом, отливавшим  металлическим блеском в цвете лампы.
-С ума сойти, просто с ума сойти- тихо бормотала Анни, потерявшая голову от восхищения.
-Удачи тебе, дочка. Ты у меня такая красавица. Мама, стоявшая за спиной Лоры, украдкой вытирала слезы. Лора ощутила себя маленькой девочкой, только что вылезшей из-под родительских крыльев. Вот-вот она откроет дверь и шагнет в неизвестную взрослую жизнь. Ей так захотелось заплакать, уткнуться в мамины плечи и чтобы мама гладила ее по голове большой мягкой ладонью. Но она сдержалась и проглотила подступившие к горлу слезы.
Когда Лора зашла в большой гимназический зал, у нее дух захватило от волнения. Повсюду были развешаны яркие флаги,  гирлянды и бумажные фонарики. В углу зала стоял огромный патефон. По пластинке, игравшей вальс, тихо скрежетала игла. Легкое потрескивание было похоже на чей-то торопливый шепот. Директор гимназии долго выступал с прощальной речью. В ней, как обычно, содержались слова напутствия и ободрения. Потом выдавали аттестаты зрелости. Лора плохо запомнила официальную часть праздника. Ее буквально шатало от волнения, когда директор Крюгкер назвал ее имя. Она поднялась со своего места и медленно пошла по проходу, мимо учителей, родителей, мимо разряженных в пух и в прах однокашников. Директор вручил ей аттестат и медаль, пожелал счастья и крепко пожал руку. Лора покраснела от стеснения, от души надеясь, что ее красное лицо никто не заметил в вихре праздничных огней. Следующим пригласили Ленца.  Потом  администрация ушла и начались танцы.
Лоре и Отто, как двум медалистам, выпало открывать бал первым вальсом. Ленц подошел и протянул ей руку. Она осторожно сжала его ладонь в своей. Она его боялась после того странного поцелуя. Она вообще не могла понять, как это случилось.
 Они танцевали этот последний   вальс, не глядя друг на друга. Тихо и трогательно играла пластинка патефона, по стенам были развешаны светильники, окна были плотно зашторены. Отто держал Лору за талию, она его - за плечи. Черные ботинки и серые туфли двигались согласно, в такт друг другу. Лора не слышала музыку и никого не видела в этот момент. Ей казалось, что она танцует одна, в большом пустом зале под тысячесвечными лампами, отражаясь в настенных зеркалах. Почему-то у нее была мечта станцевать когда-нибудь в таком зале. Отто тоже боялся взглянуть на Лору.  Но все время он думал о ней. Он забыл обо всем на свете и только хотел продлить это ощущение вальса, вальса с Лорой. Для него все люди, сидевшие в зале, слились в одного человека, в Лору. Он видел ее повсюду.
Когда вальс закончился, Ленц не сразу отпустил ладонь Лоры. Он задержал ее в своей, наслаждаясь близостью к ней, к той, которая была ему так нужна. Он был слишком одинок на этом вечере и в этой жизни. Он потерял мать и чувствовал, что теряет и Лору. Лора вырвала свою руку из его, повернулась и пошла на свое место, стуча высокими тонкими каблуками.
Последней нотой выпускного было выступление Отто. На небольшой сцене зала, задернутое до поры до времени темно-красными бархатными шторами, стояло пианино. Теперь его открыли и протерли от многолетней пыли. Ленц, одетый в обычный форменный костюм, сел за инструмент. Неожиданно из-под пальцев юноши потекли волнующие звуки «Лунной сонаты» Бетховена. Казалось, весь зал был заполнен высокой музыкой. Воцарилась тишина, звонкая до того, что жужжание мухи стало бы громом. Ленц играл,  и самые стойкие начинали всхлипывать и осторожно промокать салфетками накрашенные глаза. Откуда он только взял это умение игры на пианино? Где мальчик, обладавший наверно только картонными, нарисованными на бумажной коробке нотами и клавишами, мог так научиться играть? И ведь никто в классе и в школе не знал об этом. Даже Лора. Она смотрела на Отто, раскрыв глаза, как будто видела его впервые в жизни. Он был для нее загадкой. Ленц играл, мягко ударяя по клавишам длинными тонкими пальцами. Он играл, чуть ли не зажмурившись, но Лора почему-то чувствовала, что он играет только для нее. Что он смотрит на нее, смотрит тем же жадным, тоскующим взглядом, что и тогда, в вечернем саду. И Лоре было немного жутко не столько от этого взгляда и воспоминания о поцелуе, сколько от того, что все ее существо властно откликалось на этот призыв. Где-то глубоко, глубоко внутри ей был приятен этот странный поцелуй, это неожиданное проявление чего-то незнакомого, нового, волнующего. Как будто что-то проснулось в ее душе, что-то темное и обжигающее. Ей льстило, что кто-то так к ней относится, ей нравилась эта таинственная музыка, звучавшая в этот вечер только для нее. И вот этих-то чувств нежная и еще не оттаявшая от девичьих снегов душа девушки боялась больше всего. Лора не понимала, что с ней творится да и не хотела понимать.  Ее пугала волчья тоска в черных глазах Отто, пугал его взгляд, будто вгрызавшийся в душу. Она не хотела всего этого. Как только бал закончился, она ушла домой. Но в тот вечер Лоре долго не удавалось уснуть. Томительные, рвущиеся звуки «Лунной сонаты» бесконечно кружились в ее голове, как заевшая патефонная пластинка. Она заснула уже под утро.
6.
Лето пролетело незаметно. Вроде только что был август и вот на календаре уже сентябрь, и в сплошной зелени садов уже проглядывают желтые, бурые и красноватые островки. И нельзя теперь засиживаться за полночь на улице. Слишком темно и слишком холодно. С конца июля над Штральзундом вились стаи молодых галок, грачей и ворон. Они громко каркали и кричали в вечерней тишине большой городской деревни и, покрутившись над крышами, улетали через пролив на Рюген. Там им было спокойнее. Там никто не разорял их гнезда и не гонял по грохочущей мостовой или по скользкому асфальту. Птицы часами летали над городом, сбиваясь в огромные стаи. Можно было сидеть на скамейке в саду и, задрав голову, наблюдать за бесконечным полетом. Однажды Лора просидела так, не шелохнувшись целый час. У нее затекла шея и она ушла в дом. А стая черных птиц, закрывшая собой все небо, продолжала свой полет, оглашая тишину вечера тоскливым карканьем.
Теперь пришла пора самой Лоре стать такой же перелетной птицей. Сейчас, ясным и прохладным сентябрьским утром, она стояла на перроне железнодорожного вокзала, ожидая поезд на Грайфсвальд. Позади остались тяжелые для  чувствительного сердца девушки сцены прощания с домом. Тяжелее всего было видеть напускное спокойствие матери и наигранную бодрость отца.
-Мы даже и не заметили, а ты уже такая взрослая, даже выше меня- грустно шутил отец.
-Хорошая наша, как же ты там будешь? Но нет, нет. Не буду ничего говорить. Пусть все идет как есть. – мама весело и озорно улыбнулась Лоре.
Они обнимали ее, целовали и весело смеялись, но какая пустота ощущалась за этим смехом, за этими шутками и похлопываниями по плечу. Лора впервые уезжала так надолго и так далеко от дома. Как будет семья без нее? И как она будет одна в городе без семьи? Расставаясь у дверей дома, притихла даже неугомонная Анни. Она неожиданно прижалась к плечу сестры и застыла, надолго замолчав. Но Лора поняла из этого молчания больше, чем из самых громких слов. И в ответ она тоже обняла сестру и принялась гладить ее по волосам. Совсем как мама гладила их обеих раньше. Девушка не могла это выдерживать. Она чувствовала, что у нее внутри все разрывается от жалости к родителям, к сестре и к самой себе.
Задумавшись, Лора чуть не пропустила свой поезд. Огромный черный, начищенный до блеска, паровоз подошел к платформе, утопая в клубах белого дыма. Дымом заволокло весь вокзал. Паровоз пыхтел и надувался как живое, больное и старое существо. Энергично тряхнув головой, Лора постаралась прогнать навязчивое сравнение. Она зашла в поезд, расплатилась с проводником и села в свое купе. Пока она была в нем одна. Сосед, как ей сказали, зайдет только через три станции. Есть время, чтобы разложить свои вещи и немного поесть. 
Поезд, набирая ход, дал длинный тонкий, оглушающий гудок, похожий на свист. Колеса все быстрее застучали по рельсам. Паровоз шел мимо Штральзунда. Мимо знакомых Лоре с детства улиц, мимо аккуратных одинаковых домиков под милой одинаковой красной черепицей, мимо подстриженных тополей и побеленных известкой рябин. Поезд шел мимо моря. Лора долго смотрела на синюю полоску воды, пока та не скрылась за поворотом железной дороги. Потом за окном пошли бесконечные поля, перемежавшиеся лесополосами. Красноватая земля блестела под утренним солнцем. Под лучами колосилась желтая пшеница, белая и бурая гречиха, коричневая рожь. Казалось, что земля разрезана на маленькие одинаковые квадратики, отделенные друг от друга полосками травы. В отдалении виднелись деревни. Кое-где блестели озерца. «Там наверно сейчас сидят дети и их отцы с удочками и терпеливо ждут улова»- думала Лора.
Через три купе от Лоры, в тамбуре стоял Ленц и  отсутствующим взглядом смотрел в окно. Он не интересовался пейзажем за окном, он думал о чем-то своем и что-то шептал себе под нос. А поезд продолжал, пыхтя, медленно идти вперед, поднимая тучи пыли и выпуская столб дыма из трубы.
Очутившись на вокзале Грайфсвальда, Лора в первую минуту растерялась. Дома здесь были большие и высокие, не то что в Штральзунде, а деревья наоборот маленькие. И людей здесь было намного больше и машин. И улицы были не такими узкими и кривыми. И море здесь было совсем другим. У них дома моря было мало. Все загораживал Рюген. А здесь была огромная гладь чужого незнакомого залива, целой Поморской бухты. Здесь даже чайки были другие.  Все было по –другому.
-Скажите пожалуйста,- обратилась Лора к какому-то прохожему- как пройти в  университет?
-А, это вам налево через вон тот переулок и дальше прямо две остановки. Увидите большое бело-серое здание с часами на крыше. Там еще змеи на воротах обвивают чаши. Это у них символ. И большая стела перед входом. Не ошибетесь, девушка.
 Лора  быстро вышла к  университету города. Там она нашла приемную комиссию, немного робея, спросила где здесь записывают и где принимают  вступительные экзамены. Люди из комиссии оказались на удивление понимающими. Лора не ожидала поддержки и доброты. Ей сказали, что на экзамены надо прийти завтра в восемь утра в 301 аудиторию а потом еще показали здание общежития университета. Потом Лора бродила по городу, стараясь разобраться в хитросплетениях прямых широких улиц и изогнутых переулков. Несколько раз ей казалось, что она заблудилась, но прохожие охотно указывали дорогу. Она поняла, например, что если точно выучить расположение улиц, ведущих от городской ратуши, то уже не заблудишься, что в городе три большие библиотеки и каждая открывается в разные дни. Она узнала, что в городском парке живут ручные белочки и голуби, настолько привыкшие к людям, что не улетают даже от окрика. К концу  этого первого дня Лора так набегалась, что заснула прямо на вокзале на скамейке в зале ожидания. Ее никто не потревожил, она спокойно проспала всю ночь.
Новый день пролетел еще стремительнее, чем предыдущий. Казалось, что жизнь Лоры движется по туго сжатой пружине. Целых семнадцать лет пружина медленно- медленно распрямлялась и приходила в движение а теперь вдруг резко завертелась за три дня. Город больше не был страшным призраком из снежной майской ночи. Как только она попала сюда, то поняла, что бояться нечего. В Грайфсвальде не было ничего страшного, это был просо старинный северный город, окруженный полями, лесами и широкой сетью дорог. Даже небо здесь, похоже, всегда было голубым и ясным тогда как на родине, в Штральзунде, частенько шел дождь. Или Лора просто была в приподнятом настроении? Или просто разошлось германское бабье лето? Да зачем это знать.
Вступительные экзамены Лора сдала быстро. Не сказать что очень хорошо, она все-таки сдала химию только на тройку. Хорошо хоть что экзамены больше смахивали на игру. По сравнению с гимназическими ужасами это было развлечение. Всего только контрольный тест на две страницы и собеседование на пятнадцать минут. Но зато теперь можно было просить у толстой Магды, консьержки, ключи от комнаты в общежитии. И в холле здания университета, в списках поступивших на медицинский факультет, была и ее фамилия. Пока списки не убрали , Лора наверно раз десять бегала туда и украдкой смотрела на надпись, выведенную чьим-то корявым почерком: «Лора Эрлих». Никогда еще собственное имя не казалось ей таким прекрасным.
Свои первые лекции Лора обещала себе запомнить навсегда. Они, пестрая стая первокурсников, вошли в огромную 114 аудиторию. Здесь было странным все. Пол и парты, даже не парты а большие сплошные скамьи постепенно уходили куда-то вверх, под потолок помещения. «Интересно, как там сидится  наверху, там же наверно ничего не видно и затылком касаешься потолка. Она даже поднялась со своего места во втором ряду и прошла наверх. Нет, там все было в порядке и потолок был на своем месте. Наверно обман зрения. Там расселись высокие городские парни, человек шесть. Они весьма недвусмысленно покосились на Лору. Один вообще открыто уставился на ее грудь, затянутую в теплый жакет. Под рукавом куртки у него явно был порножурнал.
-Смотрите, какая красотка. Эй, девочка, хочешь к нам?
Лора вспыхнула и, не сказав ни слова, поспешила ретироваться. За спиной она слышала приглушенный смех и до щекотки ощущала насмешливые взгляды. Плюхнувшись на свое место, она предпочла скрыть смущение за учебниками.
Профессор Зиберт оказался невысоким человеком средних лет в больших очках  в роговой оправе. Он привычно строго взглянул на студентов и начал перекличку. Когда дошло до нее Лора соскочила с места и быстро протараторила свое имя. Ее глаза на секунду встретились со строгим взглядом лектора. Потом он начал проверять знания первокурсников, задавая общие вопросы. Лора слышала, что в университете надо поставить себя с первых минут и ждала этих вопросов с нетерпением.
-Может мне кто-нибудь сказать что-то о рефлексах человека и животных?- Зиберт задавал вопрос,  явно желая запороть детей. Лора высоко подняла руку.
-Да?
-Рефлексы могут быть условными и безусловными, врожденными и приобретенными. Над рефлексами животных много работал русский ученый Павлов. Он дрессировал борзую и гончую, проверяя, как они реагируют на пищу. Если они ее находили и брали, загоралась лампочка…
Лора вся раскраснелась от напряжения. Она чувствовала, что даже уши у нее пылают и тщетно старалась их спрятать, все время поправляя прическу. Она хотела за один раз убедить профессора в том, что она умная и много знает, буквально обрушить на него ушат понятий и теорий.
-Достаточно – оборвал ее лектор. – Я все понял, можете сесть.
«Интересно, чего он там понял»- думала про себя Лора. Девушка, сидевшая с ней рядом, подчеркнуто резко развернулась спиной, а позади слышался хорошо знакомый гул. Настроение у Лоры упало. Опять. Она опять, наверно, всем показалась всезнайкой. Опять ей будет одиноко. Ну что ей делать с этой застенчивостью и одновременным стремлением быть впереди всех? Это просто идиотизм. Пожав плечами, Лора принялась быстро записывать лекцию.
7.
Отто приехал в Грайфсвальд тем же поездом, что и Лора. Он видел ее на перроне, но не осмелился подойти. Минут десять он бродил по городу, как во сне. Все было чужим. Но одно его утешало. Город, считал Ленц, это толпа. В толпе никто никого не знает и не хочет знать. А значит в толпе не надо притворяться. Ленц притворялся всю сознательную жизнь и терпеть этого не мог. Он не выносил дежурной улыбки и надуманного смеха. Так он был вынужден вести себя в гимназии. Теперь он мог затеряться в толпе, раствориться в ней и исчезнуть в незнакомом городе. У него, можно сказать, выработалась мания преследования. Он на дух не переносил одноклассников. Ему казалось, что они всюду следуют за ним. Дома, в Штральзунде, он мог встретить их где угодно. Пройти мимо своих мучителей, холодно поздороваться и улыбнуться и не сбиться, не покраснеть, не выдать свою злость – это было пыткой для Отто. Он не умел скрывать свои чувства и мог вспылить по любому поводу. Теперь можно было вздохнуть свободно.
Для поступления на химический факультет Ленцу не требовались вступительные экзамены. Его абитур-баллы и медаль с успехом покрывали все. Он поступил куда хотел сразу  и сейчас же заселился в общежитие. Ему попалась комната на двух человек. Своего соседа Отто еще не видел. Разложив в тумбочке зубную щетку, платок, две рубашки, две пары носков, повесив на стул брюки и пиджак, он улегся с ногами на кровать и от безделья принялся считать трещины на потолке. Их оказалось двадцать две, больше чем ему лет.  Окно было скрыто под кофейного цвета занавесками. Оно было побелено известкой, слегка облупившейся. Светлые обои с каким-то неопределенным рисунком немного отошли у плинтусов. «Похоже, в дождь тут достаточно сыро»- безучастно подумал Отто. Дощатый пол был выкрашен темно-коричневой краской. Стулья и тумбочки часто двигали и на полу остались желтоватые потертости. Под кроватью, у самой стены, краска ободралась совсем. Лениво пройдясь до общей кухни, Отто нашел в стальной раковине таракана. В университете было самообслуживание. Оно явно себя не оправдывало. Но в целом общага ему понравилась. Отто было в принципе без разницы где и как жить, лишь бы крыша над головой.
Вернувшись в комнату, Ленц обнаружил, что соседняя кровать уже занята. На ней, развалившись, лежал какой-то парень с гривой золотистых волос.  Голубые, чуть водянистые глаза с любопытством смотрели на Отто.
-Привет,- голос у незнакомца оказался неожиданно грубым. – Меня зовут Курт Вайфер и нам с тобой придется пять лет делить эту комнату. А ты, я вижу, с периферии. Откуда я знаю? Провинциалов видно по глазам.
-И какие же у меня глаза?- вызывающим тоном спросил Отто. Он совсем растерялся от прихода этого Курта. И зачем он только выбрал эту комнату? А чем страшнее было Ленцу, тем злее и агрессивнее он старался быть. –Не нравлюсь так не смотри.
-Ну ладно, ладно. – уже более миролюбиво сказал Курт. –У провинции глаза всегда растерянные и испуганные. Но периферия, в отличие от тебя, не бросается на нормальных людей.
-Извини- боевой пыл Отто как-то сразу сник.
-Не извиняйся, не за что. А все-таки как тебя звать-то?
-Отто.- Ленц облизнул горячие обветренные губы. – Отто Ленц.
-Как тебе это пристанище? Девчонок уже видел?
-Да нормально. – Ленц отвечал с явной неохотой. Его не волновало, понравится ли это собеседнику. Отто не приходилось особо много разговаривать с людьми. В гимназии он больше молчал и сидел на своем месте подчеркнуто прямо, уткнув в пол холодные, ничего не выражающие глаза. Уйти в свои мысли было легче, чем ловить насмешливые взгляды одноклассников. А насмешка мерещилась ему в любом слове. Даже если говорили не о нем, он все равно принимал каждую колкость и каждый смешок на свой счет, и это еще больше сковывало ему язык.
Курт, видя, что от нового соседа мало толку, вышел в коридор общежития и оттуда по переходу в сам университет. Там, еще при поступлении, он встретил группу знакомых по высшей школе. Найдя их в списках общежития, через несколько минут он уже стучал в белую дверь комнаты. Там, за зашторенными окнами, уже намечались посиделки, к которым он с радостью присоединился.
Ленц, вытянувшись на кровати, смотрел на закрытую Куртом дверь и внутренне проклинал себя за необщительность. Всегда самые интересные темы приходят в голову после окончания разговора. Теперь было то же самое. Часы где-то в соседней комнате пробили четыре. Лекции закончены, подготовки, еще небольшие, выполнены, до ужина далеко и заняться абсолютно нечем. Курту, вон, хорошо- есть куда и к кому пойти. А он, Отто, будет торчать здесь, как запоздалая осенняя муха, прилепившись к одному месту. Он встал и подошел к окну. Ничего интересного. Прямо напротив возвышался  еще один серый корпус университета, дальше был какой-то склад, а там уже Отто не ориентировался. Выучил расположение общаги и химического факультета и ладно. По белой пыльной  дороге, на которую постриженные и выбеленные деревья бросали синие вечерние тени, медлительным потоком двигались автомашины. Все, наверно, были сделаны на одном заводе. Все либо серые, либо черные. И люди, ползшие по мощеному тротуару, были одеты в одинаковые серые или черные костюмы. А хотя нет, вон кто-то шел в коричневом осеннем пальто. Надо же, разнообразие.
Взгляд Ленца упал на зеленую траву у стен корпуса, освещенную вечерним солнцем. Золотисто-зеленый цвет приятно контрастировал с серым бетоном окружающих зданий. Как, наверно, приятно лежать сейчас на такой траве, смотреть в синее небо, чувствовать, как по твоей руке бегает осенний муравей и как неподалеку  шуршат под ветерком желтые и красные листья. А в глаза тебе бьет солнечный свет и он еще греет, а скоро не будет, потому что сентябрь уже на исходе. И паук под кустом уже доплел большую паутину и на горизонте уже собираются октябрьские тучи.  Да, было бы здорово. Для романтиков. Ленц придвинул один из стульев к окну, вытащил из сумки книгу, положил ее на подоконник и углубился в чтение.
В вихре учебы пролетело еще несколько недель. Отто не вылазил с лекций, и у него оставалось мало свободного времени. Возвращаясь в комнату под вечер, он, иногда даже не раздеваясь, падал на кровать и засыпал, коснувшись головой подушки. Утром он вскакивал намного раньше Курта, натягивал приготовленную с вечера куртку и, едва пройдясь щеткой по засаленным черным волосам, шел к аудитории. Он любил такие моменты, когда на часах еще нет восьми, никто еще не пришел, можно лишний раз повторить конспекты и проглотить бутерброд,  который никогда не удавалось нормально съесть в столовой. А еще он приходил спозаранку, чтобы ждать восхода солнца. Это он считал глупым и никому не рассказывал. Но неизменно каждое утро ждал, пока солнце расцвечивало огненным цветом темные ноябрьские тучи. Оно появлялось редко, большую часть времени жизнь за окном завешивал нудный серый дождь.  Если было холодно, к нему прибавлялись мокрые хлопья первого снега, и тогда о солнечном свете можно было забыть.
Ленцу вообще редко удавалось вырваться на улицу. Весь день он обычно проводил за книгами. За учебниками он прятал крайнюю мнительность и недоверие. При виде людей его охватывало холодное раздражение. Опять кто-то будет лезть к нему и отвлекать от работы. Даже если никакой работы в этот момент не было. Студентов он сторонился, почти не общаясь даже с соседом по комнате. Вряд ли они и замечали-то друг друга. Самым тяжелым временем для него был обед в университетской столовой. Нужно было прийти, взять талон, встать в очередь. Нужно было внимательно следить за меню и отвечать, если вокруг что-то говорили. Нужно было по-тихому совать свои конспекты страждущему двоечнику и объяснять дебри своего мелкого, быстрого почерка. Одним словом, нужно было жить а не бежать от жизни. А этого Отто терпеть не мог. Он старался как можно незаметнее встать в хвост очереди, взять свой поддон с обедом, быстро все съесть и исчезнуть. Но, как всегда, чем больше Ленц старался, тем хуже у него выходило. Вечно он то толкал кого-нибудь, то брал чужую порцию, то терял талоны. За это над ним смеялась вся очередь. Ленц погружался в еще более глубокое молчание и только мог только окидывать тяжелым взглядом исподлобья всех присутствующих. Книги и долгое молчание и одиночество научили его размышлять и анализировать, но не говорить.
Часто, сидя над лекцией, Отто уносился далеко от учебной программы. В рассеянности он начинал чертить что-то карандашом на полях  учебника. Мало-помалу вырисовывался  тонкий профиль, длинные волосы и худые плечи девушки. Ленц никогда не учился рисовать, он представлял ее по памяти и, зажмурившись, выводил свою мечту на бумаге. Он ни разу не говорил о ней, не произносил вслух даже ее имя. Проучившись в одном здании почти три месяца, они ни разу не виделись. Лора. Одна мысль о ней заставляла Отто  плотно сжимать губы и смотреть подолгу в одну точку ничего не видящим взглядом.  Он мог часами просидеть на кровати, поставив локти на колени и механически обдирая пальцами губы. При этом он медленно раскачивался взад-вперед и что-то бормотал себе под нос. В такие минуты к нему нельзя было подойти. Ленц вскакивал, как пружина и мог наговорить что угодно. Чувствовалось, что он не владеет собой. Потом он никогда не извинялся. С точки зрения  других студентов, ничего интересного и хорошего в нем не было. Он был пустым местом.
8.
Иногда на Отто находила полоса разговорчивости. В такие минуты он мог болтать без умолку. Его бледное лицо розовело, и в глазах появлялся блеск. Как часто ему хотелось так с кем-нибудь поговорить. Он не понимал, что угрюмый взгляд и резкие манеры отпугивают от него людей, ему казалось, что он умеет общаться, что с ним все в порядке. Это у всех остальных какие-то проблемы.
Теперь он, как обычно, сидел на кровати, листая «Справочник по химии». Вошел Курт, со стуком закрыв за собой дверь. Он быстро прошел мимо Ленца и рухнул на кровать, так, что заскрипели все пружины. Скользнув взглядом по Отто, он отвернулся и принялся водить ногтями по обоям.
-Что случилось?- неуверенным тоном спросил Ленц.
-Тебе-то какое дело?- злобно отрезал Курт.- Ты вообще кто такой? Чего тебе надо?
-Я не хочу смотреть на твою обиженную физиономию, она меня раздражает- высокомерно ответил  Отто.
-На себя посмотри, чучело,- проворчал Курт.
Любые разговоры Ленца всегда так заканчивались. Но  сегодня на него что-то нашло и отступать он не собирался.
-Ты провалил сессию? Или тебя девчонка бросила?- попытался он заговорить в шутливой манере Курта.
-Ни то ни другое. Просто придется бросить учебу. А я, может, хотел здесь остаться надолго.
-Требуешься дома?
-Отца сократили на работе. Мать телеграмму прислала.  Учеба стоит слишком дорого, чтобы теперь меня содержать.
Ленц кивнул, вспомнив о собственной задолженности. Он уже полгода кормил ректора «завтраками»  о том, что деньги ему вот-вот вышлет больная мать. У него оставалось, самое большее, пятьдесят марок. Их, при самой скромной жизни, хватит дня на три.
-У самого те же проблемы,- неожиданно сказал он,- Полсотни всего осталось. Потом уеду куда-нибудь. Устроюсь на работу.
-Куда? Ты хоть знаешь, что творится за стеной общаги?
-Нет, а что?- Ленц действительно мало что мог сказать о жизни за книгами. Хотя их семья не могла похвастать особой благополучностью, Отто никогда не сталкивался с житейской грязью. Он, увлеченный своими проблемами эгоист, даже ни разу не видел слез своей матери Гертруды. Она всегда старалась уберечь сына от трудностей, хотя у нее не очень получалось.
-Слушай, ты с луны упал или откуда? Какая работа? Мой отец был служащим в банке. Если их сокращают, что же в других местах? Все предприятия Вальда стоят или работают вхолостую. В Ростоке забастовка вчера только кончилась. В Шверине толпа громила магазины. Да здесь, за три квартала отсюда, два семейства отравились.
-Почему? – Черные глаза Отто широко раскрылись.
-Ну ты и зубрила. Тебя вообще хоть что-то интересует? Газом они отравились. Все. Отцов уволили, ясное дело. Цены на квартиры выросли втрое. За газ двести в месяц. Вот и травятся, мрут как мухи. А мы здесь сидим, как мыши. В мышеловке. Никуда ты не уйдешь и никуда не устроишься. Некуда. К сутенерам иди – там любят свежих дураков.
Ленц был так поражен ворохом новостей и плачущим голосом Курта, что пропустил колкость мимо ушей.
-Слушай, а почему все так происходит?
-А я откуда знаю? Все ругают правительство. В очередь за хлебом придешь, только об этом и говорят. Черт. Ну не хочу я, чтобы отца уволили. Вдруг опять будет как шесть лет назад.
Отто тоже хорошо помнил события шестилетней давности. Ему тогда было одиннадцать. Он не очень понимал, что творилось. Помнил, что ему было весело. Мать приходила с работы рано, потом вовсе осталась дома. Они тогда играли весь день. А потом мама подошла к окну и ее плечи почему-то задрожали. Он хотел узнать, в чем дело, а на него накричали и прогнали в комнату. На следующий день он видел костры на улицах и во дворах. Из костров вылетала обгорелая бумага. На ней были напечатаны цифры. Это были деньги. Тогда была инфляция. Однажды мама принесла домой плату за стирку- девяносто миллиардов марок. Они вместе пошли за хлебом и керосином. Очередь колыхалась из стороны в сторону, как змея, и была бесконечна. По земле летали деньги. Потом дождь вбил их в пыль. В очереди они стояли три часа. И каждые двадцать минут мама посылала его к соседям узнать, вышел ли новый курс доллара, и снизилась ли стоимость денег.
-Мы тогда стенку в доме обклеили деньгами,- проговорил он,- а они тонкие, весь клей выступил наружу.
-А мы с ребятами пачками в футбол играли- отозвался Курт. – Потом все в море выкинули. Но тогда отца не увольняли.
Как-то незаметно они разговорились. «Курт оказался неплохим парнем», - думал Ленц. «И история у него как моя». Он разгорячился и начал рассказывать о самых наболевших вещах. О своей гимназии, о детстве, о любви к книгам. Других тем для разговора у него не было. Но Курту они были и не нужны. Им обоим хотелось выговориться, вывалить на другого свои проблемы и ненадолго отвлечься. Ленц, совсем истосковавшийся по общению, говорил взахлеб, быстро, чуть заикаясь от волнения. Он боялся, что Курт его прервет и засмеется. Тогда он, наверно, вцепился бы Вайферу в горло.
Но в голубых, чуть блеклых глазах Курта не было и тени насмешки. История Ленца его заинтересовала. Курт кончал не гимназию, а высшую школу, но нравы в ней были не лучше. Ему тоже не раз доставалось. Но он не хотел страдать молча. Курт был человеком действия. Из вылизывания кроссовок школьных заводил и «темных» в раздевалках он научился извлекать выгоду. Он запоминал своих мучителей и после уроков бежал в родной двор, как собака в логово. Там у него были друзья, когда-то они рылись в одной песочнице, а теперь шли караулить одних врагов.  Когда обо всем этом узнали одноклассники Курта, он стал в классе звездой первой величины. Битый раньше, теперь бил он. Он сколотил целую банду из своих приятелей и держал в страхе целый квартал. К концу школы он был королем. Но в университете так не сложилось. Теперь ему было приятно найти собеседника. И как это они ходили не видя друг друга целых полгода?
Незаметно подкралось Рождество. Мягкий, пушистый снег завалил здание общежития. Было тепло. Небо было затянуто тучами, иногда накрапывал дождь.  Машины проезжали по дороге, выбрасывая из-под колес грязную жижу мокрого снега. Возле окна росло большое дерево. На нем часто сидели, распушив перья, большие черно-серые вороны. Они не улетели на юг и теперь, похожи злились на весь мир за это. Каждый день они будили Курта и Отто хриплым, простуженным карканьем, чуть не залетая в окно второго этажа.
Праздник особо не чувствовался. Лекций не убавлялось, скорее наоборот. В витринах магазинов стояли большие открытки с елками и сценами из Библии, но никто их не брал. Они стояли сто десять марок штука. Деньги опять упали в стоимости.
Ленц за неполные две недели успел сильно привязаться к Курту.  Он чувствовал себя очень странно.  Как будто у него внутри что-то прорвало и теперь рвется наружу. Он, например больше не мог и не хотел оставаться один. Как только он терял Курта из виду, он мгновенно становился прежним, нервным и растерянным Ленцем. Он как-то сразу съеживался под неведомым грузом, снова начинал смотреть на окружающих исподлобья и одновременно испуганно. Его глаза все время искали Вайфера в толпе. Когда тот наконец появлялся, солнце всходило для Ленца. Он снова мог ощущать себя сильным и уверенным. Он буквально прилепился к тому, кого еще недавно считал врагом. Немного нахальный и развязный, Курт взял под покровительство молчаливого, мнительного Отто и тот ходил за ним, как собачка. В этом была сущность Ленца. Он не мог быть по-настоящему независимым и одиноким, хотя втайне всегда мечтал об этом. Ему нужна была опора. Ему нужен был хозяин. Когда никого на эту роль не находилось, Отто терялся и замыкался в себе. Когда хозяин его отталкивал, он обижался и долго злился. Такой хозяйкой для него долгое время была Лора.  Ее присутствие было для Ленца наркотиком. Он считал неудачными и пустыми те дни, когда не видел ее. Теперь так было постоянно.  И только Курт помогал Ленцу окончательно не уйти в себя и не скатиться в депрессию. Теперь даже обед в университетской столовой перестал быть пыткой. Вдвоем ходить было легче, по крайней мере, Ленц больше не ощущал повсюду насмешки.
9.
Под самые рождественский праздники декан химфака Эгер вызвал к себе Ленца. Ленц впервые был в кабинете Эгера- большой угловой комнате, центр которой занимал овальный стол с зеркальной поверхностью. Став перед ним, Ленц увидел в отражении свое собственное испуганное лицо. Подняв голову, он встретился с глазами Эгера, который оторвался от кипы бумаг на столе и холодно смотрел на вытянувшегося перед ним студента.
-Вам известно, зачем вы здесь?- у декана оказался приятный басовитый голос, но лучше от этого Отто не стало.
-Я задержал плату за обучение?- упавшим голосом спросил он
-Да. Мне очень жаль, но университет не может позволить себе содержать иждивенцев. Зайдите к секретарю в передней, там  вам выдадут ваши документы.
Ленц кивнул и пошел к двери. Напряжение куда-то делось. Осталась только усталость и непонятная, равнодушная апатия. Ему не было дела ни до Эгера и его отчисления, ни до денежных долгов. Он чувствовал, что его вдруг взяли и выключили из жизни. Перспектива стать учителем химии в колледже  или остаться преподавать в университете разом рухнула. Как во сне он поднялся по лестнице в общежитие и открыл дверь комнаты. Он достал из-под кровати сумку на длинном ремне и принялся упаковывать вещи.
Вошел Курт
-Отчислили? – с порога спросил он. Ленц кивнул.
-Меня тоже. Еще вчера. Не хотел тебе говорить.  Курт достал документы из кармана.
-Ты уже забрал свои?
-Нет еще.
-Иди возьми сейчас. Потом сходим в одно место.  Ленц устремил на друга недоуменный взгляд.
-Да не бойся, все нормально. Надо отметить наш выход в жизнь.
Спустя полчаса они вышли из дверей университета. Снег, белый до рези в глазах, громко хрустел под ногами. Ленц обернулся. Возле своего бывшего окна он увидел привычно нахохлившихся ворон. Их было три. Они сидели на голых заснеженных ветках большого тополя и, казалось провожали Отто бусинками карих глаз.  Там, где-то за этими дверьми, осталась Лора. Интересно, что с ней сейчас? Вздохнув, Ленц поплелся за ушедшим вперед Куртом.
Они прошли, наверно, две или три улицы. Отто привычно уткнул глаза в землю и не следил за дорогой, полностью доверившись Курту.  Он очнулся, когда Вайфер резко остановился у него перед носом. Они стояли напротив невысокого серого здания. Окна были до половины засыпаны снежной трухой. Даже с деревьев сыпался снег. Сгущались серые зимние сумерки, и мороз начинал довольно сильно прихватывать. Было не менее девяти градусов. Ленц вошел внутрь здания следом за Вайфером. Это, похоже, был какой-то бар. В отличие от других подобных заведений, этот работал не только ночью. Стены были декорированы деревянными панелями, слабо освещенными бра. Сейчас горел лишь один светильник, над столиком в углу. Бармен, увидев Курта, молча ушел куда-то вглубь, в дверь за стойкой.
Отто сел за столик и по привычке уставился в окно. Курт тоже молчал.
Наконец вернулся бармен. Он принес две больших, наспех протертых рюмки и расставил их на столе. Потом он принес бутылку и налил им бесцветную, явно холодную жидкость.
-Спирт что ли? – спросил Ленц.
-Это вальдская водка.- отозвался Курт.-  Надо же отпраздновать твое превращение из полуголодного студента в полуголодного безработного. Он достал из карманов кучу тетрадей. Отто увидел на листах знакомые химические формулы. Это были конспекты лекций.
-Что смотришь? Помоги.   Вдвоем они быстро разорвали тетради. Потом бумага полетела в камин бара. Курт ворошил кочергой кипу листов, заставляя их гореть. Но исчерканная формулами и реакциями бумага горела неохотно.
-Черт.- выругался Курт и отшвырнул кочергу в сторону. – Пошли пить. Гулять так гулять на мои последние тридцать марок.  Только пей сразу, до дна. Не останавливайся.
Ленц схватил  рюмку и, зажав нос пальцами,  рывком выпил ее. Тут же он взвыл и часто задышал, обмахиваясь руками. Из глаз у него брызнули слезы, во рту все пересохло. Курт протянул ему закуску. Тот схватил огурец и проглотил, почти не глядя.
-Ну как? – с любопытством спросил Курт. – Чувствуешь себя взрослым?
-Чувствую, что горю,- с трудом выговорил Ленц. Он думал, что у него глаза сейчас на лоб вылезут.
-Ничего, сейчас полегчает. Трудно только первый раз.
-А ты когда попробовал эту мерзость?
-Ты что, как можно так ее называть? Водка, Отто – это лучшее изобретение человека. Это безотказный способ забыть обо всем. Водка никогда не вышвырнет тебя на помойку, как этот Эгер. Водка никогда не предаст. Эта лучше, чем девушка, это лучше всего.  Курт начинал пьянеть, отчего глаза у него разгорались.
Ленц чувствовал, как горячее тепло разливается по животу и спокойствие наполняет мозг. Курт был прав, ему действительно стало легче. Мир сразу стал светлым и веселым. Светильники заплясали на стенах бара, столики заблестели под лучами света. Бар медленно закружился на одном месте, как на шпеньке. Захотелось с криком пробежаться по пустынным вечерним улицам, раскинув руки,  захотелось запеть во весь голос. Он никогда раньше не пробовал водки. Теперь он думал, что много утратил в жизни.
Следующее, что он помнил- это как они с Куртом шли по  белой, заснеженной дороге, держась друг за друга. Деревья проплывали мимо и весело приветствовали их. Весь мир был весел и счастлив. Вся жизнь была такой, что лучше некуда. И хотя какими-то последними остатками разума он понимал всю фальшивость и наигранность такого веселья, ему не хотелось разрушать иллюзию. Водка принесла великую вещь- забвение. Отто забыл обо всех явных и накрученных бедах, о смерти матери и своей неустроенности. Даже Лора превратилась в туманное, размытое воспоминание, маячившее где-то на задворках души.
Они напоролись на какой-то митинг. Странная, нелепая вещь- митинг зимним вечером, в полупустом переулке.  Возле обледенелой перевернутой бочки собралось человек двадцать людей.  На заборе висел большой бело-красный транспарант с требованием денег и хлеба. Отто ловил пустые взгляды людей. Они не видели друг друга, они все, как загипнотизированные, смотрели в одну точку. Здесь были только безработные. Это понималось по мешковатой серой одежде, прикрывавшей худые тела, по сбитым ботинкам с налипшим на подошвы снегом. Как назло к вечеру потеплело. Мороз перешел в тепло, а сумерки – в ночь.  Курт куда-то делся, затесавшись в толпу.  Отто стоял на нетвердых после водки ногах и, подавшись вперед, разглядывал оратора. Оратором на странном, будто придуманном митинге, был маленький, юркий парень в очках. Он стоял на бочке. За его спиной на шесте был укреплен фонарь. Парень казался китайской тенью на фоне желтой полосы света. Отто не видел его лица. Он заметил  только грязно-белый воротник над пальто и блестящие, подпрыгивавшие на носу очки. Никто не слушал, что говорит незнакомый парень, все ловили только его голос. Мягкий, убеждающий, он казалось завораживал. Его хотелось слушать до бесконечности, хотелось идти за оратором хоть на край света. А говорил он обо всем известных истинах. О дорогой плате за жилье и учебу, при этом Отто, протрезвевший на воздухе, согласно закивал, о постоянно скачущих ценах на хлеб и остальные продукты,  о массовых сокращениях на службе.  Он говорил и говорил, и слова его сливались в какую-то длинную, летающую по воздуху ленту. Казалось, она опутывает стоящих людей и связывает их вместе. Он говорил, и люди смотрели на него, как кролики на удава и раскачивались в такт его словам.
-Дайте мне сказать,- Отто как бы со стороны услышал свой, ставший резким и надломленным на воздухе, голос. Толпа расступилась, пропуская его. Он, как во сне забрался на бочку. В глаза ему ударил свет фонаря. Он ослепил его и, повернувшись к толпе, Ленц не увидел ничего, кроме разноцветных кругов, прыгавших у него в глазах.
-У тебя пять минут – шепнул выступавший оратор ему в ухо.
-Я, я согласен со всем, что здесь говорилось. Я все это видел. Видел постоянно, каждый день. Меня только сегодня выгнали из университета. Я просрочил плату за учебу. Вы видите, я напился со злости. Первый раз в жизни глотнул спирта.  Толпа согласно загудела. Руки у Отто тряслись от волнения, слова застывали на языке. Усталость наваливалась, как снежный ком.
-Моя мать была прачкой. Она стирала на богачей, а они прогоняли нас за порог, едва увидев. Они спустили на маму собак. Овчарок. А дети богачей топтали меня ногами в школе. Сколько можно было это терпеть? А теперь нет у меня ничего. Моя мать умерла от туберкулеза. Скажите, кто в этом виноват?  В голосе Отто зазвенели слезы. Вся его жизнь снова встала перед глазами. Ничего, водка не помогла. В ушах стучал глухой низкий гул. Толпа, невидимая в свете фонаря, скрытая зимней ночью неизвестная, безликая куча людей хлопала ему. И транспарант за спиной, казавшийся черным в темноте, колыхался и вздрагивал. 
10.
Лора даже не заметила, что прожила вдали от дома почти год.  За это время ей не часто удавалось вырваться в Штральзунд. Она чувствовала, что начинает понемногу отвыкать от дома. Она уже не просыпалась в комнате среди ночи и не плакала в подушку, как в первое время. Она уже не ждала с нетерпением студенческих каникул, чтобы бежать заказывать билет домой.  Когда она приезжала на выходные, то быстро начинала скучать. Дома не было того ритма городской жизни, к которому уже привыкла Лора.  Там не было нервотрепки сессий, не слышался неумолчный шум машин и комната не озарялась всполохами от ночной рекламы. Там можно было нежиться в постели до десяти, а не вставать в семь, чтобы повторить лекцию перед зачетом. Там, дома, все было тихо и спокойно. И все чаще, приезжая к родителям, Лора думала, что возвращается в старую, давно приевшуюся клетку. Штральзунд не шевелился и не развивался. Здесь не было жизни. И Лора, едва приехав, рвалась обратно в Грайфсвальд, не замечая или не желая замечать недоуменные взгляды родителей. Они всегда ждали ее с нетерпением. Для них Лора была светом в окошке. Они не понимали, почему их дочь временами становилась такой резкой и раздражительной, почему она больше не разговаривала с ними по душам и отвечала уклончиво на все вопросы.  Она сильно изменилась. Она больше не была той маленькой, тихой и послушной девочкой, которую они знали.
Почему Лора стала такой беспокойной? Почему она не могла высидеть в родительской гостиной больше получаса и под любым предлогом убегала в свою комнату? Почему на шутки Анни она реагировала резкими и зачастую едкими выпадами?  Лора и сама не смогла бы ответить на эти вопросы. Она сознавала только, что в ней поселилась какая-то странная тоска, какое-то навязчивое беспокойство. Она нигде не могла найти себе места. Когда она была дома, ее неудержимо тянуло назад, в Грайфсвальд. Но, вернувшись в университет, она чувствовала, что и здесь ей нечего делать. И часто,  сидя на лекции, она ловила себя на мысли, что все ей надоело и больше всего хочется не сидеть в душной, натопленной аудитории, а идти по улице, обдуваемой апрельским ветром. Неважно даже, куда именно идти, главное – чувствовать на лице этот странный, бешеный весенний ветер, эту свободу, эту непонятную радость оживления и обновления.  В ней что-то пробуждалось и это что-то не давало ей покоя.
И одновременно с Лорой будто и сама природа, сама жизнь просыпалась от долгого зимнего сна. На больших улицах снег уже почти сошел, обнажив мокрую прошлогоднюю траву.  Сквозь старую желтую пленку уже пробивались ярко-зеленые ростки.  Иногда трава зеленела прямо подо льдом еще не оттаявшей земли. Капель с крыш домов ударяла об лед, оставляя в нем глубокие выбоины. В переулках под каждой сосулько й, свисавшей с крыши, была своя такая выбоина. А сосульки были огромны. Некоторые свисали со второго этажа, и до них запросто можно было дотянуться рукой.  Всесильное солнце искрилось и переливалось сквозь пористый, ломкий лед, заставляя его большими каплями стекать на землю и растворяться в ней. На окраинах города снег почернел и проваливался при каждом шаге. Идя по  невысоким сугробам, можно было легко попасть в воду, текущую под снегом и промочить ноги. Но даже в весеннем насморке, казалось, была своя прелесть.
За минувший год Лора ни с кем особенно не сдружилась. Комнату в общежитии она делила с Кэт Воган – жгучей брюнеткой, всегда ходившей в чувственном темно-красном плаще. Кэт обожала все яркое и броское. У нее было бледное лицо, и она часто красила губы алой помадой. У нее давно был парень, а может и не один, и с ним она проводила свое время. С Лорой она сталкивалась редко. 
Часто Лора, не желая оставаться одна в комнате, накидывала на плечи теплое весеннее пальто и шла в город. Она любила бродить по вечерним улицам, под светом больших фонарей, сделанных в старом классическом стиле. Бояться на улицах было некого, тем более за полквартала от университета.
Вечером после лекции Лора снова оделась и вышла на улицу. Весна была в полном разгаре. Дороги превратились в месиво из талого снега и хрустящего под ногами, подмерзшего к вечеру льда. Машины прокладывали в снегу глубокие колеи, в которых блестела вода и темнел мокрый асфальт. Вечером лужи на льду замерзли, и стало скользко ходить. Лоре приходилось держаться тротуара. Там плотно утрамбованный за зиму снег еще не настолько размяк. В глаза приятно светило апрельское солнце, под лучами которого вода на дороге блестела до рези в глазах. Лора шла по маленькой узкой улочке. Со всех сторон ее обступали низко нависшие дома. Невысокие,  в два-три этажа, с двускатными остроконечными крышами   и сверкающей на солнце черепицей.
Лора брела, погруженная в свои мысли, рассеянно опустив голову. Ее взгляд скользил по талому снегу и островкам желтой прошлогодней травы. Вдруг ей показалось, что ее окликнули. Она подняла голову. Прямо по лужам, по подмерзшему асфальту, к ней широкими шагами шел какой-то парень.
-Привет, Лора. Не узнаешь?  Голос действительно был ей знаком.
-Бог ты мой, Герберт. Даже не думала, что ты тоже здесь.  Лора удивленно смотрела на Шмидта, не зная, в каком тоне с ним говорить. За минувший год Герберт очень изменился. Он еще больше вырос, Лора теперь едва доходила ему до плеча. Он был одет в красивую зеленую форму, кажется в длинную шинель  с металлическим отливом. Меховую круглую шапку он снял и теперь мял ее в руках.  Даже лицо его изменилось. Вечно растрепанные, непослушные черные волосы аккуратно лежали и были довольно коротко подстрижены.  Большие карие глаза с любопытством смотрели на Лору. Казалось, он тоже ее оценивает и сравнивает с той, которую знал раньше.
Он осторожно пожал самые кончики ее пальцев.
-А я и не сразу тебя узнал. Смотрю, идет по улице красивая девушка. Дай, думаю подойду,- со смехом проговорил он.
-И так ты к каждой новой девушке подходишь? – парировала Лора.
-Нет, нет. Просто стало интересно, что девушка делает в такой холодный и ветреный вечер одна на улице.
-Я часто здесь гуляю. – отозвалась Лора- Тихо, спокойно, никто не мешает. Она опустила глаза, не зная, что говорить. Не выкладывать же в конце концов бывшему однокласснику, что она бесцельно шатается по улицам в одиночестве, потому, что не знает, куда себя девать по вечерам. Потому, что комната сейчас наверняка занята Кэт и ее очередным гостем, а то и гостями, что там бренчит гитара и невозможно заниматься.
-И все-таки здесь слишком холодно,- Герберт прервал ее размышления.- Тут неподалеку кафе «У Медузы», может зайдем?
-Хорошо, пойдем. В голове Лоры, воспитанной в весьма сдержанной и даже пуританской семье, шевельнулась мысль, можно ли идти в кафе со случайным знакомым, пусть и давним одноклассником. К тому же их последняя встреча не отличалась дружелюбием. Лора хорошо помнила, как Герберт и его присные выставили на посмешище Отто Ленца. Почему она пошла за ним? Ее манил за собой не столько Герберт и его разговоры, сколько сама возможность с кем-нибудь поговорить, побыть в чьем-нибудь обществе. Лора была одинока – в этом заключалась ее проблема. И она безоговорочно верила любой возможности развеяться.
Кафе оказалось маленькой комнатой с пятью или шестью темными от чайных пятен столиками. Впрочем, эти столики были украшены белыми кружевными накидками. Кружева – символ старого уюта, давно забытого буржуазного уклада жизни. Очень многим хотелось вернуть его вновь. Дома у Лоры раньше тоже были такие накидки из белого накрахмаленного полотна. Но в последний ее приезд, они куда-то запропастились.
Уже через несколько минут девушка совершенно расслабилась. В обществе Герберта остерегаться было нечего . Он попросил официанта принести им горячее какао, чтобы согреться. Какао оказалось темным, дымящимся и приятно обжигало пальцы. Она сжимала в руках горячую чашку и украдкой смотрела на Шмидта из-под длинных, полуопущенных ресниц. А он рассказывал о себе и улыбался, открыто глядя на Лору. Он говорил, что учится сейчас в летном училище в пригороде Грайфсвальда а сюда, в центр,  приехал повидаться с приятелями. Он спросил ее, почему она ни разу не связалась со своими одноклассниками и не пришла в ноябре на их первую встречу после школы. Лора, первый раз об этой встрече услышавшая, недоуменно пожала плечами. Она вообще не планировала когда-нибудь еще встречаться с одноклассниками. Не такими уж хорошими были школьные воспоминания. Но надо было что-то отвечать, и она сказала, что просто забыла. Больше всего она боялась, что Герберт поймет ее неумение общаться и свободно разговаривать. И тогда он просто встанет и уйдет. А ей почему-то этого не хотелось.
Герберт не собирался уходить. Его слегка разморило в тишине и тепле маленького кафе. Мысли текли легко и приятно, и, кроме того, рядом сидела очень красивая девушка. Герберт, честно говоря, не совсем понимал, что случилось. Раньше в школе, он никогда особенно ее не замечал. Она сидела далеко, у окна, тогда как он прятался от учителей на галерке, у двери. Они проходили мимо друг друга, едва здороваясь. А сегодня.. Черт, она сама не знала, как привлекательна. Ее темные волосы тускло отливали в цвете единственной люстры кафе. Ее серые глаза слегка искрились в ответ на его слова. Она была не очень разговорчива и неулыбчива. Это было ясно сразу. Но это и подкупало в ней. Она редко отвечала, примостившись на краешке стула и явно смущаясь. Ее руки все время нервно теребили белый шелковый шейный платок. И в то же время она всячески старалась скрыть волнение. Естественно, чем больше она пыталась, тем хуже у нее выходило. Как это называется? Ах да, «закон подлости».
-Значит ты точно учишься на медфаке университета?- Герберт спрашивал это во второй или в третий раз,- И я могу найти тебя здесь?
-Да, а зачем?
-Ну, вдруг снова захочется посидеть в кафе.
-Ладно, приходи когда захочешь. А сейчас мне уже пора. Лора посмотрела в окно. Все скрыла вечерняя синева. Герберт встал из-за стола и помог ей надеть пальто. Потом он проводил ее до общежития. Лоре было и интересно и немного страшно одновременно. Первый раз в жизни кто-то провожал ее до дому. Правда в школе это часто делал Ленц, но тогда на улицах не было так темно и сквозь белесые рваные тучи не светила такая  большая зеленоватая луна. Ветер здорово прохватывал даже через пальто. Дорогу сковало тонким льдом и Лора поминутно скользила в своих сапогах на высокой платформе.  Герберт поддерживал ее и негромко смеялся. 
11.
Следующие пять недель Лора жила как в каком-то бешеном и нереальном сне. Она уже привыкла, придя в комнату после лекции, время от времени подходить к окну. Часов в семь вечера там всегда стояла знакомая долговязая фигура Шмидта. Лора торопливо одевалась и выходила на каменное крыльцо общежития. Все чаще она ловила себя на том, что ждет Герберта каждый день и ждет с нетерпением. Если вечером его долго не было, она становилась сама не своя, начинала нервно ходить по комнате, постоянно подбегая к окну. Эти ее перемещения весьма раздражали Кэт Воган, считавшую, что часы от четырех до восьми нормальные люди должны проводить во сне и ничегонеделании. Про подготовки и зачеты Кэт тем более не беспокоилась. За ее учебу было заплачено на два года вперед да и все профессора были хорошими знакомыми ее семьи, занимавшей весьма заметное положение в городе. Все-таки ее отец был главным заместителем бургомистра. А тут по комнате бегает эта ненормальная и портит ей весь отдых. Кэт было лень начинать перепалку, и обычно она с недовольным видом отворачивалась к стене и погружалась в свежие модные журналы.
А с Лорой определенно творилось что-то странное. Сначала она пыталась как-то анализировать свои чувства и разобраться в себе. Для этого она даже чаще стала ездить к родителям. У себя в комнате за надежными запорами Лора пыталась спрятаться от окружающего мира. И особенно – от мыслей о Герберте.  При одном упоминании и нем, ее охватывал необъяснимый страх. Но снова и снова она возвращалась в Грайфсвальд и ждала курсанта летного училища со все возрастающим волнением. Анализ помогал слабо.
Встретившись у общежития, они обычно шли бродить по городу. Герберт всегда выбирал старинные тихие переулки, окруженные домами, построенными в восемнадцатом или девятнадцатом веке. Здесь все дышало стариной. А как было красиво на такой улочке вечером, когда заходящее солнце золотило своими лучами щербатый камень старой мостовой и серые стены домов, которые уже начинал покрывать первый плющ. Позже, к июню, он разрастется и скроет под собой коричневый орнамент на домах и темные трещины в стенах. А пока, в начале мая, зелень еще только входила в полную силу. На тонких тополях только начинали раскрываться липкие от смолы и сока зеленые листочки. На кустах сирени и черемухи листья уже слегка потемнели и запылились. Прилетевшие откуда-то с юга скворцы и грачи важно ходили прямо по дорогам.
Лора замечала в себе много нового. Она научилась ходить легкими, упругими шагами, высоко подняв голову. Она научилась смеяться звонко и заразительно и не прятать под ресницами большие бархатные серые глаза. Она могла теперь часами разговаривать с Гербертом, доверчиво прижавшись к его плечу. Они всегда находили темы для разговора. Можно было обратить внимание собеседника на что угодно: на сиреневатое вечернее небо, по которому клочьями проплывали облака, на нахальных откормленных сизых голубей, сновавших под ногами в поисках брошенных хлебных крошек, на солнце, светившее сквозь тонкую молодую листву.  Они часто сидели в любимом обоими кафе «У Медузы», где впервые встретились. Лора всегда теперь заказывала только какао. 
Герберт, казалось Лоре, знал и умел все на свете. Для любого вопроса он всегда находил оригинальный ответ. Над его анекдотами можно было смеяться до слез, никого не стесняясь при этом. Почему-то, когда они приходили в кафе, оно было пустым. Лоре это очень нравилось.
И все же она продолжала безотчетно бояться Герберта. Ее пугало и волновало в нем все.  В самую душу западал его глубокий спокойный, чуть низковатый голос. Она иногда даже не слушала, что именно он говорит. Она всем телом вбирала в себя сам его тон, его голос. Он будил в ней что-то  тоскующее и чувственное. Она не могла без невольной дрожи смотреть на его загорелые сильные руки. Когда он, в пылу разговора или при чтении какой-нибудь книги случайно касался ее, по всем жилам Лоры будто пробегала искра. Она неосознанно придвигалась к нему ближе, до нее долетало его чуть прерывистое дыхание. Он снова, сначала робко, затем более уверенно проводил пальцами по ее руке. Он тоже чувствовал сильное волнение, касаясь ее тонких длинных распущенных волос, ее нежной бледной, чуть пушистой кожи. Тогда кровь приливала к его лицу и начинала громко стучать в висках. Он вспыхивал и отворачивался от девушки, надеясь, что она ничего не заметила. А Лора прятала в ладонях собственное, розовое от румянца лицо. Она вся дрожала от внутреннего огня. Она уже не хотела просто быть рядом с Гербертом и просто говорить о пустяках. Ей нужно было что-то большее. Глядя на мускулы, бугрившиеся под белой рубашкой, она с трудом сдерживалась, чтобы не дотронуться до них, не погладить его по плечу, не приникнуть к нему, не зарыться лицом в складки зеленой курсантской шинели. Эти мысли пугали ее. Она пыталась убежать, замуровать себя в привычном холоде девичества, в привычном молчании и отчуждении. Но старые рамки душили ее, она уже не могла повернуть назад.  Свежий ветер юности, вино счастья, впервые ударившее в голову, властно влекли ее за собой.
В университете Лора была совершенно иной. Будто бы в ней поселились два человека, и каждый пытался диктовать свою волю. На лекциях она по-прежнему сидела с отвлеченным видом  и упорно училась. Никого из однокашников она не подпускала к себе. О ней никто почти ничего не знал. Развязные городские, не вылезавшие с танцев и вечеринок, считали ее законченным «синим чулком» и думали, что учеба и работа составляют смысл ее жизни. Но это уже было не так. Ей становилось все труднее сохранять обычную невозмутимость. Она еле сдерживалась, чтобы не выскочить из душной аудитории в разгаре лекции и не броситься бежать через весь город к нему. Университет был душным не только в прямом смысле. Он душил ее своей закоснелостью, затхлостью мысли, сдавливал ей грудь своими узкими рамками. Ей было тесно в университете, во всем городе, да наверное и во всей Германии.
О, Лора конечно же знала, что с ней происходит. Ее сердце, ее инстинкт, древний, как сама жизнь, давно догадались обо всем. Но она долго боялась сознаться даже самой себе, что влюбилась, влюбилась впервые в жизни и сразу по-настоящему. Это чувство не могло быть ничем иным. Эта была та самая любовь, о которой Лора так много читала в книгах и так часто мечтала по ночам. Именно она – древняя, могучая, властная, идущая из самых глубин ее существа, она согревала девушку теперь. И какой-то частью души Лора чувствовала, что все правильно, что так и должно происходить с каждой девушкой, каждая девушка должна была превратиться в женщину и испытать это глубокое, грудное, томящее ощущение неизбежного и прекрасного счастья.
Она плохо помнит тот день, когда они с Гербертом впервые поцеловались. Тогда ей нужно было обменять книги, и Герберт ждал ее у дверей публичной библиотеки. Потом он предложил пройтись по набережной. Они спустились по темным  гранитным ступеням прямо к морю. Бескрайняя гладь Поморской бухты расстилалась перед ними. У Лоры дух захватило от такой красоты. Ближе к берегу холодная весенняя вода была почти прозрачной, была видна каждая песчинка и каждый камешек неглубокого еще дна.  Прибой катил на берег бесконечную волну. Она с грохотом разбивалась о камень набережной. Вечернее майское солнце окрасило белые барашки волн в цвет старинного сусального золота, а камень отливал благородной медью. Лора была тогда одета в маленькие полусапожки на каблуках, стучавших по граниту, и в легкое платье. Ей стало холодно от соленого морского ветра и протяжных криков чаек. В свете заката чайки казались золотыми молниями, пролетавшими по бледному зеленоватому небу. Герберт накинул ей на плечи свою теплую серо-черную куртку. Они долго молчали, завороженные морем и огромным кругом солнца, садившегося за горизонт прямо перед ними. 
Лора почувствовала, как руки Герберта коснулись ее плеч. Она подняла голову и обернулась. И в этот момент он поцеловал ее. Мягко и одновременно требовательно. Сильно и нежно.  Она прижалась к нему, уткнувшись в его плечо. Его рука мягко гладила ее каштановые волосы. Он улыбался, играя прядями ее распущенных кос. Волосы струились сквозь пальцы, и солнце искрилось в каждом изгибе чуть волнистых локонов. Она хотела, чтобы эта минута никогда не заканчивалась.
-Тебе хорошо? – спросил он своим волнующим, чувственным голосом.
-Так хорошо, как никогда в жизни- ответила она. И это не было преувеличением. Она вся была наполнена большим спокойным теплым счастьем. Ее серые глаза блестели от слез, и лицо Герберта слегка расплывалось.
-Почему ты плачешь?
-Не знаю. Мне кажется, что все это сон. Что нет ни этого бледного неба, ни соленого ветра, ни брызг прибоя. И что ты сейчас просто возьмешь и исчезнешь. Я не знаю, что это. Мне кажется, что я  делаю что-то плохое, я будто краду тебя у жизни. Ведь не может быть такого счастья, как у меня сейчас.
-Может. Поверь мне, может.  И столько веры, тепла и силы было в этом стальном слове «может», что она засмеялась. И в его бездонных карих глазах она видела свое улыбающееся лицо.  И ветер шептал ей в уши слова ободрения и радости. Что еще могло быть плохого и страшного в жизни, когда рядом был он?  Она впервые ощутила, как он тверд и надежен. Как скала, возвышавшаяся позади них. Он снова прижал ее к себе и взъерошил ладонью ее волосы.
-Ты ведь всегда будешь рядом со мной, моя странная любовь? Моя прекрасная, удивительная, восхитительная мечта, мое маленькое сероглазое чудо. Как я люблю твои глаза. Ну же, взгляни разок на меня, моя хорошая. Ты самый лучший товарищ… Нет, у меня заплетается язык. Я не могу высказать все, что скопилось у меня на душе. Я пьян от тебя, Лора, моя маленькая чайка.  Такая же красивая и свободная, как вон те, что парят там, в вышине. Нет, ты лучше их. Я как будто поймал волшебную синюю птицу.  Сколько мне говорили, что не бывает любви с первого взгляда. А у меня есть такая любовь. И никому я теперь тебя не отдам.  Он обхватил ее за талию, поднял в воздух и закружил в объятиях. Ее белый шелковый шарф слетел и упал куда-то на песок. Да, Лора была счастлива и она знала об этом.
12.
 В последние дни мая зарядил дождь. Он грохотал по крышам и стекал по пыльным окнам. Он смывал типографскую краску с афиш и объявлений, расклеенных на каждом столбе. Все небо было сплошь затянуто однотонными серыми тучами. Трава под непрекращающимся дождем утратила свой первоначальный цвет и стала бледной, зеленоватой и водянистой. На темных листьях сирени мелкие капли дождя блестели, как жемчужины. Дождь прибил и смыл с улиц всю грязь. Воздух, в краткие моменты солнечной и ветреной погоды, был наполнен чуть приторным ароматом цветущей сирени. Сирень была, наверно, в каждом закоулке Грайфсвальда.
 Утром, 30 мая,  Отто Ленц сидел за столом в небольшой полутемной комнате и запоем читал тонкую книгу в красном бархатном переплете. За неполных пять месяцев его жизнь в очередной раз сделала крутой поворот.  Сразу после того памятного ночного митинга к нему подошел тот интеллигентного вида парень в очках в роговой оправе. Он представился Паулем Блоком. Критическим взглядом оглядев Ленца, он спросил, есть ли у того работа. Отто машинально выложил всю свою историю. Он озирался по сторонам, ища Курта, но тот как сквозь землю провалился. Блок кивнул и предложил Ленцу переночевать у него, раз все равно негде. Наутро он долго расспрашивал Отто о его взглядах и планах на жизнь. Никаких особенных взглядов и планов у Ленца не было, так он и сказал. На митинге он просто говорил то, что накипело и о чем он не может забыть. Пауль усмехнулся и сказал, что Ленц будет работать у него. Другой работы ему не найти. Зачем он ему помог, Ленц понятия не имел. Он ясно знал только то, что пятый месяц  работал  помощником  Пауля по агитационной работе. Сам Пауль был одним из признанных агитаторов в шверинской ячейке  партии НСДАП. Он поселил Ленца у себя. В обязанности Отто вменялось перепечатывать на пишущей машинке листовки, газетные листы и телеграммы и распространять их в городе.
Главный штаб ячейки был в Шверине, столице всей Северной Померании. В Грайфсвальде был только маленький отдел агитации и пропаганды. Сюда входило двадцать пять человек. Каждую пятницу они собирались на вставшем еще в январе пустом заводе и отчитывались о работе за неделю. Ленца тоже уже несколько раз допускали к отчету. До этого он выполнял роль только автомата и переписчика.
Странный и пугающий стиль организации безумно понравился Ленцу. Собрания членов отличались подчеркнутой таинственностью. На первое свое собрание Ленц шел, не чувствуя земли под ногами от волнения. Уж больно жутко было получить приглашение, напечатанное на дорогой черной гербовой бумаге белыми готическими буквами.  Откуда у них только были деньги, когда многие стрелялись с голода?
Сбор был назначен в час ночи в канцелярии брошенного завода. Когда Ленц открыл запыленную дверь, в глаза ему ударил  свет и нос защекотал едкий дым. Он стоял на пороге большой комнаты. Конец ее терялся в полутьме. Середину этой комнаты или кабинета занимал квадратный письменный стол. На каждой стене был укреплен масляный факел. Над дверью тоже горел такой факел, немилосердно чадивший. Дым выходил на улицу через открытые окна, из которых кто-то давно уже вытащил стекла. К Ленцу подошел Блок и показал на ряд деревянных стульев у стены. Ленц сел на крайний стул и стал ждать. Когда дверь снова открыли, он чуть не упал от неожиданности. Друг за другом вошли четверо неизвестных. Каждый был одет в длинный глухой черный плащ, застегивавшийся где-то на горле. Лица у всех до подбородков были скрыты капюшонами. Потом вошли еще несколько человек. Все они по очереди подходили к Блоку и показывали ему что-то на ладони. Блок каждого направлял на специально отведенное ему место. Ленц в своей старой черной куртке, застегнутой наглухо, лишь бы скрыть отсутствие рубашки, чувствовал себя явно не в своей тарелке. Да еще от этих четырех факелов на темных стенах плясали длинные тени. Стоило кому-то пошевелиться, и тени дергались и двигались. Ветер, врывавшийся через открытые окна, колебал пламя факелов, заставляя его то угрожающе вспыхивать, то почти затухать.
Собрание начал Блок. Он, единственный из присутствующих, не считая Отто, был в обычной одежде. Будничным тоном он рассказал, что вынесено на повестку собрания и перечислил, кому сегодня будет предоставлено слово. Потом он подошел к задней стене и повернул какой-то механизм. Под высоко подвешенным факелом что-то зашуршало, и взору Ленца предстал большой прямоугольный флаг. Свет четырех факелов ярко осветил его. Он был очень красивый: прямоугольное полотнище темно-алого цвета словно разрывалось надвое идеальным белым кругом в центре. На белом фоне был вышит странный черный символ. Он был похож на стилизованное изображение солнца, только свернутое набок. Или на перевернутый крест с загнутыми концами. Четыре края креста распластались по всему белому кругу. Ленцу показалось, что они угрожающе шевелятся в неверном свете чадящих факелов и выползают за отмеренные им границы круга. Казалось, черный символ заполнил собой весь зал. По знаку Блока все молча встали и сняли с себя капюшоны. В одной из неподвижно застывших посвященных Отто с удивлением узнал Курта. Тот, как и все, как и Отто, смотрел на флаг. Ленц стоял, завороженный мощью и силой, исходившей от этой организации, от этого символа. Это был не просто флаг, это было знамя. Живое, жаждущее подчинения, великое знамя. Ленц стоял, и восхищение и священный ужас перед этой реликвией наполнял его сердце.  В эту минуту он впервые, еще не очень осознанно понял, что здесь собралась не кучка сумасшедших безработных, а борцы, объединенные некой целью, связанные некой мыслью. Он понял, что эти пять месяцев он не просто перепечатывал листовки и потом клеил их на столбы. Нет, он помогал, помогал по мере сил высокому общему делу, которому служили все. Он еще не знал, что это такое, но чувствовал, что именно здесь его пристанище. Здесь, рядом с друзьями. Рядом с Куртом, его бывшим соседом по университетскому общежитию, рядом с Паулем, приютившим его, нищего  недоучившегося студента, заведомого неудачника. Нет, это не Пауль дал ему пищу, кров и работу. Это сама партийная ячейка, сама НСДАП подарила ему новую жизнь. Благодарностью к партии наполнилось все существо Ленца.
На этом собрании, глухой весенней ночью, под светом ярко-желтых факелов, в душе Отто что-то переменилось.  Он почти не слышал, что говорили на собрании. Его взгляд был прикован к флагу. Нет, решено Это знамя должно стать знаменем его жизни. Он тоже должен, обязан стать таким же, как эти посвященные в черных плащах. Они такие же, как он. Отто это чувствовал. Они как бы молчаливо приняли его к себе. Никто не смеялся над ним и не унижал. Он, худой, высокий  восемнадцатилетний юноша в старом костюме, висевшем на нем мешком,  с бледным лицом, полускрытым длинными, почти до плеч, сальными черными волосами, с тонкими руками с мозолями от долгого печатания на неудобной машинке, он был здесь своим. 
Он уходил с собрания позже всех. Когда все уже вышли, он еще стоял у двери, под почти потухнувшим факелом. Он стоял, высоко вскинув голову и скрестив руки на груди. Ему казалось, что это уже не он, а какой-то неизвестный, гордый и прекрасный мрачный страж, охраняющий свое сокровище, свое нетленное знамя. Он стоял уже не в закопченной факельным  дымом канцелярии маргаринового завода,  он стоял на высокой скале, одинокий и суровый, как любимый им с гимназической скамьи байронический герой из старой немецкой поэзии.
Ему казалось, что он прекрасен, но он был для других всего лишь нескладным парнем, бесцельно торчащим у двери, сгорбившись и сутулясь. Как же он был доверчив. Несмотря на все свои мрачные воспоминания, давившие его, как кошмар, несмотря на потерю матери и дома, несмотря на потерю и, наверно, безвозвратную, Лоры, Ленц оставался наивным и доверчивым подростком. Несмотря на всю свою ненависть к бывшим гимназическим и университетским мучителям, он давным-давно простил их. Но в этом он не хотел признаться даже самому себе. Он мог простить все, если его враг хоть раз в жизни заговорил бы с ним. Он готов был простить любую боль и порой ненавидел себя за это.  Ленц еще не знал настоящей ненависти. Но он ничего не мог забыть. Ни смех Герберта и ему подобных, ни пощечину Лоры, ни немой хохот университетской очереди, ни страшные сны, снившиеся ему каждую ночь. Он не мог без веры, не мог без опоры. Сегодня вечером он ее обрел.
 Но Отто нужно было время. Он должен был разобраться. Именно это он сказал Блоку следующим утром. В ответ Пауль начал рыться в своих вещах. Из глубин чемодана он извлек какую-то книгу, бережно завернутую в обрывок сукна.
-Вот это – самое дорогое, что есть у меня и у всех нас,- сказал он, передавая книгу Отто,- без нее мы ничто. В ней ты найдешь ответы на все вопросы.
Ленц принял книгу и унес к себе. Усевшись за стол, он развернул ткань. Внутри была небольшая книга в красном, бархатном переплете. Белыми буквами было оттиснуто заглавие «Моя борьба» и имя автора – Адольф Гитлер.  Именно ее он сейчас и читал.
13.
« Я родился 20 апреля 1889 года в деревне Рансхофен в Верхней Австрии». Этой простой будничной фразой начиналась книга «Майн кампф».  « Моя мать, Клара Пельц,  вынуждена была долго ютиться со мною в гостинице «У померанца», самом грязном и оживленном месте деревни. Здесь с утра до ночи не стихали пьяные вопли крестьян и визг совращаемых девушек. Мать должна была жить на первом этаже гостиницы, чуть ли не в чулане, и прислуживать пьяницам по ночам. Если она противилась, хозяин бил ее по лицу, плотоядно усмехаясь при этом. Позже, когда она рассказывала мне о тех днях, ее глаза всегда заплывали слезами, и голос начинал дрожать. Сама того не зная, она уже с ранних лет воспитывала во мне непримиримого борца с той вопиющей и отвратительной несправедливостью, которая поселилась в нашей жизни, с теми унижениями и оскорблениями, на которые мы никогда не могли ответить. Нам с матерью приходилось убегать от летевших вслед пошлых криков и собачьего лая». 
Ленц читал эти строки на одном дыхании. О, как хорошо, слишком хорошо, он понимал Гитлера. Каждое слово книги дышало обидой. И каждое воспоминание молодого идеолога НСДАП бередило в душе Отто  старые, только начавшие заживать, раны. Если бы он мог, он написал бы также, абсолютно также. Ленц  не видел книги, он был в ней. Он слышал каждое слово, произносимое холодным уверенным четким голосом. Голосом человека, знавшего, чего он хочет в жизни, человека, готового идти за свои взгляды до конца.  Он видел эту погрязшую в грязи и разврате деревню Рансхофен, слышал похотливые крики перепившихся австрийских фермеров. Слишком часто ему приходилось слышать то же самое в своей жизни. Слишком часто его мать приходила домой заплаканная, в грязном, изодранном платье и валилась на кушетку, почти без чувств.
« В 1896 я поступил в Ламбахскую школу. Мне удалось стать первым учеником в классе. Иначе и быть не могло. Я приказал себе получать только хорошие оценки, чтобы как-то выделяться из серой массы фермерских детей. В школе я забывал о том, что творилось в моем доме. Отец, Алоис Гитлер, постоянно, двадцать четыре часа в сутки, по любому поводу придирался к моей матери. В доме не стихали ссоры, и постоянно ощущалось напряжение. Мать, в отличие от отца, я считал и считаю лучшим человеком, промелькнувшем на моем пути.  Она никогда не показывала открыто своих слез и своей боли. Она ни разу не отозвалась дурно об отце, хотя я часто видел черные синяки на ее запястьях. Я почти не общался с отцом и подчеркнуто презрительно смотрел на него. Из-за этого мне тоже нередко доставалось. Постоянных придирок и гнета не смог вытерпеть мой брат Алоиз. Однажды утром он просто собрал свои вещи, скинул их в большую спортивную сумку и ушел, нарочно хлопнув дверью. Он ни с кем не попрощался. Сначала я завидовал ему, потому что теперь именно мне предстояло сделаться главным объектом отцовских так называемых «забот» и бесконечного давления. Но потом я научился смотреть на эти вещи с другой стороны. Мой брат оказался трусом. Он был слаб. Он не смог вытерпеть унижения и сломался. С собой я не мог допустить подобного провала.
В школе мне особенно нравились физкультура и рисование. Именно здесь учитель впервые заметил мой талант художника  и высоко оценил его. Однажды преподаватель богословия, аббат Хагене, тучный фанатичный старик, помешанный на религии, пригласил меня в свой кабинет. Там, над его стулом, на стене висел деревянный мотыгообразный крест четырехгранной формы, с завернутыми краями. На мой вопрос аббат ответил, что это символ солнца, благополучия и вечного круга жизни. Так я впервые увидел свастику. Позже, уже на партийной работе, я твердо знал, что должен использовать этот символ в своих целях».
Сам того не замечая, Ленц читал книгу вслух, громким шепотом, нараспев произнося наиболее понравившиеся ему фразы. Он все более убеждался в том, что эта книга писалась для него и про него. Эта была его книга, его биография.  Он всегда ощущал себя человеком, блуждающим во тьме, человеком, которого заставили жить в неведомом ему мире и играть по неведомым ему правилам, вот только правил этих никто ему объяснить не хочет. Теперь он увидел свет в конце тоннеля. Он будто смотрел на свое отражение в зеркале. Его личность словно раздвоилась. Одной половиной был он сам, вечно сомневающийся, мнительный трус. Да, именно трус. Он должен иметь мужество, чтобы признаться в этом. А другой половиной был Гитлер. Уверенной, гордой, одинокой личностью, сражающейся во мраке с целым миром. Он с раннего детства ставил себе ясную цель в жизни. Он ненавидел отца и брата и извлекал из этого выгоду. Он был талантлив, талантлив во всем. Таким, именно таким всю жизнь мечтал быть дерганый, импульсивный Отто, шарахавшийся от собственной тени в ожидании подвоха. И он станет таким. С этой минуты Ленц тоже поставил себе четкую цель. Он во всем будет походить на своего кумира. Если понадобится, он умрет за него. Умрет за человека, который смог привести в систему разрозненные мысли Ленца и указать ему путь в жизни. Вся его грядущая дорога вдруг осветилась ярким светом, как от молнии. И эмблемой своей он тоже сделает свастику. Он, всеми гонимый и отвергаемый, когда-то медалист и подающий надежды первый студент курса, он, полуголодный безработный, которого приютила и спасла от нищенства еще вчера неизвестная ему партия, он заставит людей себя уважать.
«В 1903, 3 января, неожиданно умер мой отец. Диагноз определили как разрыв сердца. Несмотря на весьма натянутые отношения в последние годы, я обнаружил, что люблю его. У открытого гроба я не мог удержаться от слез, даже правильнее сказать, я безудержно рыдал. Разумеется, с моей стороны, это была постыдная минутная слабость, недостойная того, к чему я с детства себя готовил.
Приблизительно в это время у меня обнаружилось тяжелое заболевание легких – прогрессирующий туберкулез.  Мне наказали никогда не работать в конторе, так как это могло подорвать мое довольно нестабильное здоровье. Мать забрала меня из школы. В целом, это было мне на руку, потому что я к тому времени твердо решил стать художником, а не чиновником, как того хотел отец.
В 1907 году выяснилось, что моя мать больна. У нее был рак. Ей срочно требовалась операция. 18 января ее забрали в больницу. В сентябре, когда здоровье матери улучшилось, я поехал в Вену, чтобы сдать вступительные экзамены в общую художественную школу, однако не прошел второй экзаменационный тур. Это меня взбесило. Позже я еще дважды пытался поступить туда и оба раза терпел позорное поражение.  Ректор художественной школы советовал мне заняться архитектурой. В декабре мать умерла и больше на родине меня ничего не держало. Тогда, спасаясь от призраков прошлого, я окончательно перебрался в Вену Начались мои венские годы учения и мучения».
Боже, как же биография Гитлера была похожа на его собственную. Ленц уже не мог читать, слишком явно каждая сцена вставала у него перед глазами. Он уже знал, что и как будет дальше. Ставя себя на место автора, Ленц чувствовал, что везде поступал бы точно также. И его собственные мысли и воспоминания все сильнее смешивались с чувствами автора книги. Ленц обладал странной особенностью, которую его двойник Гитлер наверняка расценил бы, как слабость. Отто принимал близко к сердцу любую мелочь. Он слишком остро мог чувствовать чужую боль, она заглушала даже его собственную. И именно боль он прочел в «Майн кампф», именно чужое страдание, столь похожее на его жизнь. И ненависть и глухая злоба, которыми дышали книжные строчки, находили в нем глубокий отклик. Невольные слезы катились по впалым щекам Ленца и падали на книгу.  Он мог бы подписаться под каждым словом. И чем дальше он читал, тем больше ощущал в себе новое чувство – чувство горячей преданности и любви к человеку, который сумел выстоять в таких препонах. Черные глаза Ленца горели мрачным фанатичным огнем, на бледных щеках выступил яркий румянец. Он нашел себя в жизни, нашел свою опору, нашел свой идол и свою религию. И душевная пустота и одиночество отступали куда-то во мрак. Он чувствовал это. Все заполняла тяжелая огненная вера. Ленц больше не сомневался. Вот он – смысл его жизни, нужно только подойти и взять его.  И эта вера, рожденная нездоровой мечтой об уважении и борьбе за свое место в обществе, искала себе выход из жизненной рутины. Она алкала движения, славы, битвы, крови. Она звала на борьбу, она требовала беспрекословного подчинения. Строгий устав партии требовал веры и подчинения. И душа Ленца всеми силами тянулась к этому огню, как мотылек, летящий на свет лампы или фонаря. Отто не мог быть самостоятельным и он знал это. Ему нужна была путеводная звезда, что-то или кто-то, ради кого можно было жить. Его не пугало подчинение всего себя делу. Оно радовало и влекло его. Ему было легче подчиняться,  легче плыть по течению, чем делать это самому.  Теперь все его желания материализовались в небольшой книге в красном бархатном переплете. Как угадал Гитлер. Как он все угадал. Даже цвет. Ведь алый – цвет крови. А эта книга жаждала крови, как живое существо. И темный огонь все ярче разгорался в Ленце.
«Наша великая и гордая страна постыдно унижена мелочными, себялюбивыми трусами, в жизни не пробовавшими настоящей войны.  С какой радостью французские лягушатники заставили нас подписать в 1918 году соглашение в Компьенском лесу в специально для этого пригнанном поездном вагоне. Как ухмылялись тощие, бледные от перепоя англичанишки, предвкушая раздел наших, с таким трудом завоеванных, колоний. Как они веселились после мерзких версальских соглашений, унизивших нашу древнюю честь. Германию, великую и могучую страну, заставили платить репарации и контрибуции, как последнюю жалкую колонию. Нам запретили иметь армию и промышленность. Нам запретили думать без позволения американских боссов. Нас столкнули в выгребную яму маргинализации, гиперинфляции и всеобщего кризиса. Они считали, что немцы никогда не восстанут из пепла. Они жестоко ошиблись, недооценив нас. Ничто не способно поставить на колени истинных арийцев. Мы выжили и теперь мы отомстим. Прежней Германии больше нет. Трусливая Веймарская республика доживает последние дни. Осталось совсем чуть-чуть и власть окажется брошенной на большой дороге. Только и останется, что взять ее. И из руин истории встанет новая, счастливая и сильная империя, имя которой – Третий Рейх. Он будет нерушим и простоит тысячу лет. Мы, арийцы, поставим мир на колени так же, как он хотел поставить нас. За каждую каплю крови наших героев мы возьмем пинту крови европейских солдат. Мы заставим мир подчиниться себе. И ничто и никто нас не остановит».
Картины светлого, яркого будущего с невиданной ясностью разворачивались перед Ленцем. Он видел счастливую страну ухоженных, а не заброшенных полей, он видел дым из сотен тысяч фабричных труб, а не выбитые стекла и разруху на заводах, он видел людей с радостным блеском в глазах, а не безработных зомби. Будущее представляло слишком резкий контраст с настоящим. За него следовало бороться. За него следовало жить.
И в этой столь сладко предвкушаемой им борьбе Ленц был не одинок. Рядом с ним обязательно будет Лора. Должна быть. Она рождена, чтобы служить рейху. Она истинная представительница арийской расы – сильная, смелая, гордая. И она будет принадлежать ему. Захочет она или нет, но он будет с ней всегда. Он никогда, ни на минуту не мог забыть о ней. В повседневных заботах она могла лишь мелькать в его мыслях, но как только он оставался один, она начинала мучить его. Да, именно мучить. Она мерещилась ему в каждой прохожей, в каждом облаке, в каждой луже под ногами. Она постоянно приходила к нему во сне. И снова и снова он видел тот весенний майский вечер, цветущую белую яблоню и ее. Девушку со стальными серыми глазами, прожигавшими насквозь. О, как холодил душу ее взгляд. Эти глаза, этот ее негромкий звенящий голос были для Ленца всем. Он никому не мог и не хотел рассказывать о ней. Он не смел даже произносить вслух ее имя. Оно было как бы ключом, открывавшим дверь в старую комнату ужасов. Лора была для Отто солью на глубокой детской ране. Она заставляла его вскакивать посреди ночи с постели и большими шагами ходить по комнате. Она сводила его с ума. Ночью, в полном одиночестве, ему не раз хотелось взвыть, как волку в лесу. Стоило ему подумать о ней, и его охватывало дикое желание. Если бы он хоть раз встретил бы ее, хоть раз еще услышал ее голос. Он бы схватил ее и сжимал бы в железных объятьях. Он душил бы ее, не давая глотнуть воздуха. Он сорвал бы с нее платье и овладел бы ей прямо на улице.  Какое ему было дело до других людей.  Она должна была быть с ним. Она – проклятая валькирия, которая манит издали усталого путника, зовет к себе и все время убегает и заводит в трясину, из которой уже не выбраться. Его трясло при мысли о ней. Он найдет ее и сломает, как ломают норовистую лошадь железным кнутом. Он отучит ее смеяться этим грудным серебристым смехом. Он отучит ее смотреть тем пронзительным бесовским взглядом, которым она ожгла его в тот вечер. Он сторицей заплатит ей за тот удар, за ту пощечину, которая огнем терзала его. Он вырвет ее проклятые глаза и заставит служить себе. Никто другой не притронется к ней. Она будет его, только его собственностью, она заплатит за все. Она и все то мелкое, жалкое общество, которое отвергло его. Дети, которые смеялись над каждым его шагом. Любой смех мгновенно выводил его из себя. Студенты, считавшие его пустым местом. Профессор, выгнавший из университета лучшего студента за то, что он не мог заплатить за учебу. Все они будут служить ему. Ему и той огромной силе, которая стояла за ним. Это будет их страна. Страна НСДАП. И только им здесь будет хорошо.
Партия, Лора, Гитлер – все слилось в его мозгу в одну тяжелую, сильную страсть, комом подступавшую к горлу. Эта страсть не давала ему жить и она же была в жизни смыслом. Это была не любовь и не ненависть. Это было его собственное, старательно взращиваемое и лелеемое чувство. Это был его кровавый идол, жертвой которому должна была стать его жизнь. Он любит свою страну. Он будет жить ради великой и свободной Германии. Он будет жить ради Лоры, ради одного ее взгляда, такого ненавистного и такого желанного. И она полюбит его. Во что бы то ни стало.


14.
6 июня 1930 года должно было стать самой важной датой в жизни Отто Ленца. В этот день его официально принимали в грайфсвальдскую ячейку НСДАП.  Он тщательно готовился к этому. За две недели он проштудировал всю литературу по истории партии, хранившуюся у Пауля Блока. Он наизусть выучил многие фразы из книги Гитлера, которая отныне становилась его настольной библией. Он теперь был готов и четко знал свой дальнейший путь в жизни.
Ленц стоял перед небольшим зеркалом, старательно изучая себя. Он был одет в лучший и единственный свой черный, отутюженный до последней складки, костюм. Длинные черные волосы он долго приглаживал мокрой щеткой, прежде чем они согласились принять нужное ему положение.  Черные, блестящие от ваксы, туфли подчеркивали его строгий наряд. Ну, вроде все. Его худое, чуть угрюмое лицо с большими блестящими черными глазами и тонким орлиным носом вполне соответствовало торжественности сегодняшнего дня. Ленц еще раз одернул на себе пиджак, повернулся и быстрыми легкими шагами вышел из комнаты.
Члены ячейки собрались на старом месте – в канцелярии маргаринового завода и его складском помещении. На стенах горели те же факелы. Сегодня в партию принимали четырех человек. Ленц должен был идти первым. Когда назвали его имя, Отто уверенно поднялся с места и пошел между рядами присутствующих к большому столу посреди помещения, накрытому темно-коричневой или черной скатертью, явно бархатной, тускло поблескивавшей в свете факелов. За столом сидел Блок.
-Господа,- сказал он, привстав,- сегодня мы принимаем в наши доблестные ряды новых членов, новых борцов за мир и общий справедливый порядок. Когда это знамя, развернутое перед нами ( он указал рукой на флаг со свастикой), упадет из наших рук, они подхватят его и понесут к новым победам. Из всех жителей двенадцатого гау, двенадцатого Северного района влияния партии, мы отобрали четырех достойнейших. Одни из них уже доказали свою преданность рейху, другим еще только предстоит это сделать. Но мы верим в них и в нашу победу. Приветствуйте их, братья!
Двадцать пять посвященных синхронно и отлажено захлопали в ладоши. Смущение Ленца, с которым он слушал Пауля, потонуло в общем гуле. Блок посмотрел на него. Пора. Ленц повернулся к собранию, скрестив за спиной руки, и, дождавшись, пока стихнут аплодисменты, заговорил. Сегодня он хотел, чтобы его резкий, низкий, металлический голос слышали все.
-Господа, сегодня мне выпала честь первым из нас вступить в ваши ряды. Пять месяцев назад один из вас, мой учитель и защитник Пауль Блок, привел меня сюда.  В зале воцарилось молчание. Ленц продолжал:
-Я был простым быдлом, скотом, которого любой богатей мог прогнать за тысячу верст, спустив своих собак.  Я вырос в трущобном районе трущобного городишки Штральзунд и был приучен подчиняться тем, кто сильнее меня. Моя мать всю жизнь стирала белье богатых бюргеров (тут голос Ленца слегка дрогнул) и пресмыкалась перед ними. Вот только, когда она билась в судорогах, истощенная туберкулезом, никто из них не пришел ей на помощь. После ее смерти никто не пришел меня поддержать. Дети, с которыми я учился, обращались со мной, как с собакой. Меня мог унизить и оплевать каждый. После того, как меня отчислили из университета, я видел перед собой только два пути. Я мог либо стать уличным вором и медленно спиваться в кабаках, либо пойти на берег моря и утопиться. Я не видел смысла в моей никчемной жизни.  И в этот момент на моем пути появилась партия. Мне, вчерашнему безработному, парню для битья, предложили жилье и работу, ничего не потребовав взамен.  Я стал распространителем листовок. Это маленькая работа, но я обязательно добьюсь большего. Я не думал, что на свете еще остались порядочные люди. Здесь я их нашел. Я впервые в жизни нашел настоящих друзей, тех, кто меня понимает и принимает таким, каков я есть. Здесь меня не заставляют прислуживаться перед бюргерами и не учат жить. Партия дала мне все: силу, знания, веру и опору. Вступая в ее ряды, я клянусь стократ отплатить моим учителям и друзьям тем же. Я клянусь, что оправдаю ваши надежды и не собьюсь с пути. Я клянусь служить партии НСДАП как верный пес и, если понадобиться, отдать жизнь за мою Германию. Клянусь!
Увлекшись, Ленц незаметно перешел с холодного четкого уверенного тона на свой обычный голос. От волнения лицо его пошло красными пятнами. Он слегка заикался и глотал окончания слов. Но сегодня это было неважно. Сегодня был его звездный час.
Когда он кончил свою сбивчивую речь, зал взорвался выкриками и аплодисментами. «Молодец!» «Браво, парень!» «Мы рады видеть тебя среди нас!» Это звучало как музыка.
Блок вывел Ленца из эйфории, нетерпеливо дернув того за рукав. Он встал и  протянул Отто членский билет НСДАП – маленькую, тонкую серую книжку. На ней черными буквами было оттиснуто название партии и выгравирован символ рейха – черный орел с распростертыми крыльями, державший в когтях дубовый венок со свастикой в центре.
-Ты выбрал свой путь, Отто – отчеканил каждое слово Блок,- так иди по нему до конца. Это было любимое изречение Адольфа Гитлера.
-Я клянусь в этом,- гордо ответил Ленц.
-Поздравляю.  Блок пожал ему руку.  Потом он достал длинный черный плащ и отдал его Ленцу.
-Теперь ты один из нас. Носи этот плащ с честью. Это форма нашего гау.  Ленц медленно надел на себя черный плащ. Это была настоящая вещь, символ его принадлежности к НСДАП. Длинный, глухой, он слегка напоминал его старый, еще школьный, купленный матерью на распродаже. Но он был в тысячу раз лучше. Это его вещь, его форма, его футляр, в котором он спрячется от людей.
 Потом он, как на крыльях, пронесся между рядами на свое место. Впервые в жизни взгляды, обращенные на него, не пугали и не бесили. Они радовали и ободряли Отто.
По случаю принятия в ячейку новых членов, Блок предложил устроить небольшое факельное шествие по городу. Просмоленные факелы хранились в ящиках склада. Десятка два из них достали и вынесли на улицу. Там по сигналу их одновременно запалили двадцать девять человек. Это было странное зрелище, красивое и пугающее. Колонна людей в черных плащах с надвинутыми на глаза капюшонами медленно шла по ночным улицам, храня полное молчание. Свежий ночной воздух заставлял факелы тихо рокотать в руках. Соленый морской ветер бросал пламя из стороны в сторону. На граните мостовой дрожали причудливые тени. Лица людей казались то оранжево-красными в факельных отблесках, то мертвенно-бледными в ночном свете. Ленц шел наравне со всеми и чувствовал себя частью единой организации, стремящейся к великой и справедливой цели – освобождению своей страны. В этот период жизни Отто с готовностью принимал все на веру, мало задумываясь о последствиях. Он скользил по поверхности, не вникая в суть вещей. Сейчас он об этом не думал.
Ни одного человека не было видно на городских улицах.  Свет факелов проникал во все углы. Сонные галки и вороны, разбуженные всполохами факелов и шумом шагов, с громким недовольным карканьем взлетали с окрестных деревьев. Они долго вились в бледном июньском небе, провожая огненную колонну, которая, извиваясь как змея, делала круг по Грайфсвальду.  И в ответ на их карканье далеко на море проснулись и чайки и тоже начали протяжно кричать в темноту. Их тоскливые крики заглушал грохот вечного и неумолчного прибоя, бросавшего белые волны на мокрый холодный ночной песок. Люди спали. Только птицы, казалось, чувствовали неизвестную, смутную, но грозную  опасность, исходившую от тех, кто шел в этот глухой час в огненной факельной колонне без начала и без конца.  И не было никакой возможности убежать.

15.
-Закрой глаза и не подглядывай, - горячо шептал Герберт на ухо Лоре,-  Ну же, ну не подсматривай. Ты испортишь весь сюрприз.
-Дай взглянуть хоть одним глазком,- смеялась в ответ Лора, пытаясь найти Герберта с закрытыми глазами и схватить за руки. – Что ты там такое приготовил?
-Просто иди на мой голос. Дальше, дальше, не бойся, я здесь. Нет же, не в эту сторону.  Нет, там стенка, ты сейчас в нее врежешься. Ты смеешься и не слышишь меня,- он явно начинал горячиться.
-Все, все, молчу. Я спокойна и серьезна. Лора произнесла эту фразу так растянуто и важно, что Герберт сам не удержался от смешка.
-Все, можешь открывать.  Лора открыла глаза и застыла на месте. Герберт привел ее в тихое место на окраине городка. Дальше начиналась холмистая местность, перемежавшаяся маленькими рощами молодых тополей. Все это было залито бронзовым светом заходящего солнца. Они оба безумно любили закат и старались не пропустить ни одного момента. Сейчас Лора стояла на старых, еще с войны, бетонных плитах. Когда-то давно они были частью укреплений. С моря к городу могли подойти  английские корабли, тогда плиты бы стали удобными позициями для орудий береговых батарей. Но война кончилась десять лет назад и треснувший от времени бетон просто погрузили в машины и отвезли сюда, на самый край города, где кончались последние дороги и ограды. Полчаса как отгремела большая летняя гроза. Солнце не успело еще высушить ярко-зеленую траву, и теперь она сверкала в его лучах всеми цветами радуги. От мокрой черной земли шел едва заметный теплый пар, и каждый шаг оставлял на ней глубокий след. Капли недавнего дождя блестели и на придорожных кустах. Ветки нельзя было задеть – тебя сразу же окатывал маленький ливень. В небе  еще бродили рваные  клочья темно-серых туч, подсвеченные с одного края солнцем. Ветер медленно гнал их на восток. А под ногами Лоры, прямо в трещине бетона росла роза. Самая настоящая алая-алая роза, неизвестно как выжившая здесь, без удобрений и садовников. Она тоже тянулась к солнцу и слегка раскачивалась на ветру, распластав листья по бетонной крошке. Совсем маленькая, как туго ей наверно приходилось среди  размякшего цемента.
-Хочешь, я сорву ее для тебя? Ты поставишь ее в стеклянную вазу на окно и будешь думать обо мне, глядя на нее вечером- предложил Герберт.
-Нет, не надо ее рвать,- задумчиво отозвалась Лора,-  ее нужно вытащить из земли и пересадить в более удобное место.  Она аккуратно разгребла бетон и землю вокруг цветка и вынула розу, стараясь не задеть длинные корни.
-Вон туда, под тополь. Там и влажно и тенисто, и солнце будет ее освещать утром и вечером.
-Хорошо, давай.  Кончив с посадкой, Лора выпрямилась и попыталась отряхнуть от земли грязные руки. Куда там было стереть мокрую, прилипшую землю.
-Не поможет, надо подождать, пока высохнет.
-Да ладно, приду в общагу  и вымою. Слушай, ты ведь привел меня сюда не только ради розы в камне? Она подняла на парня смеющиеся, пытливые глаза.
-Ты права. Я хотел сказать тебе кое-что.
-Что?
Герберт наверно целую минуту мялся, не зная, куда деть глаза. Затем он резко вскинул голову, посмотрел прямо на девушку и выпалил на одном дыхании:
-Лора, я за последнее время понял, что ты мне очень нравишься. Я, я, кажется, люблю тебя и, и все.
-Кажется или любишь?- серьезно спросила Лора.
-Люблю.- твердо ответил тот. – И ты об этом давно знаешь. И я хочу, чтобы ты вышла за меня после окончания универа. Ты согласна? Нет, нет – смутился он, - я не прошу, чтобы ты говорила прямо сейчас, тебе наверно нужно подумать и все такое…
-Зачем мне думать? Он посмотрел на нее.- Я согласна. Согласна на все, лишь бы ты был рядом.
-И ты никогда меня не покинешь? И всегда будешь ждать с полетов?
-Поверь мне, я не из тех, кто не держит слова. Я всегда буду с тобой рядом. Я ждала тебя восемнадцать лет. И теперь я точно не выпущу тебя из рук,-  она засмеялась и прислонилась к плечу Герберта. Тот нежно провел ладонью по ее волосам и зарылся в них лицом.
-Обожаю твои волосы,- прогудел он, обнимая ее еще крепче, - Обожаю твои косы, твои глаза, твои руки. Обожаю всю тебя и никому не отдам. Так и знай. Нет, серьезно,- говорил он, глядя в ее улыбающиеся серые глаза,- Я буду следить за тобой, вычислять каждый твой шаг, красться за тобой по темным улицам и убивать каждого, кто подойдет к тебе. Нет, ну ты все время смеешься- он уже сам только икал от распиравшего смеха.- и сбиваешь меня с мысли.
-Да я читаю твои мысли, - нежно говорила она,- я знаю о тебе все, как и ты обо мне. И я тоже слежу и буду следить за тобой, а как же. Ты меня недооцениваешь, Герберт, я очень хитрая.  И они снова смеялись и гонялись друг за другом по высокой, мокрой от дождя, зеленой траве, ярко освещенной таким близким и теплым солнцем.
А потом они шли по тихим вечерним улицам и болтали о разных пустяках. Они все время держались за руки, как будто боясь потеряться в городе и расстаться. Это был их вечер, их новая, счастливая и радостная жизнь и они хотели, чтобы весь мир знал об их любви. Они не могли идти спокойно, они бежали по белым бордюрам, они упивались ароматом поздней сирени и бросались летевшим по ветру тополиным пухом.  Этот город принадлежал им. Жизнь расстилалась перед Лорой и Гербертом, похожая на море, бесконечная и таинственная, на десятки лет вперед. И они всегда будут вместе и никогда не разлучатся, как белые морские чайки, что создают пару на всю жизнь. Им казалось, что еще немного – и они расправят большие белые крылья за спиной и взлетят в высокое закатное небо. И ветер будет нестись им навстречу, и солнце бить прямо в глаза. А они будут лететь вперед, большие белые птицы, сильные и свободные, как  сам ветер.
Но в этот июньский вечер они были не одни. Отто Ленц тоже вылез сегодня из своей норы, как летучая мышь из пещеры, и рассеянно брел по одной из улиц, отходивших от городской ратуши. Его привлекало то, что на улице почти не было людей. В Грайфсвальде воцарилась несвойственная городу тишина. Связано это было с тем, что студенты университета- основная часть жителей города- разъехались на лето по домам.
Завернув за угол, Ленц остановился, услышав голоса и веселый смех. Он уже собирался повернуть обратно, но вдруг понял, что знает, кто там так шумит. Он узнал этот звонкий серебристый голос, который так давно занимал его мысли. Прижавшись к стене, он заглянул за угол. Да, там была Лора. Она что-то быстро говорила высокому юноше с курсантскими погонами на светлой рубашке. Узнав Герберта Шмидта, одного из своих извечных явных и придуманных врагов, Отто  сначала глазам не поверил. Но воркующая парочка была слишком уж реальна. Внутри Ленца что-то оборвалось. Он-то думал, что Лора помнит его, что она будет вместе с ним осуществлять его мечту о борьбе и свободе. А ее, похоже, ничего не интересует, кроме пошлых ласок этого дегенерата, этого выродка со спортивным прошлым. Ей нет дела до социальных проблем, ей нет дела до него. Ленц совсем забыл, что Лора вовсе не обязана думать только о нем,  она не его собственность и имеет право на свою жизнь. Он был эгоистом и не терпел, когда его отталкивали. А она предала его дважды: год назад и сегодня. Хотя, успокаивал себя Ленц, чего можно было ожидать от дочери сытых бюргеров, от носительницы мелкой, гнусной буржуазной культуры, от ограниченной и мало знающей жизнь девушки. Она не способна подняться над толпой. Она вечно будет барахтаться в своем болоте. Весь город показался ему стоячим болотом, таким мелким, что даже не утонешь. Он звал ее во снах, он искал ее по всему городу, он караулил, когда она выйдет из здания университета и не мог поймать этот момент. А она? А она, оказывается, развлекалась с накачанным тупицей. Она предала его, предала тот  образ, который жил в его памяти. Так зачем же он стоит здесь у угла чужого дома, как идиот, и смотрит на нее и не может отвести глаза. Зачем ему это? Гори оно все синим пламенем. Она оказалась такой же, как все, а разве не все они мелкие, жалкие, трусливые людишки? И он еще хотел позвать ее в партию. Да она этого недостойна. Она недостойна жить в той великой Германии, которую он мечтал создать для себя. Она слишком прозаична и глупа, раз выбрала Герберта.
Ленц презрительно сжал тонкие губы и криво усмехнулся. Ему тошно смотреть на них. Он низко надвинул на глаза капюшон плаща, с которым теперь не расставался, повернулся и бесшумно растворился в сиреневых вечерних сумерках.













Часть вторая. Четырнадцать лет спустя.
1.
Маленький аэродром был затерян в глухих северных лесах. Летом взлетная полоса превращалась в болото, куда слетались, наверно, все комары с округи. Без сетки нечего было и думать вылезать на улицу из штабных зданий и корпусов для летчиков. А в дождь маскировочная сеть прилипала к самолетам и начинала гнить. Металл обшивки быстро ржавел и летать становилось невозможно. Хорошо, что сейчас не это противное дождливое лето с тучами мошкары, а холодная зима.
Кстати, слишком холодная. Многие летчики, только недавно прибывшие на фронт, охали и ахали, глядя на термометр с застывшей отметкой 41 градус. Конечно, дома мороз никогда не опускался ниже 12 градусов.  Ну хоть аэродром был обустроен достаточно комфортно. Одноэтажные, длинные корпуса отапливались переносными печками. По вечерам, когда вылетов не предвиделось, у печек собиралась целая толпа. Три эскадрильи оприходовали себе каждая по печке, и каждый отталкивал другого, мечтая погреться. Иногда доходило даже до драки. У бедных парней, ясное дело, сдают нервы. Это ужасно: в восемнадцать-девятнадцать лет, только окончив летное училище или шестимесячные курсы, попасть по распределению сюда, на Восточный фронт. Да еще сидеть на Богом забытом клочке земли к северу от Ладоги. И ежедневно, два раза в день, совершать обязательные облеты озера. По озеру проходила дорога, по которой из большого, зажатого в кольцо, Ленинграда выезжали и заезжали туда однотипные серо-зеленые машины с брезентовым или фанерным верхом. Машины ездили постоянно и это просто бесило. Иногда, чуть вернешься с вылета, разбомбив вроде все озеро и загнав под лед две-три полуторки, чуть только вздремнешь на жесткой койке, так нет же- будь добр, вставай, лезь опять в перегретый, пропахший потом самолет и лети на ночь глядя, потому что, видите ли, по озеру опять медленно ползет очередная транспортная колонна.
Хотя охотиться на машины было легко. Главное- никакой опасности. Русской авиации, особенно года два назад, в начале кампании, они в глаза не видели. А если и появлялся какой-нибудь древний, пыхтящий от натуги, самолет, то даже юнцы могли навязать ему бой и спокойно расстрелять еще на подлете. Тогда, в 1941,  когда их эскадрилья еще ни разу не сменила состава, когда на десять километров попадался максимум один взвод русских, война казалась азартной игрой. Расстреливать аэродромы противника, красиво снизившись на бреющем полете, и не давая ни одному самолету оторвать шасси от дерна, было даже, пожалуй скучно. Во всяком случае, ему самому. За что он получил звание аса? За то, что разгромил три таких курятника и передушил там всех кур. Иногда он не понимал этих русских. Зачем, за что они борются? Ведь никакой надежды нет, солдаты вермахта мерным шагом идут по их земле, и наши самолеты давно контролируют небо. Другие страны ложились под нас сразу. Завоевывать Данию с воздуха, например, отправили только один их полк.  Скандинавам хватило разок посмотреть в небо, чтобы к концу дня подписать акт о капитуляции. Французы, можно сказать, сами пригласили войти в свой Париж. Когда его эскадрилья пролетала на параде над Монмартром, там повсюду были развешаны немецкие флаги и играл наш гимн, а жители рукоплескали каждому немецкому солдату, которого видели. От этого было немного тошно, но в целом приятно. А эти грызутся за каждый клочок земли, трясутся за свои камни и болота, как бешеные собаки. И их невозможно убить. Солдаты из соседних полков рассказывали: пойдешь цепью с собаками по лесу на облаву, перестреляешь вроде всех русских на километр вокруг, успокоишься – сразу получишь пулю в лоб. А неизвестно откуда взявшиеся оборванцы с одной винтовкой на четверых умудряются прорваться к своим. Впрочем, как он слышал, русским нельзя попадать в окружение и тем более возвращаться. Свои расстреляют. Одно слово -варвары. Но такая стойкость достойна уважения.
И ведь теперь, в январе 1944, русские как-то смогли накопить силы. Теперь летать одному  в свободную охоту на их тихоходные бомбардировщики было опасно.  Из облаков сваливались маневренные блестящие на солнце самолеты Ла- фюнф  и ты уже сам чувствовал себя жертвой. Да, они определенно теснили нас с неба и вообще отовсюду. И сделать с этим ничего нельзя. 
Вздохнув, командир первой эскадрильи открыл глаза и сел на кровати, щурясь от утреннего солнца. На часах, аккуратно снятых вчера с руки и разложенных на столе, было уже семь пятнадцать. Он встал, налил себе в белый эмалированный таз горячей воды и привычно стал умываться, энергично растирая шею жестким полотенцем. Жаль, пены для бритья оставалось мало, а новой взять неоткуда. Он выдавил остатки на ладонь, пошлепал себя по отросшей щетине и стал бриться, осторожно водя по щеке тупым станком и смотрясь в засиженное мухами зеркало. Странная вещь: даже в конце января здесь были мухи. Откуда они только брались?
Зеркало бликовало от солнца, как прицел снайперской винтовки. Командир недовольно жмурился, досадуя на то, что еще с вечера не приказал перевесить зеркало подальше в тень. Задумавшись, он порезался, и по щеке потекла струйка крови. Командир выругался и, промакивая кровь салфеткой, подошел к окну. Прямо напротив, утопая в выпавшем за ночь снегу, стояли приготовленные машины. Начищенные, отполированные серебристо-серые стальные птицы стояли строем, устремив в небо острые железные носы. Сегодня его эскадрилья должна была лететь на задание. Им предстояло разведать местоположение русского аэродрома. Он должен был быть не очень далеко отсюда. Уже несколько раз их летчиков сбивали русские «яки» и «лавочкины», и мириться с этим никто не хотел. К тому же, еще с конца прошлого года в офицерских кругах ходили слухи, что в Берлине создают модель новейшего самолета, который будто бы будет летать быстрее звука и уничтожать всех, оставаясь неуязвимым.
Да, думал командир, хорошо бы иметь такую игрушку. Но пока его вполне устраивал его старый, проверенный во многих боях серый Ме-109 с большим черным крестовым тузом на фюзеляже. Другие асы обожали пугать русских юнцов и выпендриваться друг перед другом, и с этой целью рисовали на самолетах драконов, грифонов, черепа и кости на обоих крыльях, или оскаленную пасть на носу. Он считал это глупостью и издевательством над машиной. Его черный туз доходчиво говорил всем: «Я ас. Не смейте меня трогать». Этого было вполне достаточно.
Меньше чем за минуту командир оделся, привычным отработанным движением одернув на себе зимнюю форму. Теперь на нем был темно-синий комбинезон и светлая куртка с меховым воротником. Как всегда перед вылетом он надел все свои награды: Железные кресты 1 и 2 класса и немецкий крест в золоте. Если его собьют, по ним потом установят личность. Хотя сбить его еще не смог никто, но надо же подстраховаться.  На плечах блеснули капитанские погоны. Уже целый год начальство не повышало его в звании, хотя за сто с лишним побед можно было и сжалиться. Комполка Эрлер терпеть его не мог за вечные споры и размышления. Он вообще считал, что на войне думать бесполезно и вредно. Думать надо по приказу. А комэск не соглашался с этим.
В нагрудный карман куртки он положил свой зализанный от постоянного использования «вальтер». А в карман рубашки спрятал самое дорогое – фотографию жены. Еще довоенная, она служила ему утешением после трудных  боев. На фотографии его Лоре всего восемнадцать, она снялась сразу после свадьбы, когда они переехали в Берлин и он начал свою карьеру в люфтваффе. Он украдкой поцеловал фотографию и закрыл карман.  Потом, в самолете, он прикрепит ее к приборному диску.
 -По машина,- привычно крикнул он, уже открывая кабину самолета. – Помните правила, ребята. Не отрывайтесь друг от друга. Сделайте каждый несколько снимков и возвращайтесь на базу. Никакой самодеятельности.
Герберт Шмидт удобно уселся в тесной узкой кабине «мессера» и завел двигатель. Мотор утробно заурчал, лопасти винта бешено завертелись, и самолет плавно покатился по утрамбованному снегу. Рывком комэск оторвал машину от земли и взлетел, пройдя прямо над  острыми верхушками заснеженных елей. Он оставил эскадрилью на попечение своего ведомого. В конце концов Вилли Майер неплохой летчик и в случае чего сможет быстро увести юнцов на базу. Сам он поднялся за облака и готовился прикрывать аэрофотосъемщиков сверху.
Герберт вел самолет осторожно, крадучись, легкой тенью скользя по освещенным розовым рассветом облакам. Далеко внизу расстилалось огромное Ладожское озеро, скованное еще крепким льдом. А за ним далеко в голубоватой морозной дымке виднелись очертания большого замерзшего города. Из фабричных труб не вился дым, по улицам не ездили автобусы и автомобили, и не спешили по своим делам прохожие. Этот город был почти мертв. Оставалось совсем немного, нужно было только перерезать последнюю артерию, соединявшую Ленинград с остальным миром- пресловутую Дорогу жизни. И тогда трехлетняя блокада добьет город, задушит тех, кто еще жил, еще мучился, сгорая от голода в холодных, сырых, нетопленых подвалах, тех, кто шатаясь от слабости, еще мог ходить за водой к невским прорубям. Шмидт вздохнул. В глубине души он  жалел несчастных людей, запертых в этой громадной морозильной камере. Он был солдатом и считал, что никто, даже враг, не достоин такой участи, как голодная смерть. Такие методы превращают армию вермахта в каких-то чудовищ. Они и так уже сколько лет давят своими кирзовыми сапогами эту чужую землю, зачем же уподобляться русским, которых пропаганда Геббельса выставляет животными?  Теперь они и сами такие же. Зачем? Если уж вы взяли людей в плен, так не мучьте их. Уж лучше быстрая смерть от пули, уж лучше расстрел, чем медленное гниение и голодание.
Увлеченный мыслями, Герберт забыл о первой заповеди каждого летчика – все время вертеть головой по сторонам, на все 360 градусов, чтобы первым заметить возможного неприятеля. Он очнулся только тогда, когда увидел в боковом прицеле силуэты двух  русских истребителей. Даже на таком расстоянии ему показалось, что он видит красные пятиконечные звезды на их фюзеляжах. Шмидт чертыхнулся про себя, чтобы не быть услышанным в радиоэфире. Ну как он мог допустить такую глупую ошибку? Так ошибаются птенцы из гитлерюгенда, но не ас, под чьим крылом все небо Европы и СССР. Он слишком уверился в своей безопасности.
Так, спокойно. Русские явно хотят взять его в клещи и довести таким образом до своего аэродрома. Они заходят с флангов. Это Ла-5, а у них только прицельный огонь. Значит, нужно выйти из-под гашеток и подняться в «мертвую зону», где они его не заметят. Однако самолеты держатся так, что там, где у одного закрыт обзор, несет наблюдение другой. Черт, так еще не приходилось. Что же делать?
Герберт рванул ручки управления на себя. Самолет резко ушел вверх и достиг потолка – 12 тысяч метров. Выше лететь нельзя. А снизу подлетают русские.  Обоих сразу он сбить не может. Выход один – обрушить самолет в штопор, нырнуть вниз, до самой земли, затем неожиданно развернуться. «Лавочкины» не успеют сманеврировать и он сможет зайти к ним в тыл. И тогда можно будет спокойно бить обоих, благо боезапаса в гашетках достаточно. Они –то не сманеврируют, а он?  Ме-109 плохо выходит из пике. Но надо рискнуть! Шмидт погладил рукой штурвал любимого «мессера». Давай, друг, не подведи.
Герберт плавно отпустил управление. Самолет начало с нарастающей скоростью заваливать вниз, он ушел в штопор. Его вертело вокруг своей оси. Герберта бросало по кабине, но он только молча, весь напрягшись, продолжал держать штурвал отпущенным. Боковым обзором он видел устремившихся за ним вниз истребителей. Они не могли поймать его в прицел, слишком резко «мессер» бросало из стороны в сторону. Вот, пора. Герберт схватил штурвал и дернул его на себя. Корпус машины заскрипел, но она все же развернулась. Герберт поймал наконец одного из русских в прицел и нажал на спуск гашетки. И в этот момент он понял, что поторопился, и что справа, от второго русского, к нему уже летят трассирующие пули.
Пули прошили кабину. Резким рывком Герберта вдавило в кресло. Он чувствовал, что пристяжной ремень врезается ему прямо в живот, но ничего не мог сделать. Он был ранен навылет в грудь и плечо. Он не чувствовал боли от шока, но видел, как кровь заливает бежевую кожаную куртку. Он еще пытался бороться. Он дергал штурвал, но самолет не слушался, все глубже сваливая в пике. Он понял, что случилось самое страшное- перегорели рулевые тяги, и самолет теперь ему не подчиняется. Сквозь пробитое и треснутое, забрызганное кровью стекло, он видел бешено вращающуюся землю. Она была все ближе и ближе. Хвост «мессера» заволок черный дым, мотор отказал. Герберт успел еще бросить прощальный взгляд на фотографию Лоры, прикрепленную к приборному диску. «Как же она без меня?» - мелькнула мысль. В следующий миг самолет врезался в темно-зеленые ели, срубил верхушки деревьев, проехал по инерции по лесу и зарылся крутящимся винтом в снег. Бензин и масло разлились по земле. Самолет взорвался и потом еще долго горел в сухом лесном валежнике.
2.
Косые лучи утреннего январского солнца скупо освещали серое восьмиэтажное здание на Альтштрассе. Высокие тополя и чахлые липы заслоняли окна первого и второго этажа от любопытных глаз. Сюда солнце не заходило, поверхностно заглядывая лишь на седьмой и восьмой этажи. Даже в половине восьмого утра в здании уже кипела работа. По шести ступеням гранитного крыльца сбегали и поднимались солдаты в серо-зеленых шинелях. Рабочие таскали какие-то коробки. Высокие железные двери главного входа то открывались, то закрывались. У входа, на дороге стояло несколько черных автомобилей марки «хорьх 853» и «майбах». Над входом висело совершенно заиндевелое и твердое, как камень, полотнище национального флага. Здесь, в самом центре Берлина, свастика мозолила глаза повсюду. Даже продуктовые ларьки красили в модные цвета флага: белый, красный и черный. На капотах автомобилей тоже поблескивали стилизованные алюминиевые кресты с загнутыми концами.
На втором этаже здания Общевойскового управления Верховного командования сухопутных войск (ОКХ),  в кабинете №31, помещалась резиденция главы управления, генерала пехоты Фридриха Ольбрихта.  Генерал, плотный пятидесятичетырехлетний, начинающий лысеть, мужчина, писал письмо своему соратнику, генерал-майору Хеннингу фон Трескову в Смоленск, на Восточный фронт. Письмо было сугубо конфиденциальное. В нем генерал сообщал посредством шифра:
«Мморф согласен. Лис выжидает. Кеб трусит, но готов помогать. Никому не верьте. Что говорит Камень?»
Дописав, генерал запечатал письмо своей печатью. В сущности, шифр был формальностью. Линии связи высшего генералитета вермахта неподконтрольны прослушке и цензуре. Тем не менее, учесть следует все. Генерал оперся локтем на стол и стал невидящим взглядом сверлить противоположную стену, где помещалась дверь. Его адъютант, Вальтер Штосс, терпеть не мог таких вот взглядов, когда не знаешь,  то ли генерал смотрит на тебя и за что-то сердится, то ли спит. А Ольбрихт думал. Фридрих Фромм, он же Мморф, его начальник, командующий армией резерва, был ненадежен. Старикашка всегда предпочитал прятаться в кусты, чем действовать. А тут вдруг проявил необъяснимое рвение и согласился участвовать в деле. Что его толкает? Не будет ли он фюрерской крысой в их рядах?
Ольбрихт на мгновение оторвался от созерцания двери и бросил взгляд на фотографию на письменном столе. На лакированной столешнице из черного дуба ярко выделялась серебряная рамка, в которой помещалось маленькое размытое фото молодого человека в лейтенантской форме. Парень улыбался во весь рот. Разве мог он тогда, осенью 1941, подумать, что всего через неделю после того, как будет сделано это фото, он погибнет под обстрелом. И теперь Генрих, его единственный сын, лежит в далекой украинской степи в безымянной могиле. Ольбрихт рассеянно провел рукой по седеющим волосам. И все это из-за вот него. Генерал даже не обернулся, но перед его глазами ясно встал портрет, висящий на стенке за спиной. Портрет Гитлера. Именно он чуть не угробил армию в 1943. Именно он послал на смерть его Генриха. А ведь вся семья Ольбрихт много лет верой и правдой служила Рейху. За что с ними так?
Дверь отворилась, и в кабинет без стука и без доклада вошел Клаус фон Штауффенберг, начальник штаба ОКХ. Год назад, в марте 1943, он был тяжело ранен, во время отступления 10-дивизии Роммеля в Африке. Тогда был авианалет. Бомба взорвалась в двух метрах от Штауффенберга, прошив того осколками. Он чудом остался в живых, полгода промаявшись по армейским госпиталям. Врачи искромсали его вдоль и поперек. Он еще легко отделался, лишившись только левого глаза и кисти правой руки. Искалеченный, он больше не мог участвовать в боях и оббил пороги всех штабов, умоляя взять его на какую-нибудь должность. Должно быть ужасно, подумал Ольбрихт, потомку древнейшего графского рода Германии унижаться перед вчерашними нищими, которыми был переполнен Рейх. Переворот 33 года вознес их на вершину, а приличных людей загнал в угол.
Подполковник выглядел неважно. Черная повязка на бледном, без кровинки, изможденном лице, делала его похожим на вампира из старонемецких сказок. Штауффенберг, сильно припадая на правую ногу, медленно проковылял через комнату и подчеркнуто вежливо положил на стол Ольбрихту свои отчеты об управлении штабом.
-Клаус, вам еще вредно так много работать. Лучше бы вы взяли себе отпуск, на вас больно смотреть,- миролюбивым тоном проговорил генерал, отодвигая папку в сторону.
-Нет, господин генерал. Если я потеряю работу, то умру со стыда. К тому же я солдат, а солдат должен всегда быть готов служить своей родине.
-Вальтер,- неожиданно обратился Ольбрихт к застывшему у двери адъютанту,- перешли мою корреспонденцию с самолетом, улетающим сегодня на фронт. Он протянул Штоссу несколько писем, в середине было и письмо к фон Трескову.
-Слушаюсь, господин генерал. Хайль Гитлер!- Штосс вскинул в приветственном жесте правую руку, повернулся на каблуках и вышел. Генерала слегка передернуло от невольной брезгливости к приевшемуся жесту. Штауффенберг это заметил, но ничем не выказал своего удивления.
-А теперь, Клаус, я хочу поговорить с вами с глазу на глаз. Генерал жестом пригласил подполковника сесть на один из стульев возле стола. – Я взял вас на работу в моем штабе два месяца назад. За это время вы показали себя исполнительным подчиненным и человеком, умеющим мыслить разумно. Вы выполнили все мои поручения и ни разу ни в чем не заставили упрекнуть себя.
-Благодарю вас…
-Это еще не все. Я вызвал вас сюда, чтобы предложить должность своего адъютанта, офицера-порученца. Штосс мало подходит для такой роли. Что вы на это скажете?
Вся кровь бросилась офицеру в голову. Он гордо ответил:
-Заранее прошу прощения за дерзость, генерал, но позволю себе отказаться от столь лестного предложения. Я боевой офицер, а не штабист. Меня тяготит эта работа, но я терплю, потому что другой мне никто не даст. Я знаю, что вы взяли меня к себе из милости, но это не значит, что я буду прислуживать вам как мальчик на побегушках. Я не Штосс, господин генерал. Извините меня, но потомку графов стыдно гнуть голову перед плебеями.
-А перед ним? – Ольбрихт кивком головы указал на портрет фюрера у себя за спиной. Штауффенберг изумленно уставился на него, но генерал спокойно продолжил:
-Бросьте ломаться, Клаус. Мы с вами не вчера пришли в армию, мы не мальчишки гитлерюгенд. Мы много лет, как вы только что сейчас сами сказали, пресмыкаемся перед плебеем. Он командует, и мы вынуждены подчиняться. Я взял вас не из милости, а из уважения. Волк не должен просить работы у шакалов.
-Генерал, вы что провоцируете меня на измену? Или это очередная проверка на прочность? – холодным тоном отчеканил Штауффенберг.
-Если бы я провоцировал вас, то давно бы уже нарисовал перед вами все прелести служения коалиции союзников  или посулил бы золотые горы американских долларов. Но я не делаю ни того, ни другого. Я долго присматривался к вам, подполковник, и изучал вас. Эти фразы я говорю не просто так. За то, как вы сейчас презрительно назвали меня плебеем, я мог бы прямо сейчас отдать вас под трибунал. Но мне это не нужно. И шантажировать вас этим разговором я также не стану. Видите, как высока степень моего доверия к вам?
-Чего же вы от меня хотите, генерал?
-Вы сами уже давно это поняли, подполковник. Когда Штосс приветствовал меня жестом Хайль, я содрогнулся. Вы это заметили. Вы удивились, но совершенно не возмутились. Разговаривая сейчас со мной, вы ни разу не подняли глаз на портрет фюрера, хотя он висит прямо перед вами. Наоборот, вы всячески отводите взгляд, словно вас что-то смущает. Изучив все эти признаки, я понял, что вы созрели для решения.
-Вы хотите вовлечь меня в какой-то заговор? – Ольбрихт кивнул.- АА что если я сейчас выйду отсюда и доложу об этом в гестапо?
-Нет, не доложите. Я легко смогу откреститься от разговора, а вас самого наверняка заподозрят в заговорщической деятельности. Зачем вам такая волокита?
-Вы ведь давно уже решили для себя вопрос о способности фюрера к управлению страной,- полувопросительно-полуутвердительно сказал генерал некоторое время спустя.
Поняв, что его прижали к стенке, Штауффенберг ответил:
-Он ведет страну к катастрофе. Это уже сказывается на армии. Когда я прибыл в 10-дивизию Роммеля, я впервые столкнулся с идиотскими приказами Ставки. Фюрер приказывал немедленно перейти в наступление и обрушить на англичан танки. А какие танки можно было обрушивать? Английские налеты разнесли всю базу дивизии. За один раз самолеты подбили десяток танков, все, что было. В других частях дело обстояло не лучше. Тут еще Роммель заболел и вылетел в Берлин для госпитализации. Без него англичане сами обрушились на нас, заблокировав любое наступление. Фельдмаршал слал в Ставку телеграммы о бедственном положении армии и просьбы о подкреплении. Вместо помощи, его отстранили от командования группой «Африка». И назначили бездарность – фон Арнима. Без толку угробили почти всю дивизию, 11 тысяч человек.
Но, - Штауффенберг оборвал сам себя,- что вы можете предложить взамен? Вы заставили меня раскрыть мои мысли, но не объяснили ваших. Заговор не может состоять из нас двоих. Нужны деньги, нужны люди. Где вы все это возьмете?
-Вы правда, думаете, Клаус, что вы один здесь видите всю опасность непродуманных действий фюрера и один от этого страдаете? Не волнуйтесь, есть и средства и люди. Я предлагаю вам войти в ряды не стихийно собранной кучки самоубийц, готовых пойти против высшей власти, а в четко организованное движение. Штауффенберг, вы с нами? Вы согласны рискнуть всем ради возвращения мира и прежней Германии?
-Мне нужно все взвесить. Сердцем я с вами, но прошу дать мне день на обдумывание. Вечером я передам вам свое решение
«Передаст он, надо же какой высокомерный тон», подумал про себя Ольбрихт. Вслух же сказал:
-Хорошо, Клаус, идите.
Штауффенберг немного неуклюже после ранения поднялся с места и пошел к двери. На пороге он остановился, повернулся лицом к генералу и по привычке уже собирался вскинуть руку в прощальном приветствии. Но вдруг резко одернул себя. По его лицу пошла странная гримаса, и рука опустилась, даже не поднявшись. Затем он вышел. Ольбрихт вздохнул. С годами такие разговоры все больше утомляли его. Он снова перевел взгляд на фотографию на столе. Забывшись, он  любовно провел по лицу сына пальцами, которые ощутили под собой только холодное стекло. Ольбрихт опомнился, отдернул руку и вернулся к бумагам.
3.
В первых числах февраля началась оттепель. С серого, низкого, затянутого тучами неба беспрерывно сыпался липкий мокрый снег. Он забивался в меховые воротники шинелей и холодными струйками стекал за шиворот. Но караульные вынуждены были стоять без движения, высоко вскинув головы. В любой момент из здания штаба 2-ой армии вермахта мог кто-то выйти. Тогда нужно было вовремя успеть вскинуть руку и отсалютовать начальству. Чуть зазеваешься – жди выговора. Противно было стоять на промерзшей земле под навязчивым снегом и ловить на себе взгляды местных жителей. Противный весь этот Восточный фронт. Хорошо хоть, что здесь не Россия. Здесь Польша.  Городок Остров, вблизи Белостока. И сейчас вермахт сидит в самом центре страны, в Острове, как волк в западне, по горло в метели. Когда солдат распределяли на фронт, говорили, что русские- трусы, что они убегут от первой встречи, и, кстати, что поляки обожают доблестную немецкую армию. Ага, обожают. Как пройдет кто мимо – так поглядит, что хоть сквозь землю проваливайся. Зайдешь в магазин – сунут товар в руки и чуть только за дверь не выталкивают. А русские здесь вообще как кошмар. Никто из их роты за месяц на фронте еще ни разу не видел настоящего русского. Слышали, как их самолеты пролетали над базой, а так - не видели. Зато почти каждый день к штабу подъезжали повозки с ранеными. Отсюда их распределяли в госпиталь. И каждый раненый, с которым можно было поговорить, твердил одно и то же: русские окружили их в лесу и убивали поодиночке. Ну что это за война? Уже и в уборную выйти страшно - вдруг убьют по дороге. Издевательство.
Именно такие мысли бродили в голове у караульного солдата Вернера Ритца, умиравшего от скуки и от голода на своем посту у входа в штаб 2-ой армии в Польше. В штабе не было практически никого. Естественно, кому же охота сидеть в нетопленом деревянном здании в семь часов вечера, когда все вокруг уже скрылось под вязкими беспросветными сумерками.
 В конце длинного коридора штаба был кабинет генерал-майора Хеннинга фон Трескова. Только вчера он приехал из-под Смоленска.
Генерал сидел за струганным некрашеным столом и держал в руке распечатанное письмо. В окна бил нудный дождь со снегом, усиливая и без того сонную и тоскливую атмосферу. Сейчас, когда обстановка на фронте накалена до крайности, об удобствах думать некогда. Потом, когда он вернется в Берлин, обязательно прикажет поставить глушители на окна и закажет себе в кабинет самую лучшую венскую мебель, а не этот гнилой стул, который вот-вот подогнется под его тяжестью.
В кабинет бесшумными шагами вошел штурмбнфюрер размещенной в Острове дивизии СС. Хотя в последнее время дивизией это назвать было трудно. Русские выкосили половину боевого состава. Надменные высокомерные эсэсовцы превратились в кучку озлобленных и истеричных психов. Буквально сегодня в их казармах, да они ютились в казармах как простые солдаты, случилась потасовка из-за скудного обеда. Так кто-то пустил в ход нож. В итоге трое раненых, один убитый. Весь их лоск слетел с них, чуть только они высунули нос из Берлина.
Вошедший бесцеремонно занял второй и последний в кабинете стул, уселся напротив генерала, даже не сняв черную, блестящую от мокрого снега, шинель. Все так же молча он уставился на фон Трескова холодными черными глазами.
-Что вы так на меня смотрите, Отто, я же не узник Освенцима?- усталым тоном спросил генерал.
-Какие новости из Берлина? – отозвался тот  резким и хриплым голосом – Долго еще Ольбрихт будет медлить? Когда план будет готов?
-Какой же вы нетерпеливый, все вам сразу подавай. Тресков протянул эсэсовцу раскрытое письмо. – Вот, вчера пришло из Берлина. Пробежав строчки глазами, майор СС недоуменно взглянул на Трескова.
-И все? За три года работы Ольбрихт привлек к делу трех человек и те ненадежны. А Камень, сиречь Манштейн, запретил вам переходить в штаб армии «Центр». И вербовать там мы никого не сможем. Мы уже полгода сидим здесь и ждем неизвестно чего.
-Не будьте бабой, Ленц,- оборвал его Тресков. –Вам приказали, значит сидите здесь и ждите нового приказа. Ленц мрачно посмотрел на генерала, но промолчал.- Ольбрихт держит руку на пульсе. Он работает над планом операции с 1941 года. Все практически готово и вы это хорошо знаете, сами участвовали. За нас половина высших кругов вермахта.
-Да, перебил Ленц,- вермахта, но только половина. И Ольбрихт сам пишет, что никому нельзя верить до конца. Не думайте, Хеннинг, что и я тоже могу предать дело. Я в вашей группе Сопротивления с 1938 года. Все это время я был вашей тенью и сопровождал вас повсюду. Мы организовали пять покушений на фюрера. Все закончились провалом из-за непродуманных и непоследовательных действий..Особенно последнее, в марте 1943, с бомбой в самолете. Тогда мы были на грани разоблачения.
-А вы могли бы предложить лучшие планы покушений, чем те, которые имелись? Не забывайтесь, Отто. Вы не организатор, вы исполнитель.
-Кто бы я там ни был, мне надоела неопределенность. Что нам точно известно и ясно?  В 1941 Гитлер приказал разработать план операции перехода власти высшим кругам пехоты в случае его смерти. Сам же он  предложил название «Валькирия». Отлично. Дальше.   В 1942 Ольбрихт его разработал и предоставил фюреру. При этом втайне он его изменил. Теперь в случае смерти вождя власть переходит не всему высшему генералитету, а лишь кучке заговорщиков.
Я согласен, из всех планов это самый удачный. Но почему Ольбрихт вместо того, чтобы действовать с нами, услал вас и меня в эту дыру?  И только сейчас он выходит на связь и пишет, что из высших генералов нас поддерживает только Бек, то есть Кеб по шифровке,  и тот трусит. А Фромм и Роммель заняли выжидательные позиции. Непонятно также насколько Ольбрихт посвятил их в суть дела. Может быть они даже не в курсе. Спрашивается, как Ольбрихт может надеяться на успех заговора при такой разрозненности и неосведомленности его участников? Это же все равно, что самим совать головы в петли.
-Очень рад за вас, Ленц, что вы так хорошо разбираетесь в деле.- резко проговорил Тресков. –Но еще раз спрашиваю, что вы-то предлагаете? И не глупо ли сидеть и без толку толочь воду в ступе, ведь от всех этих разговоров ничего не изменится.
-Я предлагаю создать внутри организации ядро террора. Для этого не нужен весь нерешительный и трусливый генералитет. Понадобится человек пять-шесть, не больше. Они будут посвящены во все подробности дела и смогут при случае быстро осуществить покушение. А уже после смерти Гитлера можно будет решать вопрос с властью.
-Это безумие. Все надо предусмотреть заранее. Вы думаете, Отто, генералы вермахта пойдут на какие-то активные действия без хороших гарантий?  Ловлю вас на слове. Вас бесит неопределенность в действиях, вы слишком горячитесь, а они? Они спокойно все взвесят и поймут, что с нами действительно бесполезно связываться, ведь мы не можем предложить им ни власти, ни денег, ни заключения мира. Мы ничего не обещаем, зато просим идти и убивать фюрера. Так по-вашему?
-Я не прошу их мне помогать. Я прошу действий. Высшее офицерство улыбается нам в лицо и отправляет подальше. Пусть они планируют там свою «Валькирию» и подсчитывают свои выгоды. Наши цели в этой борьбе различны. Им всем надо убрать со Ставки Гитлера, заточить его в какой-нибудь тюрьме, поставить на его место марионетку и править всем вместе. Тогда они пойдут налаживать контакт с коалицией и просить себе помилование. И вам, Хеннинг, нужно то же самое. Не прерывайте меня, я все хорошо понимаю. И я знаю, чем грозят мне эти слова. Но это неважно. Мне нужно не посадить фюрера в тюрьму, мне нужно уничтожить его. Уничтожить физически. Убив вождя, мы вырвем зубы и самой змее – Рейху. Вступая в армию, я давал присягу Германии, а не нацизму. С его смертью нацизм умрет тоже. Поэтому я сам сформирую подобную группу и сам буду ей руководить. Мы убьем фюрера, а вы будете драться за власть.
«Идеалист чертов,- выругался про себя фон Тресков. –Ищет смерти, хочет красиво сдохнуть и меня тянет туда же. Фанатик. Как можно думать, что нацизм умрет со смертью фюрера? Пока кто-то будет разделять идеи вождя, идеология будет жить. Глупец. Но, с другой стороны, его бешенство можно вполне рационально использовать. Если он так уж хочет умереть, кто ему помешает?».  Вслух же сказал:
-Чем же вам лично  насолил Гитлер, что вы так озлобились?
-Он развалил армию- коротко ответил Ленц.
-Как вы собираетесь руководить вашим ядром террора под боком у Гиммлера? Если оберфюрер СС узнает, что один из его подчиненных хочет убить вождя, вас по головке не погладят.
-Не узнает, не беспокойтесь. СС я беру на себя. В конце концов штурмбанфюрер там имеет право голоса. Так, вы согласны?
-Да, я согласен. То, что вы предлагаете может стать интересным, если все правильно устроить. Только вам придется доложиться Ольбрихту.
-Хоть завтра, если он даст делу ход.
-Вот и поезжайте в Берлин на почтовом самолете, уходящем завтра. Другой оказии не предвидится.
Ленц встал и так же бесшумно и молча, как и пришел, вышел. Фон Тресков обессилено откинулся к стене и заложил руки за голову, блаженно потягиваясь. До сих пор в Сопротивлении все покушения планировал он. Теперь в случае разоблачения можно будет свалить все на этого смертника. Действий ему подавай, что вы. Не натворил бы чего, не завалил бы дело. Он ненадежен, слишком горяч. Но, если проколется, всегда можно его убрать с дороги. Тресков посмотрел в окно, завешенное темно-синими сгустившимися за двадцать минут сумерками. По окну тонкими полосами стекал дождь. Нет, это безобразие. Он объявит наряды вне очереди, но солдатам придется хотя бы протереть окна в штабе. Уже все поляки над ними смеются.
4.
Отто Ленцу удалось добраться до Берлина только через неделю. Сойдя с самолета, он вызвал из Управления свою личную машину. Через двадцать минут к нему, стоявшему на дороге, разбрызгивая из-под колес мокрый снег,  подъехал черный «майбах». За рулем сидел его давний шофер Гельмут. Ленц даже фамилии его не знал, помнил только, что тот родом из Баварии.
Штурмбанфюрер велел ехать прямо на Принц- Альбрехтштрассе в резиденцию Главного управления. Нужно было доложить начальству об обстановке в Острове, о настроениях среди вверенного ему подразделения. Но пробиться к Управлению не удалось. Уже на Хоештрассе, в пяти кварталах от цели, машина прочно увязла в большой пробке. Два длинных ряда автомобилей, увешанных национальными флагами и беспрерывно гудящих, прочно загородили дорогу. Флагами и плакатами были испещрены стены домов. Даже дорожная разметка на асфальте была перекрашена в красный и черный цвета. Сквозь ряды машин струилась толпа празднично одетых, улыбающихся людей. Все они шли в одном направлении – на площадь перед рейхстагом.  Проехать было невозможно.
-Что происходит, Гельмут?
-Парад войск СС в честь побед на фронте,-  не оборачиваясь, отозвался шофер.
«Каких, интересно побед?»- думал про себя Ленц. «Русские только что прорвали ленинградскую блокаду и оттеснили нас на восемьдесят километров к югу. Неужели Геббельс выставил это как победу?»
Ответ напрашивался сам собою. Мимо машины прошел какой-то человек, по виду рабочий. Он нес газетный лист, приклеенный на деревянную плитку. На листе был напечатан новый плакат. Доблестный солдат вермахта наступал ногой в кованом сапоге на горло распластанному на снегу русскому, а чуть поодаль виднелся силуэт Ленинграда. В виде солнца на плакате была свастика. Огромное черное солнце, взошедшее над Германией. Ленц невольно поднял голову и посмотрел в небо. Солнца там не было. Никакого, ни желтого, ни черного. По случаю затянувшейся оттепели небо было покрыто плотными серыми тучами.
Ленц откинулся на заднем сиденье «майбаха» и поднял воротник шинели, чтобы шофер не увидел усмешки на его лице. Надо же. Как долго им удается безнаказанно дурить народ. Эти горожане понятия не имеют, что творится там, на фронте. Они не видят испуганных глаз солдат, которым нужно идти в атаку. Они не знают, во что превращаются лакированные эсэсовцы, едва приехав на фронт. Потому что, приезжая туда, попадаешь в другой мир. Тебя, эсэсовца по убеждениям, учили, что убить человека очень легко. Учили, как надо стрелять. Держать пистолет в руке, сфокусировать прицел на мишени, поймать долю секунды между бешеными ударами сердца и выстрелить. Только вот в тире у тебя минута на выстрел, а в бою – секунда. И, оказавшись там, ты стреляешь уже куда угодно, в разные стороны, а повсюду адский грохот, свист пуль, визг мин, летящих прямо на тебя. За секунду ты должен стрелять, бежать по приказу, поднимать людей в атаку, укрываться от пуль, пытаться остаться в живых. А убить ты никого не можешь. Русские падают, а потом опять поднимаются. Одни и те же. Ты снова стреляешь, расстреливая всю обойму в одного человека, а он все идет на тебя, и идет, и страх накатывает, как волна и давит и душит тебя. А бежать тебе нельзя, черт возьми. Ты командир, на тебя смотрят, на тебя равняются. И это ты должен стрелять тех собак, которые бегут назад и прячутся в кусты. Хотя с какой бы радостью ты к ним бы присоединился. А после боя ты отрываешь своих солдат от трупов товарищей. Собираешь их поредевшие ряды, толкуешь о всеобщем деле порабощения славян и могуществе рейха и вдруг понимаешь, что никому это не надо. Что перед тобой уже не самоуверенные воины, которые так бравируют перед заключенными концлагерей, которые блещут на солнце серебристыми шевронами и разряжают пистолеты в лицо пленным русским, победно ухмыляясь при этом. Ты понимаешь, какие же они трусы. Они могут воевать только с немыми заключенными, истощенными и издыхающими от голода, холода и  ежедневной вивисекции. А теперь им страшно. И самому тебе страшно. И ты в бешенстве выхватываешь пистолет и стреляешь в первого попавшегося. Для усиления дисциплины. А потом ходишь среди них, чувствуешь, как все трусливые, забившиеся в угол собаки, тебя ненавидят, и сам ненавидишь себя еще больше. А вернувшись из этого ужаса, видишь праздничную демонстрацию и ряды таких же эсэсовских собак, марширующих по площади. Здесь, вдали от мин и снарядов, они уверенны и наглы. Здесь они могут тренироваться каждый день, чтобы блеснуть на таком вот параде. Он уже видит их на площади, за рядами толпы. Ему не нужно смотреть туда, сколько раз он сам ходил в таких парадах, сверкая новой формой и ярко алой повязкой на рукаве с белым кругом и черным крестом в центре. И с какой радостью люди клюют на удочку. Хорошо, что в машине подняты стекла, иначе тут все взорвалось бы от криков. Как они могут орать «Слава фюреру!» и «Да здравствует великие солдаты Рейха!», когда в этот самый момент эти самый солдаты мрут как мухи из-за глупых и непоследовательных приказов фюрера?
Вот и площадь, до которой они с таким трудом доехали, продираясь через толпу. На здании рейхстага огромные черные цифры с белой каймой: 1933, 1941, 1944, постоянно сменяют друг друга. Самые значимые даты в жизни великого рейха. На площади, под мелким холодным дождем маршируют солдаты СС. По приказу они мгновенно перестроились в живую фигуру- аббревиатуру партии. На сером асфальте колышутся огромные живые буквы NSDAP. Где-то за колоннами рейхстага установлены акустические колонки. В заготовленный момент из них вырывается музыка гимна рейха. Толпа возле машины инстинктивно подтягивается по струнке. Кажется они тоже поют. Потом играет гимн самих СС. Потом солдаты-танцоры на площади снова перестраиваются. Теперь из человеческих, копошащихся, затаивших в одном порыве дыхание, тел сложен девиз охранных отрядов : Моя честь – верность. И все рукоплещут, как сумасшедшие. И все взгляды одинаково устремлены на рейхстаг. Потому что сейчас на украшенный розами и свастикой балкон выйдет фюрер. Все. Толпа стихает в мановение ока. Все созерцают великого человека, вышедшего к своему народу. Он, там, на балконе, вытягивает вперед и вверх правую руку и вся огромная толпа немедленно повторяет этот жест. Все по сценарию, хоть бы что-то изменили.
Ленц неподвижно сидел в машине, впившись глазами в переднее стекло. Его так и тянуло вскочить, отворить дверь, встать в толпу вместе со всеми и в едином порыве приветствовать своего героя. Но он не двигался с места.
…..Быстрыми шагами Ленц вошел в  просторный кабинет штандартенфюрера СС Пауля Блока. Каждая вещь здесь: от изогнутых черных лакированных стульев, до черного с серебряным кантом мундира Блока говорила о прихотливой роскоши и тонком вкусе. На стене висел флаг охранных отрядов- черный, блестящий, с двумя стилизованными рунами S, отливающими металлом в свете белой лампы. Черный и белый. Больше ничего.
Блок сидел за столом и аккуратно протирал шелковым белым платком очки. Он холодно посмотрел на вошедшего.
-Давно не было случая свидеться, Отто,- сказал он наконец, - А теперь вы сами появляетесь здесь с докладом об обстановке на передовой. Что же вы можете сообщить?
Откровенно пренебрежительный тон покоробил Ленца, но он успокоил себя.
-Об обстановке на фронте вам известно лучше меня, Пауль. В РСХА постоянно летят телеграммы и донесения со всех концов. Я же могу только сообщить о своем подразделении в Острове. И ничего хорошего я не скажу, как и ничего нового.
-Ну?
-16-ой дивизии отдельных войск ваффен-СС больше нет. Из 12 тысяч 7852 человека погибли при обороне Восточного вала под Днепром, 4068 человек были уничтожены в ходе партизанской войны. В моем распоряжении боеспособными остаются восемьдесят человек, из которых 17 лежат в госпитале Белостока, трое, затеявшие драку и поднявшие волнения среди состава расстреляны мной лично, еще пятеро отданы под трибунал. Осталось сорок пять человек, совершенно деморализованных партизанской войной, эпидемией дизентерии и паническим страхом перед русскими.  Прошу о расформировании остатков дивизии и переброске меня в другую действующую часть.
-И вы так спокойно об этом говорите?- Блок в бешенстве стукнул кулаком по столу- Вы просите  перебросить вас в другую часть? А ваша часть уничтожена. И виноваты в этом вы. Вас следует отдать под трибунал, Ленц, за то, что вы угробили вверенное вам подразделение отборных элитных войск и распускаете здесь нелепые слухи  о страхе в рядах верных бойцов рейха. Да как вы смеете?
-Вы держитесь за свой рейх, штандартенфюрер, как утопающий за соломинку. Нет никаких элитных бойцов. Нет никаких отборных войск. Есть только кучка обмороженных и измученных людей, затерянных в снегах чужой страны. Это не слухи, это правда. Отдавайте меня под трибунал, изгоняйте из СС, расстреляйте на месте- мне все равно. Я не могу смотреть, как армия превращается в неуправляемое стадо.
Блок вскочил с места. В руке у него оказался длинный узкий револьвер. Он медленно приблизился к Ленцу и поднял оружие на уровень глаз. Штурмбанфюрер увидел побелевший от напряжения тонкий палец Блока, лежавший на взведенном курке.
-Еще одно слово, штурмбанфюрер, и я выстрелю вам в лицо. Никогда в жизни не смейте повторять кому бы то ни было ваши слова. Такие мысли развращают и расслабляют человека. Вы же кадровый офицер, что же вы делаете? Какого черта вы говорите о развале армии? Вы думаете я ничего не знаю. Но как по-вашему я доложу об этом рейхсминистру?
Ленц холодно продолжал смотреть на черное дуло пистолета, дрожавшее у него перед глазами. Резко вскинув руку, он схватил ствол рукой.
-Вы считаете, что меня напугает ваша игрушка?- спросил он, вплотную придвинувшись к Блоку. – Я имею право сказать то, что думаю и я уверен, что любой скажет то же самое. Вместо того, чтобы маршировать на очередном параде вы могли бы послать на фронт подкрепление. Потому что если взбунтуется армия, нам всем придет конец.
Блок опустил руку с револьвером и осторожно спустил курок.
-Остерегайтесь своих мыслей, Отто, - отчеканил он,- Наш разговор не выйдет за пределы этого кабинета. Я привел вас в партию, я помог вам сделать карьеру в рейхе, мы вместе столько лет служили общему делу, но мое терпение на исходе. Я не смогу покрывать вас бесконечно. Мне надоела ваша истерика. Возвращайтесь к себе и забудем об этом.  В ближайшее время я доложу рейхсминистру о настроениях в армии. Он примет предупредительные меры.
Как только Ленц вышел, штандартенфюрер позвонил по телефону, стоявшему на столе.
-Фриц,- он звонил своему адъютанту,- подберите мне все материалы, касающиеся штурмбанфюрера СС Отто Ленца. Нет, не для гестапо, а для меня. Разумеется, он не должен догадаться. Это просто товарищеский обмен информацией.
Гельмут гнал черный «майбах» по пустынным улицам вечернего города. Даже странно, всего два часа назад здесь было полно народа после парада. А сейчас город будто вымер. Правительственные плакаты и транспаранты болтались без дела на растяжках через дорогу. Ветер раскачивал их с глухим скрипом. По дороге летали праздничные листовки и бумажные флажки.
Ленц сидел на заднем сиденье автомобиля и с отсутствующим видом смотрел в окно. Он чувствовал, как надоела ему вся эта волокита, все эти пустые и бесполезные разговоры. Что толку кричать всем о развале армии, если в конечном счете никому ничего не нужно? Что толку участвовать в заговоре, если этот заговор три года не может сдвинуться с мертвой точки? Не лучше ли приехать к себе на квартиру, и хоть ненадолго забыться?
Неожиданно  из-за поворота вышла невысокая женщина в длинном черном пальто. Она застыла на краю тротуара и вдруг бросилась прямо под колеса «майбаха». Гельмут резко затормозил. Машина забуксовала в грязной яме, колесо вертелось в воздухе. Ленц быстро вышел из машины и приблизился к застывшей в сантиметре от машины женщине.
-Фрау, что же вы делаете? Вы могли погибнуть, если бы мой шофер вовремя не остановился. Уже поздно, где ваш дом? Женщина подняла на Ленца пустые, ничего не выражающие серые глаза. Эти глаза невозможно было перепутать. Эсэсовец осекся и замер.
-Лора?
5.
В это утро Лора  Шмидт проснулась поздно, около девяти. Проснувшись, она не стала, по обыкновению, листать старые еще довоенные альбомы и тихо плакать. Она оделась и машинально пошла на кухню готовить завтрак. Все время ее не оставляло ощущение, что сегодня что-то произойдет. Сколько ей еще отмерено мучиться здесь, в сердце Берлина, мучиться в ожидании редких писем с фронта? «Может быть, сегодня мне опять принесут письмо,- думала она в сладком предвкушении чего-то хорошего,- а может он сам приедет? А что? Ведь бывает же так, вон у ее знакомой, Марты Дитц, мужа отпустили на побывку как раз на Рождество. Всего на три дня, но ради таких дней стоит ждать хоть целую вечность. И тогда тихо-тихо позвонит дверной звонок, она подойдет к двери, возьмется вспотевшими от волнения пальцами за ручку и повернет ее.. Дверь откроется и она увидит его. Герберта. Ее Герберта. И он будет одет в ту самую зеленую шинель, в которой был тогда, три года назад, когда стоял на перроне перед поездом, уходившим на фронт. Она своими руками сшила и повязала ему на шею тонкий белый шелковый шарф. Такой шарф для летчика – первое дело. Там, высоко в небе, на него в любую минуту могут напасть. Он должен постоянно быть начеку. Однажды, вернувшись с учений, он стер себе шею в кровь об жесткий воротник шинели. Вот она и сшила ему белый шарф. А он тогда поцеловал ее, обнял так сильно, что хрустнули ребра. Господи, как же эти объятия пьянили и волновали, если одно воспоминание о них заводит ее теперь с полоборота. Он не хотел ее отпускать. Его уже позвали, и только тогда он выпрямился, посмотрел на нее в последний раз, повернулся и побежал к вагону, придерживая рукой сбившуюся набок фуражку. Как он тогда посмотрел. Ей часто снится его взгляд – пронзительный, щемящий, волнующий. Где же ты сейчас, Герберт? – шептала она, сидя в кухне, на табуретке, в полном одиночестве,- где ты? Вернись ко мне ну хоть ненадолго, хоть на чуть-чуть. Я так соскучилась, я хочу прижаться к тебе, прильнуть всем телом, снова услышать громкий стук твоего сердца, сводящий с ума. Я хочу видеть тебя, смотреть на тебя, ощущать тебя, прикасаться к тебе. Нам столько нужно рассказать друг другу. Скажи мне, Герберт, зачем люди вообще придумали войну? Зачем люди придумали разлуку? Нет, не то, не о том она думает».  Как назло, в голову лезли всякие навязчивые мысли. Почему она никогда не говорила Герберту, что любит его, никогда не называла его своим любимым? Скорей бы он  приехал, скорей бы увидеться с ним. И уж тогда она наверстает все упущенное. 
На маленькой сковородке зашипела яичница. Лора выключила газ и разложила на две тарелки нехитрое блюдо. Затем она, улыбаясь своим мыслям, прошла в соседнюю комнату.
Там она на цыпочках подошла к  небольшой детской кровати и раздвинула оконные занавески.  В комнату хлынул яркий свет теплого февральского утра.
-Эй, засоня,- она принялась ласково теребить край одеяла.- Вставай, завтрак проспишь. Уже почти девять часов, сколько можно спать.
При первом ее прикосновении одеяло резко отдернули. Маленький мальчик, лет шести, со смехом повис у нее на шее.
-Да я давно уже не сплю, мамочка. Все жду, когда ты придешь и разбудишь.
-Ах ты, шутник,- засмеялась Лора,- Ну давай, уже пора. Я приготовила твой любимый омлет.
Сидя за маленьким кухонным столом, крашенным белой краской, Лора украдкой, с умилением, поглядывала на своего сына, уплетавшего горячий омлет за обе щеки. Ее сын. Странное дело, уже почти шесть лет она мама, а так и не может привыкнуть. И каждый день спешит увидеть сына, маленького Георга, Джорджи, как она его называет. И этот его утренний ритуал встречи, как же хорошо и приятно. Да и силу мальчик явно взял от отца. Он уже и сейчас может так обнять, что воздуха не хватает. Что же дальше-то будет, маленький силач? Лора не удержалась от  приглушенного смешка.  Мальчик поднял голову от тарелки и уставился на маму умными карими глазами. «А смотрит-то совсем как отец,- подумала женщина,- и уже такой большой»
-Мам, а что ты не ешь? Ведь так вкусно,
-Кушай, Джорджи и не разговаривай с набитым ртом. А я потом перехвачу что-нибудь на работе.
Лора работала дежурным врачом в берлинском госпитале. До войны это была просто  третья городская больница, теперь же она официально называлась Палаты для раненых солдат рейха. Белые больничные коридоры перекрасили в цвета флага. Внизу , у плинтусов и выше, стена была черная, на уровне пояса – красная, а дальше к потолку – белая. Боже, как же достал ее этот флаг, эти назойливые кричащие цвета имперской мощи. И эта накрахмаленная, колом стоящая форма: обязательно черное платье, белый передник, белый воротник. Только вот на груди, где раньше вышивали Красный Крест, теперь блестела все та же свастика. В одинаковую форму одели всех – от уборщиц до главврачей. Режим требовал системы и порядка повсюду. И никто не смел открыть рот без позволения щуплых болезненных, но гестаповских прихвостней, которые ежедневно совершали вместе со врачами утренний и вечерний обход. Их больница была образцовой и планку приходилось держать во что бы то ни стало. Не раз на обходе она сама прятала под подушку или в карман температурный лист больного, где кривая зашкаливала за сорок градусов, и с улыбкой говорила проверяющим, что больной выздоравливает и скоро вернется на фронт. А поздно вечером этого же больного, укрытого простыней, выносили через черный ход и погружали в мусорный грузовик. Умерших в книгах не фиксировали. Каждая лишняя смерть портила статистику, а попасть под молот гестапо не хотел никто.
 В стране нацизма хорошо жилось только нацистам. Эту аксиому Лора не раз наблюдала на практике.
Конечно, об этом нельзя было не то что говорить – думать нельзя было про это. Но Лора ни разу не дала проверяющим повода для подозрения. Она научилась улыбаться и скрывать истинные чувства под рабочей маской. Идеологически она была безупречна. Почти безупречна.
В последнее время работать становилось все страшнее. Она боялась не за себя, нет. Боялась за Герберта, а еще больше – за Джорджи. Месяца два назад газеты просто взбесились. Они, кстати тоже перекрашивали даже типографскую бумагу в цвета нового империализма. Все  газеты наперебой начали восхвалять и прославлять доблестную немецкую армию, печатать на первых полосах черно-белые фотографии героев рейха и возносить до небес политику всемогущего, строгого но справедливого фюрера. Вот только чем громче кричала пропаганда, тем страшнее становилось.  А потом внезапно объявили трехдневный траур по погибшим. Что же все-таки там происходит? Тревожились прежде всего слои еще не до конца выбитой интеллигенции, к которой поневоле принадлежала и Лора. Ходили слухи о страшных разгромах армии где-то в России, шептали малопонятные названия «Сталинград» и «Днепр». С Нового Года шептались о Ленинграде. Врачи, те что побогаче, начали хвастаться об аренде на лето курортных домиков в Швейцарии. Но все понимали, что люди готовятся бежать. Вот только от чего? И самое главное – куда? Лора боялась всякий раз, когда с фронта прибывали новые поезда с ранеными. Она боялась узнать в чьем-нибудь изуродованном лице знакомые черты Герберта. Скорее бы он вернулся домой. Ведь если, не дай Бог, с ним что-то случится, что будет с ними? Лора давно чувствовала на себе пристальные взгляды прислужников гестапо. Что будет с Джорджи? Ведь ни у нее, ни у Герберта нет родственников, ребенка оставить некому.. Что делать?
Она постаралась прогнать дурные мысли. Еще не хватало, чтобы ребенок заметил ее страх и сам испугался. Это ему не детские байки о боязни темноты. Теперь темнота – это сама жизнь.
На работу она сегодня зашла только на полчаса. Вчера закончилась ее двухсуточная смена. Сегодняшний день можно было посвятить своим делам. Взяв в буфете, в холле больницы, булочку и какао, Лора отправилась по магазинам.  Утренняя волна ожидания снова всколыхнулась в груди. Почему-то она была уверена, что сегодня она узнает о нем. А вдруг он все-таки скоро вернется. Сумасшедшее дело, конечно, тратиться в такое тревожное время на тряпки. Да и не факт вовсе, что муж скоро вернется. Ну а все же? – билась в голове упрямая мысль. И прогонять ее совсем не хотелось. 
На улицах Берлина можно было забыть о войне. Здесь, как всегда, кипела жизнь. Повсюду развешаны яркие цветные вывески магазинов. Через дорогу перебегают спешащие куда-то люди. Вдаль, урча и фыркая, несутся машины. Из уличных репродукторов льются популярные песни Марики Рекк, которая, кажется, сменила амплуа актрисы на пение. Ну и хорошо, все равно слушать больше некого. Но как же противно, когда идешь по улице, видишь всю эту красочность, эту стабильность и знаешь, что все это – ложь. Ложь от первого до последнего слова. Как будто вся Германия уже сколько лет живет в неком иллюзорном, призрачном мире всеобщего благополучия и процветания. А по улицам ездят только служебные машины СС и гестапо-  черные, однотипные, блестящие, со свастикой на капоте и серебристыми, сверкающими на солнце номерами. Можно подумать, что даже последний февральский городской снег и тот выпадает по приказу. Вот раненые в больнице – те побывали в настоящем, не фантастическом мире. И там в них бросали гранаты, ставили мины, стреляли обоймами пуль. И все потому, что они пришли на чужую землю. Там тоже живут люди, тоже патриоты своей страны. Неудивительно, что они так ее защищают. Так зачем вся эта война? И невольно Лора ловила себя на мысли, что стоит посреди дороги и вопросительно смотрит на огромный портрет фюрера, укрепленный во всю стену какого-то здания. Зачем все это?
К этому вопросу приходили все. Рабочие заводов, врачи, учителя,  солдаты рейха – все не могли понять, как их страна ввязалась в войну. И никому еще война не принесла пользы. Как сильно за три года разбухли кладбища на городских окраинах. А кладбища во всей Германии? Лора безвыездно жила в городе и не знала, что вся страна медленно но верно ощетинивается бесконечным лесом наспех сколоченных солдатских крестов. Они высятся черными, гниющими остовами на пузырящемся последнем снегу и проваливаются в талую воду. У людей  просто нет денег на каменные кресты. И сотни тысяч матерей уже никогда не увидят своих детей. А это самое страшное – похоронить свое дитя. Такая мысль была  кошмаром Лоры.
В недорогом магазине женщине удалось купить красивую белую  вязаную шаль. Ее продавали за бесценок, видно срочно кому-то требовались деньги. Когда Герберт вернется, она накинет шаль ему на плечи. И он засмеется, поймает ее руки, возьмет в свои и начнет целовать ей ладони и щекотать ее. Что может быть прекраснее.
Уже к одиннадцати утра Лора вернулась домой. Она не любила оставлять Джорджи со старой соседкой. Мальчик боялся пожилой строгой женщины. Вот и сейчас, при ее появлении, старуха поднялась и молча ушла в свою квартиру. Джорджи подбежал к матери и уткнулся лицом в ее юбку.
-Ну чего ты опять боишься, глупышка?- приговаривала Лора, поглаживая сына по светло-русым волосам- Ну все, она уже ушла. Смотри, я купила тебе игрушку. Она показала ему небольшую  машинку, имитировавшую гестаповский «майбах». Да, других, не пропагандистских игрушек в берлинских магазинах не было. Хорошо хоть, Джорджи еще мал, он не знает, в каком мире живет. А уж она позаботится, чтобы не узнал.
-Садись, Джорджи, сейчас я почитаю тебе сказку,- сказала она, скидывая тяжелое пальто и вешая его в прихожей на вешалку.- Только разогрею обед.
-Мам, а почитаешь мне «Спящую красавицу»? Эта книжка была одной из немногих, сохранившихся дома с довоенных лет. Как давно все это было.
Пока Лора возилась у плиты, в дверь  резко позвонили. От неожиданности женщина уронила на пол приготовленную сковородку. Та со страшным грохотом покатилась по плиточному полу. «Боже мой, что это?» Все в ней оборвалось. Неужели Герберт. Она быстро набросила на плечи новую шаль. Как на крыльях она подлетела к двери. Не зря она ждала все утро. Она распахнула дверь.
Но на пороге стоял не Герберт. Там был молодой веснушчатый и рыжеватый парень, лет двадцати пяти, нервно мявший в руках фуражку. По форме Лора поняла, что это летчик эскадрильи Герберта. Сердце ее подскочило к горлу, она задохнулась от волнения.
-Э-э, здравствуйте, фрау Шмидт,- проговорил летчик, не глядя на нее – меня зовут Вилли Майер, я ведомый нашего командира капитана Герберта Шмидта.
-Что с ним? – одними губами спросила Лора – Говорите!
Солдат с шумом  втянул  в себя воздух и сказал:
-Наш командир, Герберт Шмидт, 28 января 1944 года вылетел на задание. По предварительным данным он был атакован двумя самолетами русских и сбит. Сообщив жуткую весть, Майер осмелился наконец взглянуть на Лору. Лучше бы он этого не делал. Женщина стояла, бессильно привалившись к стене. В ее потемневших серых глазах не было ни капли слез, только бесконечное удивление. «За что?» Этот вопрос она молча задавала и задавала летчику. Но разве он мог ей ответить?
-Но может быть он жив?- вдруг дернулась она, подавшись вперед- Надо искать, искать, нельзя останавливаться. Она повторяла слово «искать» как заведенная, ничего не замечая
-Простите нас, фрау,- сказал солдат- мы не уберегли командира. А он всегда о нас заботился. Лора, вынырнув на мгновение из прострации, поняла, что Майер плачет. – Он был очень хорошим человеком, правда.  Не терзайте себя. Искать бесполезно. Я был на месте крушения. Там все сгорело. Выжить было невозможно. Да и нас сразу же выбили оттуда.
С плеч женщины на пол упала красивая белая шаль. Майер нагнулся и поднял ее. Он протянул шаль Лоре.
-Какое мне до этого дело? – крикнула, простонала она ему в лицо,-  Какое мне дело до ваших проблем? Выбили вас оттуда? Вы ничего не нашли. Вы убили моего мужа. Что вы мне суете под нос эту чертову шаль? – гнев Лоры прорвался слезами.- Берите ее себе, подавитесь ей. Зачем она мне нужна? Уходите, уходите отсюда, убирайтесь к черту!  Она кричала на солдата, даже не видя его. Она продолжала стонать и плакать и биться, упав на колени перед порогом. Она не заметила, что Майер давно ушел, и что на лестничной площадке лежит ее аккуратно свернутая шаль. Она не видела, что в коридоре, позади нее стоит ее сын и держит в ручке потрепанную книжку сказок, которую ему никто не почитает. Она ничего не видела. Она не понимала.
-Зачем? – шептала, почти шипела она в пустое пространство лестницы- Зачем все это? Зачем эта проклятая война, зачем погиб мой муж? Ради чего? За что мне это? Вы не можете ответить – стонала она – не можете объяснить, зачем он погиб? Так будьте же вы все прокляты. Трижды прокляты! За что?
Потом она затихла и так и осталась сидеть на пороге, обхватив руками колени, глухая и безразличная ко всему. Только слезы, медленные, горячие, слепящие слезы стекали по ее щекам и застывали. Только пустым  отчужденным взглядом она смотрела в одну точку, она смотрела на праздничную шаль, купленную для него. Он должен был ее увидеть. Он должен был обнять ее и сына. А теперь? Что теперь?
6.
-Лора? – Ленц повторил это имя еще раз, словно пытаясь вспомнить давно забытое звучание. Неужели это она?
Женщина резко подняла голову и спросила охрипшим от слез, стоявших в глазах, голосом:
-Откуда вы меня знаете? Кто вы такой? Что вам от меня надо?  Она как будто и не видела его, она смотрела в пустоту пустыми же, ничего не выражавшими глазами.
-Ты…  Вы не узнаете меня? Мы когда-то учились вместе. Я Отто. Отто Ленц.
В Лоре проснулась бешеная злость. Какого черта этот офицер к ней лезет? Он что не видит, что ей не до него, что ей вообще ни до чего нет дела? Она всмотрелась в бледное в сумерках лицо встречного, в большие черные глаза. Да, она его помнила. Странная штука – судьба. Зачем она послала измученной, отчаявшейся, готовой пойти на страшный грех самоубийства, Лоре ее бывшего одноклассника?
-Да, я помню вас,- надо было говорить что-то еще, но женщиной овладевала какая-то апатия. Ей казалось, что она падает, медленно сползает в большую глубокую яму без конца и края. И впереди никакого просвета, сплошная тьма.
-Что с вами? Зачем вы бросились под колеса моей машины?  Нетерпеливый голос Ленца вернул ее к действительности. Сознание словно замедлилось. Чего он хочет?
-Зачем вы ко мне лезете со своими расспросами, Отто Ленц?  Я не бросалась под ваш автомобиль, я просто поскользнулась на льду. А сейчас, прошу меня извинить, но мне пора. У меня нет времени на разговоры.
-Может вас подвезти? Это было уже последней каплей.
-Я что, говорю на китайском языке? Я сказала: со мной все в порядке, отстаньте от меня. Что вы ко мне прицепились? Уйдите от меня, уйдите отсюда. Вы же куда-то ехали, вот и уезжайте. Ах, нет, я сама уйду. Не надо так на меня смотреть. Вы же видите, я не в таком состоянии, чтобы отвечать.  Лора дернулась, отшатнулась от Ленца и быстро побежала прочь. Домой., скорее домой. Подальше от назойливых вопросов, подальше от жуткой дороги. Что только на нее нашло? Как, в самом деле, она могла просто подойти к краю проезжей части и выскочить на дорогу под колеса машины? Она не имеет права терять голову. У нее есть сын. И хочет она или не хочет, но придется жить ради него. Как она могла даже помыслить о смерти? При одном воспоминании о Джорджи и о том, какую глупость она чуть не совершила, Лора вдруг улыбнулась. То она смеется, то плачет. Это ее пугало. Наверно она сходит с ума.
-Господин майор,- Гельмут, привыкший к системе вермахта, по привычке обращался к Ленцу, как к майору, хотя того следовало звать штурмбанфюрером СС,- господин майор, а кто это был?
-Так, одна знакомая,- Ленц перевел на шофера рассеянный взгляд,- Слушай,  Гельмут, отвези-ка меня домой. Я там не был полгода, не меньше. Там еще что-то осталось?
-Ну конечно, господин майор. Моя жена каждую неделю приходит на вашу  квартиру и убирает ее, чтобы в любой момент к вашему приезду все было готово. И кошка ваша тоже у нее.
-И кошку не забыли? Ну в таком случае все в порядке. Я за нее больше всего беспокоился.  Ленц усмехнулся. Гельмут тоже заулыбался на шоферском сиденье и нажал на педаль газа.
…Наконец-то Ленц добрался до дома. Он открыл дверь своим ключом, вошел и щелкнул выключателем. Комната озарилась ярким светом. Наконец-то дом. Только здесь можно забросить в угол свой чемодан и рухнуть в любимое пушистое кресло. Здесь тебя не поднимут среди ночи и не заставят вести людей в атаку или допрашивать очередного врага рейха. Здесь ты абсолютно свободен.
Как и говорил Гельмут, за квартирой на шестом этаже действительно следили. Даже в холодильнике нашлись продукты. Молодец Гельмут, надо будет утром поблагодарить шофера и адъютанта за службу.
Положив себе на тарелку парочку холодных бутербродов, Ленц прошел в гостиную и уселся в свое кресло. Большое черное и мягкое, оно как бы обволакивало со всех сторон. Он достал из чемодана личное дело подполковника вермахта Клауса фон Штауффенберга и принялся изучать его. Сегодня днем он зашел в управление к Ольбрихту и доложил о своих намерениях по поводу «Валькирии». Ольбрихт, как и ожидалось,  прямого согласия не дал. Медлит, лиса, выжидает. Но зато он передал личное дело одного из своих подчиненных. Сказал, что на того вполне можно положиться. И, судя по данным, так оно и есть. Надо будет завтра условиться о встрече с этим Штауффенбергом.  Если повезет, то они двое и будут тем самым ядром террора, как он и хотел. Но сначала…
 Откуда-то из темноты послышались быстрые шажки. В следующее мгновение на кресло бесшумно прыгнула серая кошка с темными, как у тигра, полосами. Это была Киса – кошка Ленца, единственное существо, которому тот всецело доверял. Кошка урча, как паровоз, потопталась на коленях хозяина, оставляя на сукне шинели клочья линяющей серой шерсти, а затем свернулась клубком и затихла.  Кошка любила своего столь редко появляющегося дома хозяина. Он никогда не наступал ей на хвост, не гнал от себя, а за столом всегда помнил, что кошке неинтересно только смотреть, как он ест рыбу. Хотя сам он кормил ее нечасто.
Ленц машинально гладил Кису по голове и просматривал свои бумаги. Нет, ну что это такое. Что такое сегодня случилось за этот бесконечный день, что даже работа не помогает отвлечься? Ответ напрашивался сам собой. Лора. Опять эта Лора. Откуда она взялась и куда так быстро пропала? Нет, теперь он ее найдет. Ему нужно это. Зачем? Зачем судьба опять подшутила нал ним и вернула из небытия образ далекой детской любви, от которого он давно уже убежал?
…На следующий день, утром, Лора позвонила на работу и сказала, что возьмет отгул. Она не могла работать. Она больше не видела в этом смысла. Зачем идти и спасать людей, если не смогла спасти собственного мужа? Она попробовала остаться дома с Джорджи. Мальчик ничего еще не знал. Лора не хотела травмировать и без того впечатлительного и ранимого ребенка. Такая весть будет тяжелой, ведь он все поймет, он уже такой умный, несмотря на свои шесть лет. Он столько раз был в госпитале, потому что мать боялась оставить его одного, и видел многое, о чем дети его возраста знать не должны. Только потом появилась та соседка. Но остаться дома было еще хуже. Здесь все, абсолютно все напоминало о Герберте и о том, что он уже не вернется. Чайный сервиз, который он подарил ей на годовщину свадьбы,  сиреневатые прозрачные шторы в спальне, которые они выбирали вместе. И множество фотографий, развешанных по стенам. Они с Гербертом на курорте в Австрии в 1938. Герберт у своего самолета, 1940. Герберт и годовалый Джорджи. Повсюду фотографии. Повсюду милые, близкие, родные лица. Нет, поговорка о том, что родные стены лечат, на сей раз не сработала.
 Лора наскоро собрала ребенка с собой. Ей срочно нужно было отвлечься от тяжелых мыслей. Легко сказать – отвлечься. У самой двери она ненадолго задержалась, чтобы посмотреться в настенное зеркало. Там отразилась худая тридцатилетняя женщина в тяжелом суконном темном пальто и с белой шалью на плечах. Она давно остригла свои длинные темно-русые волосы и теперь они спутанными прядями свисали на лицо. Машинально она несколько раз провела по ним гребнем. Она даже побоялась взглянуть в собственные глаза- настолько потерянно они смотрели. Джорджи уже стоял у двери, нетерпеливо поглядывая на мать. Лора вздохнула и, взяв сына за руку, вышла на лестницу.
Определенного маршрута прогулки у них не было. Лора просто шла по дороге куда глаза глядят, а за ней еле поспевал закутанный в теплый пуховик мальчик. Февраль неуклонно сдавал позиции. С крыш домов уже совсем по-весеннему капала капель. Снега уже почти не  было видно, только в переулках, куда редко заезжали машины, еще лежали грязно-белые подтаявшие сугробы. И конечно, перекрывая громким чириканьем шум моторов и визг городских трамваев, скользящих по несмазанным путям, повсюду уже суетились неугомонные воробьи. Их не увидишь в Берлине зимой. И осенью и летом тоже. А вот весной они заявляются неизвестно откуда недели на две и потом снова исчезают. Лорой владело странное чувство. Как будто все это: и капель, и воробьев, и размокшие дороги – все она уже раньше видела. Не потому, что так повторяется каждый год, нет. Лора вспомнила ту далекую весну 1930 года, когда никто и подумать не мог о войне, когда вся жизнь была впереди. И когда в маленьком северном городке на пустынной вечерней улочке она встретила Герберта. И над ними тогда вились и кричали большие морские чайки. А сейчас она стоит на огромной улице, заполненной потоком машин, едущих в разных направлениях, ее оглушает шум, раздающийся со всех сторон, и толкают люди, которым надо бежать по своим делам, а она загораживает дорогу. А у нее дел нет. И вообще ничего нет.
-Что, Лора, снова ищете под чьи бы колеса броситься? – негромко спросили ее сзади. От звука резкого голоса женщина вздрогнула и обернулась. Снова этот Ленц. Теперь на ярком свете он почему-то выглядел еще зловещее, чем накануне в сумерках. Лора поймала себя на мысли, что от нечего делать внимательно изучает его. Ленц мало изменился за эти годы. Только фигура стала чуть грузнее, да лицо сделалось еще более худым и изжелта-бледным. Крахмально-белый воротник рубашки резко контрастировал с черной шинелью почти до земли. На рукаве шинели ярким пятном сверкала повязка в виде имперского флага со свастикой. Это сказало Лоре все. Непроизвольно она передернула плечами и чуть отошла в сторону от эсэсовца. 
-Чем обязана таким вниманием СС к моей особе? – мрачно спросила она.
-Мне слегка интересна судьба моей бывшей одноклассницы,- вмиг похолодевшим тоном отозвался Ленц-  которая стоит в толпе в полной прострации и сверлит меня леденящим взглядом. Не беспокойтесь, фройляйн, то есть фрау, мое подразделение не интересуется берлинскими горожанами.
-Советую и вам взять пример с вашего подразделения- устало ответила Лора. – И также прошу извинить меня за мою вчерашнюю резкость. Я была несколько взволнована.
-Однако, Лора, за столько лет ваш язык не утратил едкости. Ваша вчерашняя резкость едва ли хуже резкости сегодняшней.  Внезапно он схватил ее за обе руки и впился ей в лицо долгим взглядом.
-Что вы себе позволяете?- она забилась, но у штурмбанфюрера была железная хватка.
-Успокойтесь, Лора, - он буквально приказал ей. От ледяного холода тона женщина  и вправду присмирела, хотя такая наглость поражала.- Успокойтесь, иначе ваш  непонятный гнев прорвется слезами, которые вы едва сдерживаете. Вы же не хотите, чтобы вас видели такой люди.
Лора не имела больше сил сопротивляться. Она как-то сразу обмякла и ссутулилась, опустив голову.
-Что все-таки случилось?- требовательно спросил ее Ленц- Отвечайте, отвечайте хоть кому-нибудь. Вы не сможете слишком долго молчать. Он ожидал, что она набросится на него или развернется и убежит как вчера. Но она просто ответила, не поднимая глаз:
-Моего мужа неделю назад убили на фронте.
-Что с ним случилось? Говорите, вам станет легче. По себе знаю.
-Он, он был летчиком- к горлу женщины снова подступили непрошеные слезы, она не могла их сдержать,- он был асом, но его сбили. Мне сказали, мне даже ничего не могли сказать. Его сбили два истребителя. Двое на одного – разве это честно? Скажите, Отто,- она вдруг подняла голову и посмотрела на него сквозь слезы,- скажите, зачем все это? Я давным-давно пытаюсь понять почему понадобилась эта война? Почему кому-то нужно было, чтобы Герберта забрали на фронт? Вы же из них, вы же из СС, вы должны знать. Скажите, ответьте мне!
Что он мог ответить доведенной до отчаяния женщине? Как третьего дня солдат Вилли Майер, так и штурмбанфюрер СС вынужден был опустить голову, чтобы не видеть пустых глаз женщины, потерявшей на войне самое дорогое. Чтобы не видеть огромного и бессильного укора, застывшего в ее таких прекрасных глазах. В ее бархатных серых глазах, которые война ожесточила, выпила из них все соки и сделала почти что черными.
-Война никому не нужна, Лора, - медленно проговорил он,- ни вам, ни мне. Война нужна только сумасшедшим фанатикам, которые на полной скорости гонят наш мир в преисподнюю. И вся шутка, вся глупая шутка судьбы в том, что волна, когда-то вознесшая их на вершину, в конце концов поглотит их же. А они потянут за собой всех нас. Война запихала всю Германию в такую мерзкую и склизкую грязь, что никто не сможет отмыться от нее. Когда-нибудь души всех, кого гнали на смерть, заставляли, как Герберта, бросать жену и идти в никуда, на непонятную никому войну, когда-нибудь они все придут и встанут у нас за спиной. Может будет когда-нибудь суд человеческий  над рейхом, но суд мертвых будет страшнее всего. И каждый предстанет перед ним. Я не смогу толком ответить на ваш вопрос, да вам и не нужен ответ. Может быть в самом деле нечестно бросать двоих на одного, но бесчестнее было вообще начинать глупую и бессмысленную бойню. Вы не можете обвинять тех русских, кто сбил вашего мужа. Мы напали – они защищались. И в конце концов это честно, против этого не пойдешь.
-Она никогда не закончится, она никогда не кончится, эта война и в ней не будет победителей,- как эхо отозвалась Лора. Впервые за все три военных года она услышала свои мысли из чужих уст.- И никогда никто не сможет осудить тех, кто послал людей на смерть.
-Нет, Лора, поверьте мне, сможет. Если есть преступление, обязательно должно быть наказание. Да, должно быть.
Произнося эти слова, Ленц невольно подумал и о себе. Ведь с точки зрения людей он тоже преступник, такой же как все нацисты и их столь жадные до крови главари. Да он и сам давно считает себя преступником. Значит его тоже не минет наказание. В принципе Ленцу было все равно, выживет он на войне или нет, но где-то в глубине души он отчаянно боролся за жизнь, хотя наверно сам не понимал этого.
Оторвавшись от мыслей, он наконец-то заметил прижавшегося к Лоре ребенка, шестилетнего мальчика, недружелюбно смотревшего на Ленца снизу вверх.
-Ваш сын?- спросил он, стараясь говорить будничным тоном.
-Наш. Мой и Герберта- зачем-то уточнила Лора, хотя и так все было понятно.
-Можно?- Ленц ждал, разрешит ли она подойти к мальчонке.
-Можно. Делайте что хотите.
Ленц с высоты своего роста опустился на корточки перед ребенком. Теперь их глаза были на одном уровне. Мальчик настороженно сопел и цепко держался за маму. Похоже он был испуган уличным шумом и незнакомым взрослым.
-Ну, привет, парень,- Ленц протянул мальчику руку,- как тебя зовут?
Мальчик еще крепче прижался к матери.
-Георг Шмидт,- важно ответил он, но, помолчав, прибавил – мама зовет меня Джорджи.
-Джорджи значит. Хорошее имя. А меня Отто. Что ты так держишься за мамину юбку, Георг, я же протягиваю тебе руку для приветствия. Все мужчины здороваются за руку. Ты ведь настоящий мужчина? Мамин защитник?
Георгу понравилось такое обращение. Мама всегда сюсюкалась с ним. А тут с ним здоровается настоящий, большой взрослый. Мальчик плохо помнил отца. Когда тот ушел на войну, ребенку было три годика. Он помнил только веселые карие отцовские глаза. Мама говорит, что у него такие же. А у этого глаза были черные, черные, как туннели. Вроде бы холодные, но где-то глубоко-глубоко – теплые, внимательные. Мальчик нерешительно пожал протянутую руку в кожаной перчатке. Глядя на них, Лора слегка улыбнулась сквозь слезы.
-А у вас, Отто, оказывается неплохо получается с детьми,- проговорила она,  поспешно вытирая глаза платком.
Ленц посмотрел на нее.
-Ну вот, вы выглядите гораздо лучше. Уже не так сильно смахиваете на привидение. И не обижайте Георга – какой же он ребенок? При этих словах Джорджи покраснел как рак и заулыбался. –Вот, смотрите, какой у вас защитник растет, совсем уже большой. Как же можно плакать?
-Хорошо, не буду,- улыбнулась Лора.- А теперь нам наверно пора. Георг, пойдем.
-Куда же вы пойдете? – остановил ее Ленц.- В пустой дом, в полное одиночество, где все напоминает вам о прошлом счастье. Нет Лора, вам туда нельзя. Горе, конечно, любит тишину, но не в вашем случае.
-Почему?
-Да вы до дома не дойдете. А вдруг вам придет в голову прыгнуть с моста или стать под поезд, или еще чего вытворите?- в голосе Ленца звучали насмешливые нотки, но взгляд его был серьезным. – Нет, у меня есть идея получше. Боюсь даже предложить, но не откажетесь ли вы покататься на машине по городу?
-На машине? Ура! – Джорджи от радости запрыгал на месте.- Мама, мама, давай покатаемся на машине, ну пожалуйста, пожалуйста!
-Георг, неприлично себя так вести на людях. Отто, мне, конечно, приятно, но не слишком ли это с вашей стороны?
-А чего вы боитесь? Для вас же лучше – вы хоть развеетесь, отвлечетесь от воспоминаний. Это слабое утешение, но ненадолго оно подействует. Да и ребенка обрадуете.
-Ну, ну хорошо.
-Вот и прекрасно. Они прошли еще немного, потом Ленц махнул рукой вперед:
-Вон моя машина, слева.
Джорджи нетерпеливо, как жеребенок, уже плясал возле черного, блестящего на солнце «майбаха», как две капли воды похожего на игрушку, купленную на днях его матерью.
А потом они долго гоняли по городу, и  полуденное солнце изо всех сил светило в стекла «майбаха» . Джорджи, прилипнув к своему стеклу на заднем сиденье, жадно всматривался в каждую мелочь городского пейзажа, пролетавшего за окном. Он первый раз в жизни катался на настоящей машине, пахнущей свежей резиной и бензином, от которого так сладко захватывает дух. Лора сидела рядом с Ленцем и слушала в репродукторе все те же песни Марики Рекк. Похоже больше в Берлине никто не пел.
-Вам она нравится?
-Кто? Марика Рекк? Шофер, Гельмут, ее обожает. А мне как-то все равно. Выключить?
-Нет, почему. Просто спросила.
-Послушайте, Лора, мы же не первый год знакомы. Давайте, давай снова на «ты», как раньше.
-Как раньше… Что еще сейчас осталось как раньше? Хорошо, давай на «ты».
Как Ленц и говорил, катание на машине пошло Лоре на пользу. Жуткая пустота внутри хотя бы на время отступила на второй план, и острая боль чуть-чуть поутихла. И тем ужаснее казалось вернуться домой, где вмиг оживут все призраки прошлого и где она сойдет с ума от тоски. Господи, хорошо, что Джорджи с ней. Он все, что у нее есть. 
Ленц наверно понимал, что сейчас чувствовала женщина, и не спешил везти ее домой. Ему казалось, что в его машину вдруг занесло не нынешнюю Лору а ту далекую девочку из детства, чью сумку он носил, и с кем сидел за одной партой. И как не пытался Ленц сосредоточиться на других вещах, хотя бы на дороге, он чувствовал, как в нем снова просыпается то, давно забытое и потерянное, то, что он так долго искал и боялся найти. Он снова украдкой смотрел на нее и снова быстро отводил глаза, едва она поворачивалась в его сторону.  Тем не менее, долго оттягивать было нельзя. Он высадил их у подъезда. Лора с ребенком вышли и, не оборачиваясь, пошли к двери типового пятиэтажного дома. Ленц развернул машину и уехал.
7.
Голубое бездонное небо, немое и безучастное. Пыль и белый песок на широкой проселочной дороге. Едущие впереди большие одинаковые темно-зеленые бронетранспортеры и мотоциклеты вздыбили пыль столбом, она лезет в глаза и ничего не видно. Невдалеке от дороги начинается лес. Березовая роща, освещенная жарким полуденным солнцем. Здесь не такие березы, как дома, здесь они дикие, высокие и раскидистые, а не низенькие и подкрашенные известкой. Здесь вообще все не такое, как дома. Он едет в одном из мотоциклетов, прикрываясь от пыли рукавом кожаного реглана. Их часть сегодня заняла какую-то белорусскую деревню. Все население приказано расстрелять. Их гонят сзади.
Выехали к длинному и узкому оврагу, заросшему высокой травой. Там, внизу, еще поблескивает утренняя роса. Наверно, раньше здесь было русло реки. Солдаты сгоняют жителей деревни – человек тридцать, не больше и все старики да дети, к краю оврага. Он проходит и молча пересчитывает их. Вперед из шеренги навстречу ему падает в ноги одна из старух. Солдат охраны привычно выхватывает пистолет, но он хватает подчиненного за руку. Еще не время. Старуха что-то быстро говорит на своем языке, не разберешь, и показывает рукой в толпу. Там, вся съежившись, стоит молодая девушка в грязном изорванном и в колючках платье. Она плачет, закрывая руками лицо. Он понял: старуха хочет, чтобы сначала расстреляли девушку и других детей, чтобы они не мучились и не видели, как мучаются другие. А он вообще не хочет, не может их расстреливать. Он не может понять в чем дело. Они солдаты, они пришли сюда воевать с такими же солдатами, но не с мирными жителями. Они-то тут причем? Но ни сказать это, ни ослушаться он не смеет- сзади стоит его командир Зустель, штурмбанфюрер СС. А он тогда еще гауптман и обязан подчиняться. Он как всегда бессилен. Это немое, идущее с детства бессилие может доконать кого угодно. Сейчас он должен отдать приказ начать расстрел. Расстрельная команда насмешливо смотрит на своего молодого начальника и небось гадает: прикажет или струсит? А Зустель стоит поодаль, скрестив на груди руки, и держит на коротком поводке огромную овчарку. О, как он боится и ненавидит этих собак, этих ищеек, подготовленных для охоты на людей. Только оказавшись в армии, он научился подходить к ним без дрожи. Но еще хуже и страшнее собак те люди, которые стоят за ними. И все ждут его команды. И он ее отдает, махнув рукой солдатам.  Сначала в овраг падают дети. Вместе с ними и та девушка сползает вниз с тремя пулями в груди. Старухи поднимают страшный многоголосый вой. Не надо знать белорусский язык, чтобы понимать все проклятия, которые сейчас падают тебе на голову. Ты и сам с удовольствием проклял бы себя, да вот толку в том нет. Солдатам надоел плач женщин. Их тоже грубо тащат к краю оврага. В кого стреляют, кого просто спихивают вниз. Тихое укромное место превращается в очаг бесчеловечной бойни. Тогда он впервые начал думать о самостреле. Застрелиться гораздо легче, чем стрелять по людям, по живым людям, а не мишеням в учебном тире школы СС. Но и застрелиться за три года в России он не смог. И забыть эту бойню в июне 1941 тоже не смог. Какой же он трус.
Ленц вскочил с койки в холодном поту. Опять этот кошмар. В последнее время он повторяется чаще и чаще. Нервы совсем расшатаны, срываешься на первого встречного. А как ему в скором времени понадобятся эти нервы. Приведя себя в порядок, он привычно взглянул на отрывной календарь. За окном уже середина марта, 17-ое число. Сегодня он снова идет на встречу с Штауффенбергом. Встреча назначена в десять в тире для тренировки вермахта. Ленцу нравился угрюмый Штауффенберг с его вечной черной повязкой на глазу. В ней он здорово смахивал на пирата. Сам подполковник в долгу не остался и заявил на их первой встрече, что Ленц с его орлиным профилем очень похож на гетевского Мефистофеля. Да и его пристрастие к черному цвету тоже играет свою роль. Остряк, однако, этот потомок графов. Если осмелиться спланировать весь день и если его опять не вызовут к кому-нибудь на ковер, то можно урвать время и поехать к Лоре. Надо же, единственная положительная черта в его профессии – под рукой все базы данных, можно запросто узнать необходимый адрес. Что он не так давно и сделал.
Тир для солдат вермахта был длинным  полутемным зданием. Он представлял из себя панораму мишеней: в одном углу мишени были обычные, стоячие, в другом- имитация движущегося солдата, мишени на воде и так далее. Не настолько первоклассное оборудование, как в штабе СС, но неплохое. Тем более назначать встречу в штабе охранных отрядов было гораздо опаснее.
По Штауффенбергу можно было спокойно проверять часы. Он пришел точно в десять. Ленц встретил его у макетов водяных мишеней. Народу рядом не было.
-Какие новости, Клаус?
-Ничего хорошего, сам знаешь. Русские у границ Румынии. Вчера были испытания новейших танков, под Берлином. Туда ездили все бонзы.
-Тебя брали?
-Нет, что ты. Но генерал Ольбрихт туда ездил.
-И что?
-Из десяти танков один заклинило в самом начале, какие-то нелады с мотором. На круговой дистанции сошли еще два. Один даже задымился. Было опасение, что все подстроил экипаж – сплошь заключенные из близлежащих концлагерей, но это уже ни у кого не спросишь, всех расстреляли. Дальше были испытания брони. При выстреле в лоб броня выдерживает, а с флангов пробивается с первого раза. Сколько можно совершенствовать «тигра», он уже еле ползает из-за всех технических новшеств. В общем, испытания провалились, ответственного за танкодром сняли, хорошо еще жив остался. Фюрер уехал взбешенный, орал на окружающих и брызгал слюной минут двадцать, говорит Ольбрихт. Даже чуть ли не плакал. Вообще репутация у наших танков аховая. Солдаты зовут «тигр» железным гробом, в нужный момент он всегда застревает и экипаж подставляет себя под пули. Кстати, сильно попало вашему рейхсминистру
-Гиммлеру? А он тут причем?
-Так ответственен за испытания был он. Танкодром был в его ведении.
-Похоже там наверху идет настоящая «чехарда». Фюрер уже не знает кем бы заткнуть дыры, которых с каждым днем больше и больше. Все его детище, весь рейх стремительно катится в тартарары, а мы забегаем вперед, чтобы отворить ему врата преисподнии. Хорошая роль. Жаль, штандартенфюрер Блок взъелся на меня за вольнодумство и я теперь в опале.
-Не следят?- с тревогой спросил Клаус.
-Нет, вроде. Пока учинили «дружескую» проверку. Позавчера вызвали, долго расспрашивали о ситуации на фронте, о моей дивизии. Прекрасная идея – майора поставить на дивизию и ждать от меня великих побед. – с саркастической усмешкой проговорил Ленц-  Я целый месяц не был на фронте. Но зато провел некоторую чистку в подчиненных мне рядах. В итоге три гауптмана СС за нас и все их солдаты тоже. Правда истинной цели они не знают. Считают, что мы составили заговор против высшего начальства СС, которое крутит интриги за спиной фюрера. Теперь за нас точно генералы вермахта Бек, Фромм и Ольбрихт – итого трое-, Ленц принялся загибать пальцы- из СС с нами штандартенфюрер Эргер, гауптманы Меерс, Вильямс и Штраус- итого четверо. Плюс еще шестьдесят два человека из высшего офицерства. В случае успеха руководить рейхом будет Ольбрихт, военным министром станешь ты, Клаус, а меня сделают шефом военной разведки. Вся проблема в том…
-Вся проблема в том,- подхватил Клаус,- что высший генералитет ведет свою игру. Они дерутся за власть и делят шкуру еще не убитого медведя. А готовить и осуществлять план будет группа Трескова
-То есть мы.  Хеннинга фон Трескова я знаю. Он готовил пять покушений на фюрера и все провалились. Он не захочет больше рисковать, слишком многое теряет в случае провала.  По существу, Клаус, вся операция покушения лежит на нас двоих.
-Ты прав, Отто,- отозвался Штауффенберг, закуривая сигарету с золотым ободком, которую он все время вертел в руках.
Теперь отступать и оттягивать дальше нельзя. Красная Армия вышла к границам Румынии. Давний союзник и сателлит рейха на днях будет выведен из игры. Новое оружие для войск нуждается в доработке. В армии не хватает кадров, слишком многих убили или репрессировали в памятном 1943 году. Высшие круги рейха грызутся между собой за власть и влияние, как собаки за мясо. Твердо на стороне фюрера стоят по существу только  те, кто никогда не видел атаки русских на немецкие позиции, кто не вылетал на фронт и те, кому полностью промыла мозги пропаганда. Солдат, почувствовавших военную мясорубку на своей шкуре, давно гложет червь сомнения. В принципе, для осуществления переворота солдаты и вся армия  не нужна. Когда Ольбрихт, в случае успеха, обратится с радиовыступлением к народу, он просто поставит людей перед фактом: фюрер трагически погиб в результате несчастного случая и власть перешла в руки его преданных  соратников. Когда все свершится, деваться несогласным будет некуда. Да но вся проблема в этом « когда» и «если». Если все пойдет по плану, то их будущее не обещает быть слишком уж плохим. А вот если нет.. Тогда не пощадят никого. Пожалуй только в этот момент,  Ленц понял, насколько огромная ответственность легла на плечи двух офицеров: его и Клауса. Генералитет армии с 1941 года разыгрывает опасную и томительную шахматную партию, в которой ставка каждого участника – его собственная жизнь. И им выпала сомнительная честь сделать в этой игре решающий ход.  И получится план «Валькирия» или нет зависит только от них. Ленц выпрямился и вскинул голову. Он поставил себе задачу на ближайший месяц. Надо разработать план покушения, нет не покушения, но убийства, убийства без промаха. Тянуть больше нельзя..
8.
25 марта 1944 года. Кабинет Вольфа Арлера – личного психолога Адольфа Гитлера. Двенадцать часов дня.
Вольф Арлер сидел за своим столом и тревожно поглядывал на часы. Сегодня он снова, уже в который раз, будет консультировать вождя рейха. Каждая такая встреча требовала от психолога сверхъестественного напряжения. Фюреру нельзя было перечить ни в одной мелочи. Арлер хорошо помнил и знал истории своих предшественников – астролога и медиума Крафта и Хануссена. Один сгинул в Бухенвальде, б-р-р, даже думать об этом лагере страшно, другого еще в 1934 году застрелили штурмовики СА. Жутко умирать, когда тебе ночью стреляют в спину.
Как обычно, без стука, внезапно в кабинет зашел Гитлер. Арлер вытянулся по струнке, но фюрер вяло махнул рукой, приказывая тому сесть на место. Гитлеру тогда было 55 лет. Он и без того был невысок, а с годами еще и начал полнеть. Среди темных, прилизанных набок, волос неумолимо блестела седина и намеки на будущую лысину. Он из принципа не носил никакой военной формы, не желая отдавать какой-либо части армии предпочтение. Сегодня он как всегда был в темном штатском костюме. Он неровными шагами прошел к столу Арлера и уселся в приготовленное  коричневое кожаное кресло. Руки он положил на подлокотники. Сразу стало заметно, как они дрожат то ли от страха за что-то, то ли от тайных ночных возлияний.
Не глядя на Арлера и не обращаясь к нему, фюрер начал говорить. В этом и состоял сеанс. Гитлеру просто нужно было дать выговориться и психолог давал ему такую возможность. Все равно ничего другого предложить он не мог, да и нельзя было. И ему оставалось только слушать тоскливые речи сумасшедшего фанатика и маньяка, склонив голову набок, подобно ученому попугаю.
-Меня окружают сплошные стены непонимания и неверия,- медленно говорил всемогущий вождь рейха тонким изломанным голосом.- Они все подобострастно глядят мне в глаза и не слышат ни слова из того, что я говорю. Если я молчу – молчат и они, если я поднимаю глаза к небу, все немедленно делают то же самое. Они все не люди, они машины. Тупые бессловесные машины, которые ждут только приказа. Тупые твари, которые никогда не вникают в суть дела. Им бы только ехать вперед на танках и сметать все на своем пути. Ни на кого нельзя положиться. Никому нельзя верить. Весь мир – какой-то жуткий паноптикум, комната смеха из кривых зеркал. И я абсолютно одинок в этих кривых зеркалах. Они ходят, говорят, спят с женщинами, но это все ложь. Вокруг меня нет людей, есть только безличные маски. Они готовы служить кому угодно,  лишь бы на новом месте платили больше. Моя доблестная армия готова в любой момент разбежаться на все четыре стороны. В любой момент все, кто сейчас смотрит мне в рот и повторяет каждое мое слово, могут ополчиться против меня. И пули из тех же ружей, что сейчас называют моим именем, полетят мне в глотку, чтобы заткнуть ее. Чтобы никто больше не мог слышать мои сладкие, завораживающие речи, как пишут газеты союзников. Интересное дело: они сравнивают меня со змеей, которая затаилась в своем логове и ждет добычу, чтобы впиться в нее зубами. А я сравниваю себя со змеей, у которой перекрыли все пути выхода из ее логова, которую загнали в угол, и которая не ждет добычу, – она сама добыча.  И все, кто меня окружает, с радостью вырвут у змеи ее ядовитые зубы и запихают ей их в глотку.
Немного помолчав, он продолжал:
-Эта чертова страна – все, что у меня есть. Я строил рейх по кусочкам, по кирпичикам, один, потому что никто не хотел помочь. Я сидел в тюрьме и написал там свою исповедь, свою книгу, которая должна была стать библией нацизма, но которая стала посмешищем для всего мира. Сталин в Кремле разглядывает карикатуры на меня и на «Майн Кампф». Я оберегал Германию от сетей всемирного еврейского заговора, я уничтожал евреев где только можно и теперь все, кто убивал по моему приказу, готовы отвернуться от меня. Я знаю, уже многие из высокопоставленных чиновников рейха ищут контактов с коалицией. Они рассчитывают, что мы проиграем войну, и что они будут жить себе спокойно на американских курортах  и проигрывать в казино золото рейха. Они думают, что союзники вытащат их из горящего Берлина. Нет, не будет этого. Я столько лет строил мой рейх и я не допущу теперь, чтобы он сгинул ко всем чертям.  Германия никогда не продастся англичанишкам и американишкам. А предатели внутри рейха зря так думают. Политика уложила совершенно разные по идеологическому строю страны в одну постель. Политика же их и рассорит. Они долго вместе не протянут. Это как с пауками в банке, как с заключенными в газовой камере – выживает сильнейший. И то он умрет, когда полностью кончится воздух. Союзники не станут помогать предателям нацизма. Они скорее прихлопнут их в темном переулке, чем поделятся своим золотом, пусть даже в обмен на все секреты рейха. 
И если даже на краткий миг допустить, что рейх умрет и что Германия ляжет под коалицию, как вся Европа легла под нас в 1940, то этого все равно не случится. Они могут задушить рейх, могут перевешать всех, кто служил мне, то есть рейху, но нацизм им не уничтожить. Моя идеология глубоко запала в людские души, пробудила в них самые низменные чувства. И чтобы их удовлетворить мало плюгавых европейских демократий. Нацизм обязательно возродится. Пусть не сейчас, пусть через пятьдесят, через сто лет, но мы все-таки будем править миром.
Гитлер даже не подозревал, насколько смешно и нелепо выглядят со стороны его уверения и жестикуляция. Он был похож на попугая, который затвердил твердо одну фразу и говорит ее по любому случаю, а ничего другого сказать не может. Он держался за свою мечту о великом тысячелетнем рейхе, который трещал по швам, простояв едва десять лет, как за последнюю надежду. Он не сознавал или не желал сознавать, что его детище – такая же химера больного воображения, как и мифическая Шамбала, на поиски которой он отправил столько экспедиций. Его страна, его империя, построенная на крови и слезах, неуклонно катилась под откос, как сошедший с рельсов поезд. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы вставать перед этим поездом и пытаться остановить его. Рано или поздно он сметет все на пути и сам рухнет в бездну небытия.
Рейх прогнил, как тухлая рыба – с головы и до самых корней. Он, изначально державшийся на пропаганде, был колоссом на глиняных ногах. Сильный ветер – война породила такие же ветры и внутри строения. И хотел того фюрер, якобы всемогущий и великий  или нет, но рейх обречен был рухнуть и похоронить под своими обломками всех, кто когда-то его создал.  И именно сознание обреченности и бесило и фюрера, и его подчиненных, и весь измученный долгой войной немецкий народ, отдавший лучших своих сыновей на потеху горстке психов и самоубийц.
Так же внезапно, как и пришел, Гитлер вдруг резко встал и вышел, не сказав ни слова. Арлер облегченно вздохнул: сегодня пронесло. К вечеру на его счет в берлинском банке поступит еще одна тысяча марок – его жалованье за сеанс. По самым скромным подсчетам он уже обеспечил себе далеко не безбедную жизнь. Что поделать, нажиться на крахе рейха хотели все. А крысы, как известно, бегут с тонущего корабля первыми.
9.
Весь март и весь апрель прошли для Лоры как непрерывно меняющийся калейдоскоп. За окном уже зеленели первые листья берлинских берез, и нежная, молодая трава уже покрывала своим легким пушком городские газоны и  парковые дорожки, а она все еще не могла разобраться в себе. И даже не то, чтобы не могла, скорее боялась. Боялась того момента, когда ей придется отвечать перед судом  собственной совести  на единственный вопрос: Что ты делаешь? Да, что она делает? Она боялась признать, что жадно ждет редких встреч с… С кем? С Отто Ленцем, бывшим одноклассником, когда-то врагом ее мужа Герберта, высокопоставленным офицером СС. Тех самых СС, которых она втайне ненавидела больше всего на свете.  Она не верноподданная берлинская гражданка. Она «темная лошадка» для режима. Слуга рейха не может быть ее другом. Самое страшное то, что он за неполный месяц стал для нее гораздо большим, чем просто друг. Лора вспомнила их последнюю встречу в маленьком кафе в парке. Ленц тогда совершенно очаровал малютку Джорджи. Он разговаривал с ребенком, как с равным, и спрашивал его мнения по разным вопросам. Например, насчет того, куда им пойти – в кино или в зоопарк. Лора было заупрямилась, но Ленц был непреклонен. Он четко выполнял свою цель:  отвлечь Лору от ужасов прошлого, от смерти Герберта. Они тогда пошли в кино. Давали «Девушку моей мечты» - любимую картину самого фюрера с его любовницей Рекк в главной роли. Картина была пропагандистская и навязывала доверчивому зрителю светлый образ прекрасной жизни в Германии. На эту удочку могут вестись только идиоты.
Возвращаясь с киносеанса, они долго шли по еще голому и страшноватому после зимы парку.
-Отто, ты зря так играешь с Джорджи,- сказала тогда Лора.- Он очень чувствительный ребенок. Он очень сильно привязался к тебе, спрашивает каждый день, когда ты приедешь. А мне кажется, что нельзя так играть с чужой душой. Что я буду ему объяснять, когда в один прекрасный момент ты уедешь отсюда? Мы же для тебя – просто эпизод в жизни, не больше. И ты для нас тоже должен стать просто хорошим знакомым, однажды или пару раз навестившим наш дом. А ты так охаживаешь ребенка, что можно подумать, будто ты ждешь от меня чего-то большего. Не надо, Отто, не надо. Я говорю не за себя, я боюсь за сына. Он и так до сих пор не верит, что отец улетел в длительную командировку, все ждет его. Его сильно травмирует еще и твое исчезновение.
Ленц слушал ее подчеркнуто внимательно, молча, только искоса смотрел на нее. После недолгого молчания он сказал:
-Впервые слышу от тебя столь длинную речь, Лора.
-Прекрати паясничать..- начала она, но он требовательно махнул рукой, прося ее замолчать.
-Я не играю и не заигрываю с твоим сыном,- он особенно выделил слово «твоим»,- я просто хочу создать для ребенка иллюзию, что в окружающем его мире все хорошо. С иллюзией легче жить. И легче разочароваться в ней, если тебя кто-то поддерживает. Разве это плохо? И да будет тебе известно, я не играю с чужими душами. Слишком долго люди игрались с моей душой, я не опущусь до подобного. Пройдусь еще по парочке пунктов твоего монолога. С чего ты взяла, что ты и твой ребенок – просто эпизод, как ты выразилась, в моей жизни? Если уж и эпизод, то самый светлый и яркий, и это не пустые слова. Дальше. Если ты хочешь видеть во мне хорошего знакомого, я им буду. А исчезать из твоей жизни я не собираюсь. Если понадобится, я найду тебя хоть в самой глуши Германии, можешь не беспокоиться.
-Вот этого я и боюсь. Ты действительно очень помог мне, Отто, но, поверь, этого достаточно. Не привязывай моего сына к себе. И не заставляй меня давать тебе какие-то надежды. Я же с детства тебя знаю, Отто, что ты можешь от меня скрыть? Я хорошо знаю, что ты меня любишь, но я-то тебя не люблю. Прости, если мои слова жестоки, но нужно внести в наши встречи некоторую ясность. Не заставляй меня притворяться веселой, когда у меня горе, не води меня в людные места, когда я так хочу побыть одна. Оставь нас в покое, пожалуйста.  Тем более, ты из СС. А я не хочу, чтобы у тебя на работе были проблемы из-за меня. И не хочу для себя проблем. Нам с Джорджи лучше уйти.
Лора говорила и сама чувствовала всю фальшивость своих слов. Как же все это мерзко. Но нет, нет, нужно рвать узел, пока он еще недостаточно затянулся. Ленц не должен больше появляться в ее жизни.
Ленц упорно смотрел вперед, на убежавшего поодаль Джорджи, который увлеченно шлепал сапогами по последним апрельским лужам.
-Слабо бьешь, Лора,- сказал он наконец. – Могла бы ударить и посильнее. Конечно, я же создаю для вас чертову кучу проблем. Согласен с тобой, я из СС, а значит, я полицейская тварь, как нас раньше звали антифашисты, и у меня нет и не должно быть сердца. Так оно и есть.  Да, кстати, ты только что говорила, что я играю с чужой душой. Боюсь, в этом искусстве с тобой никто не сравнится.
Он повернулся и пошел обратно к своей машине. Домой Лора и Джорджи в тот вечер добирались на городской маршрутке.
Она знала, что сильно обидела тогда Ленца, знала, что больше он не придет. С первого класса штральзундской гимназии  она знала, что он любит ее. И вот теперь, нанеся  ему хорошую рану, она не чувствовала удовлетворения. Она не могла понять, что вообще толкнуло ее произнести такие слова. Что такого ужасного сделал ей Ленц, чтобы так его унижать? Он вытащил ее из бездны отчаяния после гибели мужа. Он все время был рядом с ней, звонил, реже приезжал и всегда тащил ее на улицу. Он не давал ей даже думать о Герберте и всячески старался помочь. Он так хорошо управлялся с Джорджи, на них обоих приятно было смотреть. Бог ты мой, что она натворила. Зачем?
В глубине души Лора догадывалась, зачем она так поступила. Эта была ее последняя и самая отчаянная попытка удержать при себе память о Герберте. Последняя попытка сохранить прежние установки в жизни. Герберт… В последнее время она все реже вспоминала о нем. Все никак не доходили руки, чтобы сесть и оплакать украденное войной счастье. Ленц заставил женщину переступить через себя, через горе. Он научил ее не обращать внимания на боль. И эта боль неожиданно стала уменьшаться, растворяться в темноте, как призрак из ночного кошмара. Ленц заставил Лору поверить в то, что со смертью Герберта жизнь не кончилась. Она продолжается. И приходится как-то жить, даже если не хочется. Потому что просто надо. Надо и все. Теперь это пугало Лору. Ей казалось, что чем меньше она думает о Герберте и вспоминает его, тем больше она предает его память. Она чувствовала себя настоящей предательницей. Как может мать не оплакивать отца своего ребенка? Как может жена, просыпаясь ночью в большой супружеской постели, сознавать, что не помнит, просто не помнит лица собственного мужа, с которым худо-бедно, но прожила почти четырнадцать лет! Как она может через два месяца после смерти любимого гулять в парке с абсолютно чужим человеком?
Лора забыла, как, узнав о гибели Герберта, она билась головой о стены, как кричала проклятия бессильной злобы в пустоту лестничного проема, как мечтала умереть, чтобы скорее соединиться с любимым, как чуть не бросилась под колеса проезжавшего мимо автомобиля. И ведь, по сути, чистой случайностью было то, что в том автомобиле сидел тогда Ленц. Иначе ей никто бы не препятствовал, и она спокойно умерла бы, если можно так говорить. А что сталось бы с ребенком?
Эти аргументы Лора себе не приводила и день ото дня становилась все печальнее и неразговорчивее, отгоняя от себя даже сына – единственного родного человека, который еще был у нее. Она из последних сил сопротивлялась чувству, которое непонятно когда вспыхнуло в ней, как кровоточащая рана, и настойчиво билось и перекатывалось внутри, ища выхода. Она боялась, как в детстве, безотчетно боялась. И безотчетно чувствовала, что ее жизнь мчится по какому-то замкнутому кругу и что все происходящее уже когда-то было с ней. От этого было еще страшнее.
Нет, нет и еще раз нет. Это не может быть то, о чем она думает, вся трепеща. Это не может быть… Любовь? Нет, ни в коем случае. Так не должно быть, это неправильно. Это грех, в конце концов! Она не падшая женщина, она не может полюбить снова, едва похоронив любовь прежнюю. Это же чистой воды идиотизм. Нет уж, с нее хватит. Слишком больно все рвать, слишком больно. Еще одного такого же удара она не перенесет. Она и так еле оправилась после гибели Герберта. А если что-то будет и с Ленцем?  Опять мрак и отчаяние? Она даже не отдавала себе отчета в том, что боится не сколько за себя, сколько за Ленца. А вот это-то – страх, беспокойство за человека – и значило то, идущее с самых глубин, чувство, которое она даже назвать не решалась. Это не любовь, нет. Это ее собственное чувство, ее собственные ощущения. Но снова и снова ее останавливало ужасное сознание вины перед мертвым Гербертом. Она не может предать его! А с Ленцем она никогда не встретится и не узнает о его судьбе. Не было его и все. Она твердила себе эту мысль, как заклинание, но не могла в нее поверить. Чем больше она пыталась убежать от Ленца, прогнать все мысли о нем, тем сильнее ее к нему тянуло. Ей до физической боли страшно нужно было его увидеть. И плевать ей на то, что он офицер СС, которые были ей костью в горле, плевать, что на нее будет оглядываться и тыкать пальцем весь Берлин, плевать на все на свете. Он был ей нужен. И с этим ничего не поделать. Неужели она снова влюбилась, как девчонка?
10.
20 апреля, день рождения Гитлера, отметили в Берлине с большим размахом. Гарнизон города снова продефилировал по главной площади. Под вечер начались салюты и фейерверки. В рейхстаге дали концерт практически для одного зрителя. Вся столица украсилась портретами и фотографиями из жизни вождя. Впервые за последние годы в парикмахерских снова был ажиотаж. Половина мужского населения города снова стриглась и отпускала усы «под фюрера». Газеты вещали о новом наступлении армии и о взятии нескольких населенных пунктов. Пункты эти, по большей части, оказывались глухими деревнями, но пропаганда представляла бои местного значения как великие победы. Настроение у всех было приподнятое, и градус народной любви к вождю сильно вырос.
Русские тоже ответили подарком на день рождения. В эти дни они начали масштабное наступление в Крыму. Практика немецких врачей увеличивалась с каждым днем. Все реже военные приходили в отпуска, все чаще почтальон приносил в дома страшные извещения о гибели чьего-то брата, мужа или сына. Берлин все больше погружался в хаос паники, но страх приходилось скрывать под дежурными улыбками и хвастливыми речами. Как-никак сам фюрер отмечал день рождения.
Начало мая выдалось еще более угрожающим. Русские отбили Крым. За три дня они захватили важный опорный город Севастополь. Их авиация отчаянно теснила люфтваффе, их флот трепал кригс-марине при всяком удобном случае. Уныние теперь докатилось и да самых высоких кругов. Даже горячие сторонники доктрины Ставки стали понимать, насколько ясно вырисовывается перспектива поражения Германии в войне. В штабах началась очередная перестановка. В плохо скрываемой истерии, фюрер снимал с командных должностей проверенных, закаленных в боях генералов. На их места приходили горячие, сомнительные личности, втайне мечтавшие поживиться богатствами рейха. Если они вообще были, эти богатства.  Лучшего момента, чем наступившее всеобщее замешательство не придумаешь.
Примерно такие мысли штурмбанфюрер СС  Отто Ленц излагал вечером 12 мая 1944 года в своей записке генералу Общевойскового управления Фридриху Ольбрихту. Изначально «Валькирию» хотели осуществить в ноябре. Ленц в записке доказывал, что покушение надо проводить гораздо раньше, в июне или июле. Если наступления русских по всему фронту будут продолжаться, а на это есть весьма веские основания, то к лету напряжение достигнет наивысшей точки. И тогда они нанесут по рейху удар изнутри. Подрубленный еще и снаружи, он обязан будет рухнуть.
В тот  момент, когда Ленц заканчивал свой рапорт, в дверь его квартиры позвонили. Он покосился на часы, показывавшие половину восьмого вечера.  «Кого, интересно, принесло на ночь глядя?», вздохнул про себя Ленц и пошел открывать.
Открыв дверь, он чуть не вскрикнул от неожиданности. На пороге стояла Лора. Раскрасневшаяся, растрепанная, да, на улице был сильный ветер, нервно треплющая сбившийся набок шелковый белый шарф, вся дрожащая в слишком еще холодном темно-сером плаще, из-под которого выбивалось серебристое платье. Она напряженно смотрела на него, не говоря ни слова, застыв на месте. Ленц тоже стоял неподвижно и молча смотрел на нее.
-Может, пригласишь войти?- наконец тихо проговорила она, робко на него глядя.
-Откуда ты знаешь, где я живу?
-Ты сам мне однажды показал. Сказал, что где-то в этом районе. А дальше надо было только спросить у дворника.
-Что ж это я тебя держу на лестнице?- спохватился он,- Заходи, конечно, если хочешь.
Она вошла в полутемную переднюю и нерешительно остановилась. Он молча помог ей снять плащ и повесил его на вешалку у стены. Потревоженная внезапными перемещениями хозяина, на своей лежанке проснулась Киса. Лора испуганно вздрогнула, увидев в темном углу два огромных, светящихся, холодно мерцающих глаза.
-У тебя дома водятся привидения?
-Где? А, это кошка. Похоже, ты ее разбудила.
Лора усмехнулась. Кошка в ответ недовольно заурчала, два мерцающих глаза в темноте потухли. Ленц провел женщину в небольшую, но со вкусом обставленную гостиную. Там она уселась на самый край коричневой софы, поджав под себя ноги. Даже освещенная электрическим светом, комната несколько угнетала сумраком. Тяжелые темно-коричневые шторы с черным кружевом заслоняли белый тюль окна, стеклянный, черного зеркала, столик был завален кучей каких-то бумаг. Сам хозяин стоял на пороге комнаты, скрестив на груди руки и ждал, пока она заговорит.
-Ты наверно хочешь знать, что я здесь делаю?- он кивнул. – Я пришла сюда, бросив сына на попечение старухи, которую он терпеть не может, пришла сюда, потому что ничего больше не понимаю. Со мною что-то происходит, и я бессильна перед этим. Я знаю, что после того разговора ты должен меня ненавидеть, я знаю и чувствую, что сейчас выгляжу глупо, смешно и нелепо. Но мне нужно было тебя увидеть. Пойми меня, мне нужно разобраться.- она говорила тихим быстрым голосом, почти шепотом, не встречая никакого ответа или сопротивления,- я совсем запуталась. Все так переменилось. Я ждала Герберта и вдруг встретила тебя, думала о муже – и сижу сейчас в твоей квартире, сгибаясь под жутким холодом твоего взгляда. Я думала, что жила правильно, а все выходит совсем иначе. Я, я не знаю, что мне делать. Собираясь к тебе, я перебрала все платья, которые у меня были, я порвала их половину, потому что мне казалось, что они тебе не понравятся. Я трижды звонила в разные двери и трижды ошибалась адресом. Меня все тянуло повернуться и бежать, бежать отсюда, но на полдороге я останавливалась и брела сквозь ветер обратно. Я так хотела взглянуть тебе в глаза и попросить прощения за те обидные слова, что наговорила тогда в парке, а теперь я смотрю в них, и мне опять становится страшно. Отто, я боюсь. Боюсь и тебя, и себя, и того, что может случиться со всеми нами, я во власти каких-то кошмаров. У меня сейчас начнется истерика,- она уже почти что плакала и стонала звенящим от слез голосом,- извини, что приходится терпеть меня здесь и видеть такой.
Не в силах сдержать ей самой непонятные слезы, она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Секунду Ленц смотрел на нее со странным выражением. Он за один миг  вспомнил вечер после гимназических экзаменов в родном Штральзунде, их первый и единственный поцелуй и ее хлесткую, как удар кнута, пощечину. Он вспомнил, как смотрел на них с Гербертом в Грайфсвальде, как они смеялись и целовались, и гонялись друг за другом, и сжимали друг друга в полудетских объятьях. Он вспомнил, как хотел, чтобы она вместе с ним служила рейху, вспомнил, как клялся отомстить ей за то, что она предпочла другого, как клялся истязать ее и смеяться над ней. Сегодня она в его власти, он может делать с ней все, что захочет, и никто ему не помешает. Старый демон вновь на секунду проснулся в Ленце. Но в то же мгновение перед ним пронеслось воспоминание об их прогулках в берлинском парке, о том, как весело им было. Он как бы вновь увидел перед собой маленького мальчика, так похожего на Лору, услышал тонкий детский голосок. И этот тонкий голос будто прогнал все ветхие страхи прошлого. Ленц, так долго рвавшийся между местью и страстью, вдруг понял, что не может причинить сидящей перед ним женщине абсолютно никакого вреда. Он просто не имеет права ее обижать, ведь она доверилась ему, пришла одна в чужую, незнакомую квартиру. Ему хватило секунды, чтобы осмыслить это. Он быстро подошел к ней и сел рядом на софу.
-Хорошая моя, Лора, успокойся, тише, тише,- он прижал ее к себе и стал гладить ее растрепанные темно-русые короткие волосы,- Успокойся, почему ты плачешь?- Он заставил ее поднять голову и посмотреть на него заплаканными серыми глазами- Ну что такого случилось, чтобы плакать? С чего ты взяла, что я возненавижу тебя после той встречи? Мне было больно от многих слов в жизни, на какие-то из них я даже ответил. Но, слышишь меня, все, что ты скажешь мне, я сочту сладким нектаром. Ты никогда не делала мне больно, и никогда не желала мне зла.- Ленц в самом деле забыл обо всем на свете и не хотел больше вспоминать. – Ты правильно сделала, что пришла сюда, потому что на следующий день я бы ворвался домой к тебе, моя Лора. Я бы напугал  Георга до смерти, но нашел бы тебя. Потому что я тоже не могу не думать о тебе. Я пытался убежать от тебя, уйти куда угодно – в работу, в партию, на фронт. Но повсюду была ты. Ты мне нужна, милая, упрямая, хорошая Лора, ты мне нужна также как я тебе и еще сильнее. Ты говоришь, что выглядишь смешно. Посмотри на меня, как же смешон сейчас я, который в жизни не говорил таких высокопарных и громких слов. И впервые смех меня не пугает и не бесит, по-настоящему.
Она улыбнулась, глядя в его глубокие, как ночное небо, огромные черные глаза. В них она прочла ту же страстную тоску, как тогда, в далекий весенний вечер в ее родном саду. Только теперь она знала, что такая же тоска полыхает и в ее влажных от радости и слез глазах.
Он поцеловал ее, второй раз в жизни. Поцеловал не как мальчик когда-то, но как мужчина. Сильно, жестко, требовательно. Он развернул ее к себе, он сжал ее в тиски, как куклу, его пальцы впились ей в волосы, его губы плотно прижимались к ее губам. Она была игрушкой, куклой в жестких и уверенных руках. И она чувствовала, что ей это нравится. Ей нравилось быть подхваченной мощным диким ветром истинной жестокой страсти и нестись на его упругих крыльях и отдаваться без остатка. Она запрокинула голову, его пальцы обхватили ее тонкую шею и сдавили ее. Он увлекал ее за собой, все выше и выше в неизвестность, и она покорно следовала за ним. В каком-то полусне она помнила остальное:  как они быстро освободились от одежды, как он нес ее в темную спальню, горячие и требовательные ласки. Ее больше не существовало. Она утонула, она задохнулась, она растворилась в бешеном ритме вихря, унесшего ее прочь, прочь из холодного опостылевшего мира, прочь из всех страданий. Она провалилась в бездну. Но это  был рай.
11.
Когда она воскресла, то обнаружила себя лежащей на постели в спальне Ленца. В окно сквозь тучи пробивался тонкий луч лунного света. Тогда комната наполнялась странным зеленоватым свечением. В следующий миг ночное светило вновь скрывалось за облаками и все погружалось во тьму. Ее голова покоилась на его плече. Он тоже  не спал, она поняла это по неровному дыханию. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в молочно-бледный в лунном свете потолок комнаты.  Она долго смотрела на него из-под полуопущенных длинных ресниц. В ее душу снизошло странное спокойствие. Она вдруг поняла, что зря боролась сама с собой, поняла, что, похоже, любила Ленца всю жизнь, с самого детства, любила, не зная и не понимая этого. Но призрак мертвого окровавленного Герберта неотвязно стоял перед ней.
-Прости меня, Отто,- прошептала она.
-За что?
-Я вломилась к тебе без стука. Потом все, что случилось. Как какой-то сон. Как я могла- у меня же муж и ребенок от него? Я предала его, Отто. Я предаю и тебя, тебе же наверняка больно слышать эти глупые речи.
Ленц в ответ тихо засмеялся.
-Глупая, сколько же можно убегать от очевидного? Ты же любишь меня, глупышка, любишь, ну скажи. Когда она смеясь прошептала ему это на ухо, он продолжил:
-Ты никого не предала и не предаешь, поверь мне. Твой Герберт погиб. Его больше никогда не будет. А ты не должна ложиться в гроб вместе с ним. Ты же жива, ты видишь, как светит луна и как встает утром солнце.  Ты живешь, ты радуешься, глядя на своего ребенка, и он любит тебя – что же ты предала?  Разве для того, чтобы все считали тебя верной женой, чтящей память мужа, надо запереться от мира и в одиночестве предаваться рыданиям? Все в порядке, Лора, тебе не в чем себя винить. Все так, как и должно быть. Мертвым – память, живым – жизнь. А если ты кого-то боишься, так скажи мне. Я убью каждого, кто приблизится к тебе.
-Я такая трусливая, Отто, я боюсь всего на свете. Даже тебя.
-Это потому что я эсэсовец?- спросил он резким тоном.
-Не знаю. Я уже никому не верю. Все вы, все эти ваши люди, весь этот национал-социализм. Повсюду. И никуда не убежишь. И все эти гестаповцы следят за каждым шагом и так нагло смотрят, что хуже смерти. И становится кисло во рту от безнадежности. Нас всех будто загнали в огромный концлагерь. Тебе наверно больно это слышать, но,- ее голос сорвался на шепот,- но после того, что они со мной сделали, я, я не могу иначе.
-Что с тобой случилось? Расскажи мне. Пожалуйста.
-Я еще никому не говорила. Даже муж толком не знал. Просто в 1937 году отряд СС прибыл в Штральзунд. Мой папа,- она содрогнулась всем телом и еще теснее прижалась к Ленцу,- мой отец что-то сказал о них своим друзьям. Он осуждал режим и не боялся его. А кто-то из друзей донес гаумптштамфюреру отряда. Эсэсовцы ночью пришли в дом, обыскали все, а потом…,- она собралась с духом и докончила,- а потом их главарь вывел во двор маму и папу и застрелил их. Говоря эти слова, она почти кричала тонким, надломленным голосом.- Понимаешь, застрелил. Просто так. Непонятно за что. За пару опрометчивых фраз. Меня тогда не было в Штральзунде, я узнала обо всем только через неделю. Я даже на их похоронах не была. Как это- не проводить маму и папу? Господи, да кто я после этого? Я, я, давшая  себе клятву ненавидеть Гитлера и СС …
-… ты в одной постели с эсэсовцем.- докончил за нее Ленц. Она медленно и опасливо кивнула. – Да, я прекрасно тебя понимаю, ты не представляешь, насколько. Ты наверно ругаешь себя последними словами, называешь себя продажной тварью, шлюхой, которая легла под режим?- Лора опускала голову все ниже, мечтая зарыться в подушку или провалиться сквозь землю.
- А знаешь, почему я так легко могу прочесть твои мысли?- он проговорил, не дожидаясь ответа,- Потому, что это и мои мысли тоже. Я мог бы сейчас, как верная эсэсовская тварь, позвонить в гестапо, в РСХА, да кому угодно- позвонить и сказать, что у меня в постели враг народа. Но я этого не делаю и не сделаю. Смешно, да? Смешно, что никто так не ненавидит СС и Гитлера, как их самый верный слуга. Тебе не в чем себя винить, это не ты предала самое лучшее, что в тебе было. Это не ты добровольно продала свою душу в рукотворный ад. Это не ты пустила свою Родину под откос. Это все мое.
-Кто ты, Отто?- она смотрела на него и не могла узнать. Ее серые глаза встретились с его черными и утонули друг в друге.
-Кто я?- повторил он- Я сам хотел бы это знать. Я глупец, Лора. Потребовалось четырнадцать лет, чтобы это понять. Знаешь, зачем я вступил в НСДАП? Мне было восемнадцать лет, я считал, что моя жизнь кончена, ведь почти половину ее я провел в одиночестве и унижениях. Меня и мою мать мог пнуть ногой любой – от богатого бюргера, до толпы одноклассников. И тут, надо же, как вовремя, я узнал, что существует эта партия. Партия тех, кто не хочет быть отбросом общества, кто хочет быть полноправными людьми. Так они себя именовали. Нашлись добрые люди, дали мне манифест нацизма – книгу Гитлера «Майн Кампф». Это сейчас она мозолит глаза в витрине каждого магазина, а тогда это была тщательно оберегаемая редкость. Я прочел там историю, которую полностью перенес на себя. Я пытался в одиночку бороться за свои права в жизни, и тут мне эти права протягивали на блюдечке с голубой каймой.- он говорил, все более накаляясь, с нескрываемой иронией и саркастической усмешкой.
-Каким же, интересно, надо было быть идиотом, каких придумать себе унижений и оскорблений, чтобы без раздумий броситься, очертя голову, в омут? Какие могут быть унижения в обычном классе? Спустя годы казавшаяся вечной злоба и ненависть выеденного яйца не стоит. Только зря отравил себе жизнь химерами и призраками.  У меня было, видимо, слишком богатое воображение, доверчивая душа, только прикрываясь внешней холодностью и недоверием, настойчиво искала выхода из своих вопросов и заблуждений. И вдруг вот он, выход, только протяни руку! - Лора не отвечала ему, да он и не просил ответа,- А нацизм хорошо умеет морочить головы фанатикам. Я с радостью пошел туда. На первых многотысячных парадах в Мюнхене я в первых рядах рукоплескал речам фюрера. Мне казалось, что он никогда не ошибается и обязательно приведет нас к счастью. Я держал в руке штандарт партии с имперским орлом и свастикой на древке и огромным буквами NSDAP на полотнище. Я был влюблен в фюрера и во всем ему подражал.
В 1934 году, по случаю прихода фюрера к власти, меня и еще сотню таких же, как я досрочно принимали в ряды СС. Мы не спали всю ночь, с нетерпением ждали, когда наконец, сможем носить эффектную черную форму со стилизованными рунами СС на воротнике и серебряными шевронами. Нацизм щедр на дешевые эффекты. Нас принимали в кафедральном соборе Мюнхена, из которого повыгоняли всех священников. Высокие стены, башни, уходящие под небеса, орган, играющий гимн рейха и гимн войск СС, громадная толпа народу – что еще надо было для слепой веры? Вот только тогда же, в 1934, вся моя вера  кончилась.
-Почему?
-Почему? В 1934 наш новоявленный канцлер решил произвести чистку в рядах своих верных слуг. Нам сказали, что мюнхенские отряды СА замышляют заговор против великого вождя. Нас привезли к штабу СА. Там вовсю кипела схватка. И мы, очертя головы, бросились в нее. Нам приказали убивать. Убивать людей, которых ты первый раз видишь, убивать тех, кто ничего тебе не сделал, кто не виновен ни в чем. Но что мы? Наш Гитлер приказал и мы выполнили приказ. Там, в СА, был мой друг, еще с университета,- голос Ленца слегка дрогнул,- Курт Вайфер. В ту ночь мы оказались по разные стороны барьера. Мне приказали стрелять, и я выстрелил в друга. Грохот, крики, проклятия, пули, блещущие, как молнии в темноте. Он упал на мостовую, обливаясь кровью, а я стоял, замерев от ужаса, и смотрел на него. И даже подойти не мог – это нарушало приказ. Понимаешь, я убил собственного друга! Который мне ничего дурного не сделал. Неужели нацизм велит убивать? Велит, еще как. Эрнст Рэм и штурмовики СА убедились в этом на своей шкуре. Даже зовет убивать не столько сама идеология, которую многие не понимали, сколько низменная, первобытная жажда крови, которую она пробуждает. Это учение безнаказанности. Ты можешь спокойно убивать – это благо для фюрера и Германии.  Как можно в такое верить? Как можно было обмануть миллионы людей? Только опьянив их кровью. Человек- такое же животное, как все остальные. Он не остановится, чтобы убить. Гитлер умело сыграл на эмоциях толпы, и она возвела его на трон.
-А потом я оглянулся вокруг и увидел, во что превратилась Германия за короткое время. В Рейх- в могучую и кровавую империю зла, империю коричневой чумы.  Что мы сами сделали с нашей страной, не сделал бы ни один в мире завоеватель.  Мы создали сеть лагерей смерти, мы нацепили желтые звезды на евреев и загнали их в гетто. Мы воздвигли культ черного солнца – культ свастики. И все это во имя крови, опьянившей людей. Мы превратили себя в чудовищ. Знаешь, я даже немного завидую твоему Герберту.
- Завидуешь? Почему? Потому, что он умер?
-Да, он умер и не видит всех этих ужасов, которые мы с собой сотворили. Сколько раз я сам мечтал о смерти, сколько раз искал ее. Но, как робкая девушка, она отказывалась выйти навстречу. Я хотел убежать от сознания того, что моя страна мертва. Я попросился на Восточный фронт, в Россию. И увидел там то же самое. Наши солдаты делают с русскими то же самое. Это как замкнутый круг – как ни крути все одно. Я хоронил замерзших товарищей в окопах под Москвой,  я расстреливал русских в Севастополе, мои солдаты утонули в Днепре под ливнем пуль. Какая глупость! Столько глупых, бессмысленных смертей ради удовлетворения безумной фантазии одного маньяка. И мне не в чем упрекнуть русских. Мы пришли уничтожить их, как уничтожили себя и мы теперь расплачиваемся за это. Они правы, во всем правы. Кровь погнала нас на восток, и в конце концов всю нашу землю, всю нашу Германию утопят в крови. Каково сознавать, что ты виноват во всем этом, наряду со всеми? Хотя что мне до всех.  В Белоруссии, летом 1941, в одной деревушке нам оказали сопротивление. Мой командир вытащил из толпы местных жителей какого-то ребенка и приказал его повесить на березе,- Лора тихо ахнула,- повесить для острастки других. И я повесил. Что толку пытаться оправдаться тем, что я выполнял приказ! Я все время выполнял приказы. Приказы фюрера, который был в сердце каждого из нас. Этим я утешал себя, когда тащил того ребенка, мальчишку, не старше твоего Георга, на виселицу, а его мать ползла следом и цеплялась за мою шинель. За вот эту черную эсэсовскую шинель,- он в бессильном бешенстве ткнул пальцем в темноту, где на спинке стула висела его шинель, стелясь по полу. – она цеплялась и плакала, а я выхватил пистолет и застрелил ее, чтобы она не путалась под ногами! Так же, как  другие эсэсовцы застрелили твоих родителей, Лора. Это не смоешь приказом. Представь себе как просыпаться каждую ночь и понимать, что все, что ты делал в жизни было ужасным преступлением, что ты недостоин даже зваться тварью и убийцей – ты хуже! И теперь я встречаю тебя и думаю, вдруг я еще не совсем изверг, вдруг судьба сжалилась надо мной?  Но нет, ты стыдишься любить эсэсовца, ты боишься меня и ненавидишь после того, как я рассказал тебе все. Не только эсэсовец, но и трус. Трус – потому что побоялся отбить тебя у соперника, побоялся застрелиться после гибели Курта, побоялся сдохнуть после гибели того ребенка и его матери. Я даже перебежать к русским побоялся, побоялся стать предателем, хотя давно уже им был. Каково, а? Даже предать не могу. Потому что, несмотря на то, во что превратилась Германия, я все-таки родился здесь. Я все-таки люблю эту страну, сам не зная за что. Наверно, за то, что здесь живешь ты. И все-таки я присягал не нацизму, а Германии. И я не мог ее оставить. Глупец!
-Теперь, Лора, ты знаешь обо мне все. Тебе действительно будет лучше уйти. Я слишком много боли причинил и могу причинить тебе и Георгу. Я зря думал, что могу еще на что-то надеяться. Уходи, пожалуйста.
-Неужели ты и мне не веришь, Отто?- спросила Лора, обнимая Ленца за шею.-  Тебе не удастся меня прогнать, нет.  Я сама решилась прийти к тебе, я отдалась тебе и просто так я не уйду. Это мой выбор. Ты слишком сильно любил свою партию, вот почему ты так ее ненавидишь. Ведь ненавидеть по-настоящему можно только то, что раньше очень любил. Я не знаю, простишь ли ты себя когда-нибудь, я не знаю, простят ли тебя люди и Высший суд, но я прощаю тебе все. Мне не в чем тебя обвинить. Я никого так не понимала, как тебя. А понять – значит простить все. Мой милый, мой хороший, поверь мне, все будет хорошо. Я тебя не предам, доверься мне. Уже даже доверился – ведь такие вещи врагу не рассказывают.  Я пойду за тобой куда угодно, только позволь мне. Мы разделим все беды вместе. А прогнать ты меня не сможешь.
Ленц повернулся к ней и крепко обнял. Ее каштановые и его черные волосы сплелись накрепко между собой. Она чувствовала, что он плачет, уткнувшись ей в плечо, но она плакала и сама. И эти слезы тоже смешивались вместе. Так они и встретили рассвет, прижавшись друг к другу и глядя друг другу в глаза.
12.
Начало июня выдалось жарким. В РСХА открыли все окна, в кабинетах стоял жуткий сквозняк. Эсэсовцы, слонявшиеся по бесконечным белым коридорам Управления, проклинали свою элитную черную форму, благодаря которой враги видели их за милю, и, кстати, вместо того, чтобы пугаться, спокойно расстреливали из снайперских винтовок. Теперь на черное тяжелое сукно нещадно палило берлинское солнце и даже пункты холодной воды на каждом этаже успокоения ни приносили.
Адъютант штандартенфюрера Фриц принес своему хозяину толстую серую папку. Пауль Блок привычно нацепил на нос дорогие очки и, близоруко щурясь, начал всматриваться в бумаги и документы, подготовленные слугой по его приказу. Это было досье, компромат на штурмбанфюрера СС Отто Ленца. И бумаг здесь скопилось слишком уж много.
«Отто Герман Ленц,  1912 года рождения, член партии НСДАП с 1930 года…» Дальше шел обычный послужной список боевого офицера и преданного рейху эсэсовца, но Блок все время чуял в бумагах какой-то подвох. Уж больно гладко все здесь было. И тем резче выступали промахи Ленца в его карьере. А промахи были и немалые.
« В 1934 досрочно принят в ряды СС. Зарекомендовал себя как исполнительный офицер, четко подчиняющийся любым приказаниям. В 1941, по личной просьбе, направлен на Восточный фронт. Командовал разведротой СС под Москвой. Показал себя жестким командиром, безукоризненно добывающим верную и необходимую для рейха информацию. Собственноручно несколько раз приводил с русских позиций завербованных или схваченных русских солдат. После допроса лично их расстреливал. В зимних операциях под Москвой рота понесла большие потери, была расформирована. Командир за верную и доблестную службу был награжден Железным крестом 2-ого класса. По ранению получил недельный отпуск.»
Да, вроде бы все идеально. Сам попросился на фронт, в самое пекло, под Москву. Зарекомендовал себя хорошим разведчиком. Но ведь полегла вся рота. А он остался живой и еще и награду заработал. И зачем было расстреливать русских пленных. Можно было сделать их приманкой, или отправить сюда, в РСХА, здесь бы из них сделали игрушку пропаганды. Похоже, будто он заметал следы, как лисица. Вот только какие следы?  Нет, ну нельзя предположить, что он намеренно вывел свою роту под русский заградительный огонь. А вдруг?
«В 1943 по причине острой нехватки командного состава был поставлен на дивизию СС. Повышен в звании до штурмбанфюрера. В высшей степени исполнительный, жесткий подчиненный. С успехом может выполнить любое задание. При обороне Восточного вала дивизия почти полностью уничтожена. В настоящее время Ленц находится в Берлине, на своей квартире по адресу Фольксгартен, 97,  шестой этаж, 144 дверь.  В нежелательном для офицера рейха окружении не замечался. Неоднократно был зафиксирован агентами с некоей Л. Шмидт, вдовой одного из асов люфтваффе, в девичестве фройляйн Эрлих . Несколько раз она поднималась к нему на квартиру и покидала ее рано утром. Также был несколько раз замечен в обществе офицеров вермахта, в частности подполковника Клауса фон Штауффенберга, отличного подчиненного и верного слуги рейха. »
Ну да, думал про себя Блок, сделать своей любовницей вдову немецкого аса – это конечно не преступление.  А вот почему на Днепре у него полегла вся дивизия, отборная элитная дивизия, а он опять жив? Извините, чем же объясняется такое сверхъестественное везение? Неужели он знал, когда русские начнут наступление и вывел под бомбы солдат, а сам сбежал в кусты? Нет, слишком неправдоподобно. Бывает, конечно, что в бесконечных атаках русские убивают по 11 тысяч солдат вермахта в день, особенно теперь, когда стратегическая инициатива в их руках. Да, отборные эсэсовцы остались  в темной ноябрьской воде Днепра, а их доблестный командир крутит в Берлине шашни с какой-то вдовой. Шмидт… Он где-то уже слышал эту фамилию. А в девичестве Эрлих. Не дочка ли она тех Эрлихов, которых он собственноручно репрессировал в 1934 за подстрекательство к мятежу? Он думал, что выжег тогда эту семью. Значит, нет. Ну, если к Ленцу не придерешься в карьерных делах, разве только упрекнешь в излишней горячности, то в любовных…. Крутить с вдовой аса – это приемлемо,  хотя и аморально, а вот, если она дочь врагов рейха… Тут можно и покопаться.
Блок вспомнил, как впервые встретил Ленца в Грайфсвальде в 1930 году. Как тот, напившись после отчисления из университета, набрел на один из первых митингов партии в той северной глуши. Как же легко было сделать его верным псом рейха! И потом, когда Ленц сумел окончить химический факультет Мюнхенского университета, он, Блок, был рядом. Там, в университете, членство в НСДАП считалось высшей привилегией, потому-то Ленц так легко и пробился туда. Ну а потом началась полная обработка. Было интересно узнать, сможет ли Ленц поднять руку на друга. 1934 год и ночь, позже названная в газетах «ночью длинных ножей», доказали и это.
Блок прикрыл глаза и заурчал, как сытая пантера.  Да он и был пантерой, этот цербер рейха, безукоризненно прилизанный на гитлеровский пробор, матерый офицер, который, ни минуты не колеблясь, расстрелял в незабвенном яблоневом саду беззащитных мужчину, женщину и девушку за пару необдуманных слов. Блок был сыном нацизма, он не мыслил жизни без рейха и партии. Партия сделала его своей ищейкой и Блок выполнит ее заветы! Ленц никогда не был его другом, он был, скорее, экспериментом. Блок тогда впервые понял, как чутко может отозваться человеческая душа на любое слово, как здорово играть на такой скрипке. Ему стало интересно, насколько можно извратить человека, превратить его в винтик огромной машины для убийств, в которую была превращена когда-то уважаемая всеми народами Германия. Он создал Ленца. И в любой момент он его и уничтожит. Это же так просто.
Буквально в тот же миг в тишине черного штофа кабинета раздался резкий звонок телефона.
-Да?- Блок раздраженно поднял трубку. Он терпеть не мог, когда его отрывали от дела.
-Штандартенфюрер, это вы? Говорит Отто Ленц.
Да ну? Ты-то мне и нужен. Блок напрягся, как змея, подстерегающая ничего не подозревающую жертву.
-Пауль, зачем вы навесили на меня такую громоздкую слежку? Двух ваших агентов видно за милю, сколько бы они не переодевались. Зачем вам это?
-А с чего вы взяли, Отто, что следят за вами?
-А за кем же? Вчера мой шофер полчаса пытался оторваться от хвоста, прицепившегося к моей машине, хотя меня там даже не было. Сегодня под моими окнами битый час слонялся какой-то длинный парень и пытался узреть какую-то крамолу. Пауль, зачем вы устраиваете мне очередную дружескую проверку? Я проходил такие десятки раз, что еще из меня можно вытащить?
-Не волнуйтесь, Отто, никто никаких проверок вам не устраивал,- Блок вдохновенно лгал в трубку,- Просто свыше снова поступил приказ просмотреть всех офицеров охранных отрядов.
-Ясно. Слушайте, Пауль, когда мне придет приказ о новой отправке на фронт? Сколько можно заставлять военного человека торчать в городе?
-Терпение, друг мой, терпение. Вы входите в элиту наших командиров. Разве можно рисковать подобными людьми. Поверьте мне, вас отправят в скором времени на оккупированные территории. Там участились волнения.
Да никуда я тебя не отпущу, голубчик,- сладко думал Блок. Ты будешь сидеть в Берлине столько, сколько мне будет надо, и слежка за тобой продолжится. Уж больно ты идеален. Так что посиди на коротком поводке. Может ты и безупречен, но, как говорится: доверяй, но проверяй. Он улыбнулся, довольный    шуткой.
Ленц, со своей стороны, тоже прекрасно все понял. Слух про оккупированные территории должен был его разозлить. Как же, его – в недалеком прошлом командира дивизии ваффен- СС, отправят стращать взбунтовавшихся русских. Да никогда. Ленц был солдатом, а не любителем легкой крови. Он терпеть не мог свои поездки по концлагерям  для местного населения и трудовым лагерям для военнопленных. Его оторопь брала при виде истощенных до последней возможности людей. Им бросали еду, и они набрасывались на нее и рвали руками сырое мясо и грязную похлебку, и кусались гнилыми зубами, как осатаневшие собаки. Зачем нужно было доводить людей до такой крайности, когда даже само несчастье вызывает скорее отвращение, чем сочувствие? Не лучше ли убить сразу, чем так мучить? Сам того не зная, Ленц вполне сходился в мыслях с бывшим мертвым соперником – Гербертом Шмидтом. Им обоим осточертела война, хотя один был солдатом вермахта, летчиком люфтваффе, а другой -  опорой рейха, верным слугой СС.

….Лора вечером того же дня сидела на посту дежурного врача. Была ее смена. Шли вторые сутки пребывания здесь, и она от усталости и голода мало что соображала. Ее голова поминутно клонилась вниз, на стол, на кучу бумаг, карт и историй болезней. День выдался душный и жаркий. В больничных коридорах разило медицинским спиртом и потом раненых и врачей. Запыленные, третий день без воды, больничные цветы тоскливо сникли в  пыльных горшках. Девятый час вечера. Скука.. И никуда нельзя отлучаться с поста, вдруг привезут очередного больного или раненого. И ни одной сестры милосердия не видно. Не иначе все сидят в сестринской и слушают радио или старый больничный патефон. А она торчит здесь.
Из полусонного состояния ее вывел стук чугунных кулаков в дверь.  В больничный холл вломилось человек пять солдат в столь грозной для берлинских мирных граждан черной форме войск СС.
-Вы дежурный врач?- грубым, пропитым голосом, спросил один, видимо предводитель отряда.
-Я,- стараясь говорить спокойно, ответила Лора. Ее взбесило внезапное появление уже всех доставших солдат. Ну когда кончится этот беспредел? Сколько ей еще терпеть их безнаказанные выходки? От подступившей к горлу обиды она едва не разрыдалась, но сдержала себя.
-Вы Лора Эрлих, теперь Лора Шмидт?
-Да. Что вам от меня угодно?
-Молчите и не вмешивайтесь. – главарь протянул Лоре маленькую смятую бумажку,- Это ордер на ваш обыск и обыск ваших вещей. Отойдите в сторону.
Солдаты принялись выворачивать ящики письменного стола, вытряхивать на пол истории болезней пациентов, путать и топтать ногами температурные листы. Они схватили с вешалки ее плащ и обшарили в нем все карманы, один даже распорол подкладку – вдруг она что-то там прячет? Потом высокий эсэсовец подошел к ней и, приказав стоять тихо, обшарил всю ее одежду. Она едва не грохнулась на месте в обморок от омерзения, от осознания того, что по ее телу шарят грязные, чужие руки и ищут там непонятно что. Она даже шевельнуться не могла от бессильной ярости и бешенства. Не найдя на рабочем месте врача ничего подозрительного, солдат обернулся к ней
-Сойдите вниз, мы посадим вас в машину, и вы привезете нас в свой дом. Там тоже будет произведен обыск.
-Но, но у меня там спящий маленький ребенок, его испугает шум,- сбивчиво говорила насмерть перепуганная Лора.
-Это безразлично,- будничным тоном отозвался тот солдат. Другой и вовсе грубо захохотал:
-Фрау, когда к вам идут мужчины, ребенка стоит отослать к родственникам! Лора поняла, что весь этот невесть откуда свалившийся ей на голову среди ночи отряд пьян и что никто ей не поможет. Как во сне, нервно передергивая плечами от ночного ветра, она в потемках сошла с больничного крыльца, ведомая высоким эсэсовцем, подошла к черной, тускло сверкающей в свете дальнего фонаря и больничных окон машине и села в нее, не произнося ни слова.  Страх, ужас перед неизвестной, но грозной опасностью сжал ей желудок и парализовал мозг.
Ее вытолкнули из машины у ворот дома. Она, еле перебирая ногами, взобралась по лестнице до своей квартиры и открыла дверь. В передней было темно и тихо, Джорджи, конечно, давно спал, а соседка, наверно, ушла вниз к себе. Солдат повернул выключатель и комната озарилась ярким, бьющим в глаза светом.  Сам предводитель, кажется группенфюрер СС, остался на месте, а все остальные разбрелись по квартире. Было слышно как они вытаскивают ящики комода и бросают их на пол,  как вытряхивают ее вещи из всех корзин и углов, отпуская при этом тошнотворные сальные непристойности и оглушительно гогоча при этом, как пролистывают все книги, вытряхивая из них закладки. Лора закрыла глаза и зажала руками уши, чтобы не видеть и не слышать, как пришлые чужаки грубо ломают и обыскивают все, что ей дорого. С легким шорохом со стены сорвалась одна из фотографий в стеклянной рамке и упала на голый пол. Стекло жалобно зазвенело. По щекам женщины потекли слезы полнейшего бессилия. Она выпрямилась и увидела, как один из эсэсовцев наступил вороненым кирзовым сапогом прямо на фотографию Герберта. Стекло ответило громким душераздирающим хрустом. На звуки и шум из своей комнаты прибежал сонный Джорджи. Увидев кучу людей в комнате, залитой ярким чужим светом и мать, бессильно прислонившуюся к стене, а рядом с ней усмехающегося высокого человека, от которого разило перегаром, ребенок не выдержал и заплакал в голос.  Вызывающая наглость и разнузданность этих мародеров могла свести с ума кого угодно. Лора прижала ребенка к себе и с нескрываемой ненавистью взглянула на эсэсовца.
-Что смотрите, как цепная собака, фрау?- огрызнулся тот.- Будто одну тебя подняли среди ночи и послали на обыск. Нечего было наводить на себя подозрения.
-Но что я вам сделала? Зачем все это?
Тот внезапно взбесился, схватил ее за руку так, что проступили черные пятна и грубо крикнул:
-Ты – отродье предателей рейха. Твои папаша с мамашей поносили великого фюрера. Думаешь, все об этом забыли? Думаешь, спокойно тебя терпят. Недолго тебе здесь торчать. Рейхсминистр не любит выродков контры у себя под боком. Сегодня ничего не нашли, но завтра найдем обязательно! И выкормыша твоего заберем с собой.
Он развернулся и вышел, гулко хлопнув дверью. Солдаты потянулись за ним. Лора поняла, что спокойная жизнь кончилась. Внутри нее все помутилось, она внезапно вскочила с колен и помчалась в уборную, зажимая рот ладонью. Там ее долго рвало, а сын, стоя за дверью продолжал тихо всхлипывать и это ужасно кромсало нервы.  Вся бледная и измученная, выйдя из уборной, она едва сдержалась, чтобы не отвесить ребенку первую в жизни звонкую оплеуху. Но остановилась, мальчик ни в чем не виноват, он устал и напуган не меньше ее, потому и плачет.
Квартира больше походила на разоренное  поле брани. Повсюду валялись бумаги,   листки отрывного календаря, белье, одежда, надорванные и порванные сапогами фотографии, осколки стекла. Даже цветок, стоявший на подоконнике, был свергнут вниз бездушной рукой, и лежал теперь, завалив ковер землей. Став на пороге разоренной гостиной, Лора бессильно сползла по стене. Что делать? Убираться в квартире и наводить другой порядок бесполезно. Вся уверенность женщины в завтрашнем дне рухнула. Они могут прийти в любой момент. Ее снова сильно тошнило, но в уборную она не пошла, можно терпеть. Шатаясь от внезапной слабости, Лора привстала и потянулась к трубке телефона. Она набрала тот единственный известный ей номер, по которому могла прийти помощь. Слушая далекие нудные бесконечные гудки в горячей от напряжения трубке и всхлипывания ребенка, все еще стоявшего сзади, окончательно сбившаяся с пути Лора шептала про себя только одно слово
-Скорее, скорее, скорее…
13.
-Боже мой, как же душно,- проговорил тучный Ольбрихт, обмахиваясь шелковым платком,- Никогда еще в Берлине не было такого жаркого июня.
-Еще сглазите, Фридрих,- отозвался Людвиг Бек, бывший начальник сухопутного штаба вермахта, сидевший напротив генерала Ольбрихта. – Говорят со второй половины месяца пойдут дожди.
-Нет, Людвиг, просто наш друг Отто решил зажарить нас заживо, выбрав в качестве конспиративного места сбора самый ужасный берлинский отель с номером без кондиционера.
-Да ладно вам, генерал,- отмахнулся от Ольбрихта Ленц, несмотря на жару не расставшийся с кожаной черной шинелью СС.- Зато отель «Берхтесгаденер Хоф» вне подозрения у моего ведомства. Здесь нам никто не помешает.
-Господа, пора приступить к делу,- раздался недовольный голос Штауффенберга. Сухопарый Бек показательно возвел глаза к небу, указывая на зануду- подполковника. Кто-то из заговорщиков невольно усмехнулся. Ленц, по привычке отнесший проявление веселости на свой счет, обвел собравшихся мрачным взглядом. Штауффенберг вышел на середину комнаты.
-Господа, я и Ленц созвали вас сюда сегодня не для пустых разговоров.  Во-первых, должен сообщить, что личным указом фюрера я сегодня назначен начальником штаба армии резерва. Теперь резиденция на Бендлерштрассе, то есть Бендлерблок  принадлежит мне..
-Вас надо поздравить, Клаус?- спросил Ольбрихт елейно-ядовитым голосом. – Нам в ладоши захлопать? Мы и так слишком долго закрываем глаза на зверства таких вот начальников на фронте.
-Да еще и сами вынуждены осуществлять такие бесчеловечные действия,- пробурчал про себя Ленц.
-Подождите, господа. В этом назначении есть не только минусы. Теперь я могу присутствовать на военных совещаниях как в ставке Гитлера «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, так и в резиденции Бергхоф под Берхтесгаденом. Это значит, что я получил возможность близко подобраться к фюреру.  Хотя мои религиозные соображения,- Штауффенберг посмотрел на собравшихся, ожидая усмешки, но никто даже не пошевельнулся,- по-прежнему удерживают меня от участия в убийстве, тем не менее устранить змею будет правильным делом.
-Покушение должно произойти любой ценой , даже если мы потерпим неудачу — надо действовать. Ведь практическая сторона дела уже ничего не значит; дело только в том, что германское сопротивление пошло на решительный шаг перед глазами мира и истории. По сравнению с этим все остальное значения не имеет,- эхом отозвался Бек.
-Вернее, германское сопротивление наконец-то решило отбросить пересуды и начать действовать,- добавил Ленц.- Могу от себя кое-что прибавить к сообщению Клауса. Мне и моим агентам удалось наладить связь с командующим оккупационными войсками во Франции генералом Штюльпнагелем. Он согласился после убийства Гитлера взять власть во Франции в свои руки и начать переговоры с союзниками. Таким образом, у нас обеспечен тыл.
-Да, тыл, но до сих пор на фронтах у нас только отдельные разрозненные командиры, не связанные между собой и тем более незнакомые друг с другом. Единой системы заговора как не было, так и нет. Теперь у нас не обеспечен тыл, Ленц, у нас просто добавились две новые пешки – новоиспеченный полковник Штауффенберг и ваш генерал Штюльпнагель. – возразил Бек.
-Полгода назад, Людвиг, я сам горячо убеждал всех и каждого в этой комнате в том, что успех заговора обеспечен только процентов на тридцать из-за нерешительности и непоследовательности наших действий,- проговорил Ленц.- Но теперь уже поздно. Как вы сказали, покушение должно произойти любой ценой, даже если мы пойдем на крайне неподготовленное и рискованное предприятие.
-Не язвите без толку, Отто,- оборвал Ленца Ольбрихт.- это бесполезно. Подготовлено дело или нет,  надо рискнуть. Самое интересное, что все мы, здесь собравшиеся, прекрасно понимаем всю безнадежность плана «Валькирия», но мы настолько повязаны между собой, что отступить одному – значит выдать всех. Господа, приготовьтесь погибнуть во имя свободы Родины!
-В историю рейха, если все удастся, мы войдем, как предатели, но если мы сейчас ничего не сделаем, мы станем предателями в истории всего мира,- глухо сказал Штауффенберг.- Знаете, господа, на кого мы с вами похожи? На японских летчиков, которых те с недавнего времени ставят на вооружение, пытаясь заткнуть дыры в обороне. Как они называются?
-Камикадзе,- отозвался Ленц.
-Да, точно, камикадзе. Те, кто идет на смерть по воле сердца, сознавая разумом всю бессмысленность этого. Господа, посмотрите на нашу Германию. Во что она превратилась? В шабаш нацизма. В Содом безнравственности, бескультурия и насилия. Сегодня, когда я ехал на встречу, я видел лежащий прямо на обочине дороге труп пятнадцатилетней девушки, даже девочки. У нее во лбу была дырка от ножа и целая лужа крови. Солдаты, напившись в ближайшем кабаке, изнасиловали ее и убили. О какой можно говорить дисциплинированной армии- опоре рейха? Какого черта мы живем во всем этом аду и пальцами не шевелим, чтобы это остановить? Какие многим из нас нужны веские основания, чтобы пойти на заговор, если у нас людей убивают среди бела дня на глазах огромной толпы? Мы проиграем, господа, но мы выиграем в глазах всех тех, кто ненавидит Германию. А таких сегодня половина мира. Они, там, за кордоном, поймут, что в стране нацизма плохо живется всем, даже закоренелым нацистам. Они поймут, что  за двенадцать лет существования рейха в Германии еще остались люди, а не осатаневшая толпа зомби. Они поймут, что мы тоже хотели мира, справедливости и покоя для своей страны. И ради этого, ради мирного неба над самым лучшим городом мира, ради мирного восхода солнца над Берлином, ярко-желтого, восходящего солнца, а не черного креста свастики, ради улыбок немецких детей, никогда не видавших ужасов войны- ради всего этого мы с вами пошли на смерть. Представляете, господа? – голос Штауффенберга слегка сбился- представляете? Мирное голубое небо, высокое-высокое над головой, теплый песок, морская волна, набегающая на разгоряченные жарой ноги.  Большие города, блестящие на солнце спины ползущих по широким улицам машин. Рейхстаг, который станет не местом сбора фанатиков фюрера а свободным парламентом. Свободная политическая система,  альтернативные выборы, свобода слова и совести, представляете? Каждый может говорить свободно и свободно выражать свое мнение! И по улицам не маршируют черные ряды эсэсовцев и не плывут жуткие факелы в ночной тишине. И не приезжают и не вламываются солдаты в дом и не рушат там все, и не убивают беззащитных хозяев. Вот, господа, вот для чего стоит бороться. Чтобы много лет спустя тот из нас, кто может быть останется в живых, пришел бы на наши могилы и выпил бы за нас. И тогда мы будем знать, что делали свое дело не напрасно.
Голос Клауса сорвался и умолк. Он, густо покраснев, принялся поправлять черную повязку на ослепшем глазу. Все молчали. Только громко, оглушительно громко в наступившей тишине жужжала большая черная муха, привлеченная освещенным окном номера отеля с сумеречной улицы.
Первым встал со своего места Ленц. Он подошел к Штауффенбергу и крепко пожал тому руку.
-Ты прав, Клаус, ты тысячу раз прав и никто в мире не смог бы выразить наши мысли более точно, чем ты. Мы будем глашатаями рока, господа! Мы покажем союзникам, что в Германии еще есть свободный и вольный народ. Какая разница, победим мы или проиграем? Какая разница, выживем или нет? Что смерть, если перед этим понял смысл жизни! Мы присягали Германии не для того, чтобы убивать невинных. Мы не присягали крови и лживой идеологии. Мы все давали клятву верно служить нашей родной стране, так исполним же ее! Воспряньте духом, друзья! Рейх летит ко всем чертям, война несется к позорному для нас окончанию, фюрер- маньяк и истерик, заведший страну в пропасть. Сегодня только от нас зависит, будет ли Германия свободной. Ваши руки, господа. Идемте за нами, как летчики-камикадзе, что, презирая смерть, летят навстречу огню и не сворачивают с выбранного пути!
Они стояли посреди маленькой комнаты, спина к спине и горящими глазами смотрели на вжавшихся в кресло заговорщиков. В эту минуту они были по-своему величественны, гордые офицеры, не желавшие больше пресмыкаться перед кровожадными плебеями, несчастные романтики, похожие на революционеров прежних времен, готовые на все, чтобы сделать свою страну свободной. Кто они были? Кем они должны были стать для своей страны и для всего мира? Патриотами или предателями? В тот миг их это не волновало. Говоря громкие слова, они не притворялись, ведь иные фразы просто не вместили бы обуревавшее их чувство. Они видели перед собой ясную цель – свобода и счастье Родины, и им были безразличны собственные жизни.
Со своего кресла медленно встал Людвиг Бек. Пожилой, шестидесятичетырехлетний генерал не собирался останавливать тридцатилетних офицеров. В его все еще острых, уже начавших выцветать, глазах стояли крупные слезы. Он подошел и обнял их.
-Глупцы, мы все несчастные глупцы,- шептал он,- но это-то и привлекает. Свобода от нацизма- как это эфемерно, как зябко и неясно. Но это то,  то самое, ради чего стоит жить и стоит умереть. Мы вместе взойдем на наш эшафот, ребята.
Неожиданно у всех слегка хрустнули ребра от медвежьих объятий Фридриха Ольбрихта. Ему было пятьдесят пять лет. О чем думал в тот момент генерал? Наверно, о своем сыне Генрихе, погибшем в неведомой украинской степи и похороненном в безымянной могиле. Ему сейчас было бы двадцать восемь лет. И он наверняка тоже стоял бы сейчас здесь, в душном номере берлинского отеля, в единственном светлом пятне, со всех сторон окруженном прохладными и темными летними сумерками. Теперь отец должен был занять место сына. И он это сделает.
….Ленц гнал машину по ночному Берлину. Темное небо перемежалось вспышками и всполохами рекламных щитов, подсвеченных театральных афиш, освещенных витрин магазинов и ресторанов. Город никогда не спал, он жил своей жизнью с ее рождениями, смертями, торговлей и разорением, свадьбами и разводами, он просто жил, не обращая внимания на режимы, сменявшие друг друга, на внутрипартийные войны и прочую мышиную возню. Он был одет в военную форму: кое-где прямо на улицах стояли противотанковые ежи, где-то были выбиты окна, а где-то намалеваны фальшивые здания. Над городом, как и над всей страной висела война. Город жил в ожидании бомбежек, но не боялся их. Он знал, что все равно залечит раны и восстанет из пепла. Была бы Германия – будет и Берлин. Германия без нацизма. Эта светлая мечта увидеть свою страну свободной тепло грела усталую душу Ленца. Она успокаивала эту душу, расколотую на части многими грехами и заблуждениями, изрезанную многими ошибками и смертями, искалеченную и так жаждущую покоя. Но покоя не может быть в нашей жизни, покой обретается только в могиле, и измученная душа Ленца снова и снова должна была воскресать и нестись куда-то дальше, в ночь.
Он открыл свою дверь, не раздеваясь, добрался до софы и рухнул на нее, чувствуя себя совершенно опустошенным. Только теперь он услышал резкий звонок телефона. Телефон звонил уже очень давно, он надрывался и разрывался, стремясь донести до человека что-то очень важное. И человек встал и взял трубку.
-Да?
-Отто? Это ты? Слава Богу,- это был голос Лоры. Бесконечно усталый, испуганный, надорванный до шепота голос Лоры.- Приезжай, Отто. Скорее. Пожалуйста.
Наконец-то дозвонившись, Лора почти уронила трубку на стол мимо телефона. Теперь она знала, что все будет в порядке. Потому что теперь, где-то на другом конце Берлина, сквозь темноту холодной летней ночи, по пустым улицам несется  что есть силы черная машина, рассеивая ярким светом фар темноту. Она знала теперь, что где-то там напряженно вглядываются в сплошную ночь холодные уверенные любимые черные глаза. Глаза Отто Ленца.
14.
Ленц, не видя ничего перед собой, вихрем взлетел по лестнице и толкнул рукой дверь квартиры Лоры. Незапертая дверь распахнулась с глухим скрипом. Вбежав туда, он остановился в нерешительности. Квартира была полностью перевернута, повсюду валялось битое стекло и рваные бумаги и фотографии. Посреди прихожей стоял малютка Джорджи, держа за лапу плюшевого медвежонка, тащившегося по полу.
-Помоги, пожалуйста, дядя Отто,- взмолился мальчик плачущим голосом,- Мама сидит в гостиной и не шевелится, и не хочет поиграть со мной. Скажи, что с ней?
Ленц присел возле ребенка и встряхнул его
-Не распускай нюни, Георг, ты уже не маленький. Не плачь. Иди к себе и жди там. Поверь мне, все будет хорошо.
Потом он быстрым шагом прошел в гостиную. Буквально у порога он чуть не налетел на сидящую, обхватив колени руками, Лору. Увидев его, та отрешенно обвела разрушенную квартиру взглядом и только потом посмотрела на Ленца
-Наконец-то ты приехал,- простонала она,- А к нам вот тут приходили твои солдаты. Пятеро солдат СС просто пришли и разворотили мой дом.
-Успокойся, Лора,- он тряс ее в руках, заставляя собраться и сосредоточиться,- смотри мне в глаза. Что случилось? Вас обыскивали?
Он по горькому опыту знал, что из прострации, вызванной сильным потрясением, может вывести только резкое обращение. От его холодного, жесткого голоса Лору передергивало, но она против воли постепенно вникала в суть разговора. До ее затуманенного болью и страхом сознания начало доходить, что рядом с ней не враг, а друг. Она замотала головой, пытаясь прийти в себя.
-Меня сначала обыскали на работе,- медленно говорила она,- потом привезли сюда. Джорджи проснулся и заплакал. А они засмеялись. Они сказали, что я отродье врагов рейха или как-то там иначе, я не знаю. В чем дело, Отто?- вдруг спросила она, подняв на Ленца пронзительные серые глаза, в которых столбом стояли слезы,- Что с нами сделают?
Ленц рывком поднял ее на руки и посадил на диван.
-Посиди здесь,- скомандовал он ей, как ребенку,- Я сейчас вернусь за тобой. Он вышел в кухню и принялся искать там чайник. Горячий чай должен был ненадолго взбодрить Лору. Наблюдая за потрескиванием огня и газа на плите, Ленц лихорадочно соображал. Ясное дело, сегодня Лору обыскали. На предмет чего? Каких-то компрометирующих сведений? Нет.  Сегодняшний внезапный обыск среди ночи – просто угроза. Ее припугнули, чтобы она не совалась зря в чужие дела. И припугнули-то даже не ее. Несомненно, в его обожаемом ведомстве знают, что она с ним, с Ленцем, и сегодня ему ясно показали, что будет с его женщиной, если он что-то замыслит. Если он сорвется с поводка. А на поводке, на коротком поводке он с самого приезда с Восточного фронта.
 Жуткий  запоздалый страх за Лору окатил его холодной волной. Она сегодня еще легко отделалась. Что бы с ней было, если бы ее увезли в подвалы штаба СС. Ее бы пытали до смерти и насиловали, только желая сделать ее приманкой для него. Кто же так изощренно над ними издевается?  Пауль Блок, больше некому. Он так и не снял слежку, хотя он, Ленц открыто позвонил ему, показав, что не боится. Не боится, да.. А тот разговор в кабинете штандартенфюрера, когда он позволил себе опрометчиво высказать свои тайные мысли. Ведь он в лицо сказал Блоку, что ненавидит и презирает рейх. Ленц вспомнил черное дуло пистолета, зависшее у него перед глазами. Сегодня то же самое дуло уперлось в висок Лоры.
Как при всполохе молнии, Ленц вдруг понял, в какую он с Лорой попал сеть. Он неблагонадежен. Он угробил на фронте вверенные ему элитные подразделения и сам посмел остаться в живых. Тогда это сошло ему с рук. Почему? Потому что он пользовался покровительством Блока, своего непосредственного начальника. Тот вытащил его из-под опалы фюрера да еще и Ленц награду заработал! А еще радовался, дурак,  что начальство его не забывает, помнит времена их дружбы в первые дни рейха. Дружбы, как же. Блок постоянно покрывал его, прощал горячие выходки и резкие, брошенные в лицо, слова. Другого такого дурака, как Отто Ленц, честил он мысленно себя, мир еще не видывал. Блок постепенно приобретал над ним все большую власть, естественно, после оказания таких услуг он знал, что Ленц в долгу не останется. Чем дальше, тем ближе он подбирался к своему подчиненному. Ленц оказался винтиком огромной системы, в которой каждый находится под подозрением и каждый – заведомый предатель.
Несомненно, Блок знал и о том, что Ленц с 1938 состоит в германском Сопротивлении, что на Восточном фронте он служил под управлением Хеннинга фон Трескова, человека, известного нетерпимостью к режиму. Собственно говоря, фон Трескова еще не расстреляли только благодаря его яркому военному таланту. Блок давно следил за Ленцем, он знал каждый шаг мнимого друга. А это значит, что он знал и о заговоре! Теперь он, скорее всего, припугнул Ленца через Лору, чтобы тот, поняв все, побежал предупреждать об опасности всех остальных заговорщиков. Сейчас залечь на дно было нельзя, слишком многое поставлено на кон. А увидев, к кому идет перепуганная пешка Ленц, Пауль вышел бы на всю сеть оппозиционных генералов. Да, змея наверно давно облизывалась, чуя столь крупную жертву. Ведь какие головы полетят в высшем командовании рейха, если заговор раскроют! И лавры достанутся Блоку. Да, ради такого куша следовало начать игру. Блока можно понять, но вот что теперь делать Ленцу? Предупредить соратников нельзя- все сразу откроется. Затаиться тоже нельзя – Блок поймет, что его раскусили и может еще сильнее надавить на Лору, может и убить. При одной мысли об этом, у Ленца мурашки прошли по коже. Нет, такого он не допустит.
 Спокойно, Отто, говорил он себе, соображай хладнокровно. Тебя зажали в клещи, все пути отхода для тебя отрезаны. Предупредишь друзей о провале – выдашь всех и всех убьют, не предупредишь – покушение неминуемо предотвратят и  опять-таки убьют всех. Какой же он идиот, что так глупо поверил Паулю! Как же, снял он слежку после открытого звонка! Наверняка о сегодняшнем собрании все известно. А Лора? Блок и здесь может замести все концы. Она же дочка врагов рейха, подстрекателей к мятежу и этим все сказано. Она все время была под наблюдением, как же он не догадался! А еще кадровый офицер СС. Он попался в такую же ловушку, как незадолго до того Герберт, в такие же клещи, только на земле, хотя и не знал об этой шутке судьбы.
Полностью уйдя в свои мысли, он не сразу услышал оглушительный свист вскипевшего чайника, буквально уже вертевшегося на плите. В замешательстве Ленц выключил газ, залил чай в кружку и пошел в гостиную. Лора сидела на том же месте, куда он ее посадил, полностью надломленная и опустошенная. Он протянул чашку ей.
-Пей, Лора. Это тебя взбодрит. Затем он заметался по разоренной комнате, открывая все ящики, извлек ее большую дорожную сумку и принялся сбрасывать в нее некоторые вещи. Лора безучастно следила за его перемещениями по комнате. Когда же он притащил из спальни полусонного Джорджи и принялся собирать и его вещи, только тогда она слегка оживилась.
-Что ты делаешь?- спросила она, обжигая руки о горячую чашку,- Зачем?
-Я не буду тебя обнадеживать, на это нет времени. Вы можете подвергаться опасности. Собирай ребенка, мы сейчас же уезжаем.
-Куда?
-За кордон. В Австрию, в Швейцарию, куда угодно, но подальше отсюда. Нужно увезти вас, чтобы вы так не привлекали внимания спецслужб.
Он знал, что это будет рискованным шагом, их могут перехватить на блокпостах. Блок может понять, что Ленц в панике заметает следы и использовать Лору как живца в своей игре. Значит нужно проскочить через всю страну, проскочить быстро и увезти  Лору за границу. Увезти в Швейцарию, иначе нельзя. Швейцария нейтральна, с ней нет договора о выдаче людей, считающихся преступниками или неблагонадежными. Господи, чего же она так медленно собирается!
-Отто, я, мне нужно кое-что тебе сказать…
-Лора, не сейчас. Потом скажешь. Готовы? Пошли, нам пора.
-Подожди.- она увлекла его к порогу гостиной и прошептала:
-Отто, я беременна. Беременна от тебя,- зачем-то она добавила. Она смотрела на Ленца испуганным взглядом. Как только, неделю назад, она заподозрила в себе такую перемену, ее терзали сомнения. Как он отнесется? А вдруг прогонит? Волнения последних часов нахлынули на нее снова, и на глазах снова заблестели слезы.
Секунду Ленц стоял неподвижно, видимо слегка ошарашенный. Затем подался вперед и мягко обнял ее.
-Чего же ты плачешь, глупышка?- спросил он, поправляя рукой ее сбившиеся на лоб волосы,- Думала, я тебя прогоню, да? Она кивнула и опустила голову. Ленц засмеялся, впервые в жизни, наверно, так искренне радуясь.
-Не бойся, девочка, все будет хорошо. Теперь-то я уж точно не отдам тебя никаким СС. Я увезу тебя далеко-далеко отсюда, и ты забудешь все здешние ужасы.
Она посмотрела на него и улыбнулась. Она впервые видела счастливую улыбку на его жестком и обычно угрюмом лице. Она никогда не видела, чтобы его глаза смеялись. Они всегда были холодны и серьезны, но не теперь. Казалось, что бездна надломленной души ее Отто вдруг распахнулась и на секунду впустила в себя всю радость мира.
….Машина стремительно неслась по  прямой, как стрела, дороге, не замечая ничего на своем пути. Ленц спешил так, будто за ними гнался легион чертей, но сзади никого не было. На блокпостах их не задержали ни разу. Стоили ему показать удостоверение СС, как их пропускали без разговоров. Ночь быстро переваливала за половину, уже начинало светать. В окна черного «майбаха» сбоку слегка просвечивало красное солнце, встававшее из-за горизонта. Они обгоняли солнце. Молча, на бешеной скорости, черная машина, как призрак, пролетала маленькие ухоженные деревеньки, уютные санатории и курорты, небольшие городки. Повсюду было пусто, жители еще крепко спали. Розоватое рассветное небо было тихо. Только уже начинали щебетать в раскрытое окно неугомонные ранние пташки. Да на одной из пустынных дорог какого-то городка стояла большая облезлая бродячая собака и тоскливым взглядом провожала пролетевшую мимо нее машину.
 Ленц гнал машину к границе. Лора и Джорджи, уставшие донельзя, спали на заднем сиденье. У Ленца тоже глаза слипались от усталости, по временам дорога заслонялась красной пеленой, но он не мог позволить себе остановиться. Слишком мало времени, а ехать надо через всю Германию.  Они остановились только раз на пять минут, чтобы заправить машину. Ленц не знал ни того,  как он будет оправдывать перед Блоком, который конечно, вызовет его на ковер, свое неожиданное бегство и исчезновение Лоры из-под наблюдения, ни того, как он объяснит то же самое соратникам по Сопротивлению. В ту минуту для него ничего не существовало: ни заговора, ни слежки СС, ни собственной жизни. Ничего, кроме женщины и ребенка, спавших сзади. Ради них, ради еще нерожденного малыша, Ленц был способен забыть про все на свете и мчаться через всю страну к границе, лишь бы они были в безопасности. Они были ему дороже и родины, и жизни.
В бешеной гонке, вымотавшись сами и измучив машину, они добрались до швейцарской границы к вечеру, к четырем часам пополудни. Впереди замаячил последний блокпост.  Ленц, чуть снизив скорость, обернулся к Лоре.
-Все, Лора, приехали. Слушай меня внимательно и не перебивай- она послушно подняла на него глаза,- Сейчас я остановлю машину на швейцарской границе. Дальше мне ехать нельзя. Вы с Георгом пойдете к блокпосту и покажете вот эти пропуска на имя Магды и Дитриха Штосс, которые я вам приготовил. Когда вас выпустят за границу, вы в безопасности. СС до вас не дотянутся. Поймаете машину и поедете в Базель. Этот приграничный город достаточно велик, в нем вы затеряетесь. Моему ведомству вы больше не нужны, надеюсь, там потеряют к вам интерес. В Базеле снимете номер в гостинице или пойдете к кому-нибудь. Пропуски семьи эсэсовца везде вам откроют двери, здесь нас боятся.
Он окончательно остановил машину метрах в пятидесяти от поста охраны. Лора вышла и вывела упиравшегося Джорджи.
-Джорджи, будь умницей, пойдем со мной. Потом она вдруг повернулась к Ленцу и повисла у него на шее.
-Отто, что ты с нами делаешь? На кого ты нас бросаешь в чужом городе? Что я буду без тебя делать?-заголосила она.
-Лора, успокойся, пожалуйста. Ничего с вами не случится, пропуска вас защитят. За кордоном вы в безопасности.
-Отто, зачем ты остаешься здесь? Уходи с нами. Зачем тебе эта страна, где могут убить на каждом перекрестке? Уезжай с нами. Мы убежим в самое укромное местечко в горах,- говорила она быстрым шепотом, отчаянно пытаясь его удержать,- мы уедем к морю, куда хочешь, только поехали с нами. У меня такое предчувствие,- она содрогнулась, мне все кажется, что ты уедешь сейчас и не вернешься. Отто, зачем ты туда возвращаешься? Я не знаю, что ты там задумал, но прошу, не делай этого! Ты погибнешь, и что тогда будет? Останься, Отто, ну прошу тебя,- она уже почти сползла вниз, обнимая его. Он мягко высвободился из ее объятий.
-Лора, глупенькая, что же ты себе накрутила? Ну что со мной может случиться? Слышишь, - он потрепал ее по щеке,- слышишь, перестань хандрить! Ничего со мной не будет, понимаешь. Смотри на меня! Не пугай ребенка напрасными страхами, он и так сам не свой. Да и самой тебе вредно теперь волноваться. Ну подумай сама, куда я поеду с вами? Меня же вернут при первой возможности, а это обнаружит и вас. Это не обсуждается, я остаюсь.
-Господи, зачем?- простонала женщина.
-Так надо, Лора, так надо. Я не могу взять и уйти за границу, это расценивается как предательство. А я не предатель и никогда им не стану. Я нужен здесь и я не уйду. Все-таки я давал присягу служить этой стране. Честь не позволит мне ее бросить в беде.
-А нас ты бросаешь без вопросов!- Лора в бессильной злобе начала бить Ленца по груди кулачками, пытаясь остановить- Да что у тебя каменное сердце? Тебе честь важнее меня?
-Ты мне важнее всего на свете,- твердо ответил он, хватая ее за руки и сжимая в своих.- но есть и еще кое-что. Я солдат своей страны, Лора. Солдат не может забыть о присяге. Все, хватит. Берите пропуска и идите, вас уже ждут. Кивком головы он указал на пограничников, которые с любопытством наблюдали за ними. Лора торопливо вытерла с лица слезы, схватила Георга за руку и повела к блок посту. Мальчик обернулся и крикнул Ленцу:
-Скажите, вы придете за нами? Мы еще увидимся? Вслед за сыном обернулась и Лора. В ее покрасневших глазах застыл тот же вопрос. Ленц еле нашел в себе силы, чтобы улыбнуться и помахать им на прощание рукой
-Конечно, я вернусь за вами. Слышишь, Лора? Я найду вас, найду где угодно, чтобы ни придумала судьба. Жди меня. Через месяц, через год, не знаю когда, но я приду за вами. Клянусь!
Она с полдороги рванулась было к нему обратно, чтобы еще раз сжать в объятьях и поцеловать, но неумолимый пограничник уже цепко держал ее за локоть, требуя предъявить документы. Ленц резко развернулся и пошел к своем машине. Полуденное солнце жарко светило в черный корпус «майбаха» и било Ленца по глазам, но эти глаза, с трудом сдерживавшие невольные слезы, не замечали ничего. Не оборачиваясь, он сел в машину и со всей силы нажал на педаль газа. Машина рванулась с места и, зафырчав, повернулась и скрылась за поворотом.

15.
1 июля 1944 года Клаусу фон Штауффенбергу было присвоено звание полковника.  3 июля генералы Вагнер, Линдеманн, Штифф и Фельгибель провели совещание в отеле «Берхтесгаденер Хоф». В частности, обсуждался порядок отключения правительственных линий связи Фельгибелем после взрыва. Это должно было ввести в заблуждение всех командармов вермахта. На этом же совещании было решено назначить «Валькирию» на 6 июля и осуществить ее в одной из резиденций фюрера – в Бергхофе. 6 июля Ленц доставил бомбу в Бергхоф, однако покушение не состоялось. Напряжение в рядах заговорщиков все более нарастало. Нужно было кончать по возможности быстрее. Уже все знали, что находятся под пристальным наблюдением СС. Ленц сообщил им все, но убедил пока не паниковать и ничем не выдавать себя. 11 июля Штауффенберг присутствовал на совещании в Бергхофе с бомбой английского производства, но не активировал её. Ленца и Бека это взбесило. На резкий вопрос Штауффенберг напомнил, что изначально вместе с Гитлером планировалось ликвидировать его официального преемника Геринга, а также рейхсминистра Гиммлера, шефа СС. А оба они на совещании не присутствовали. Вечером того же дня Штауффенберг, под давлением Ленца изменивший свое мнение, встретился с Беком, Ленцем и Ольбрихтом и договорился, что покушение надо проводить в любом случае, независимо, будут ли вместе с Гитлером его верные псы. Последний вопрос, стоявший на повестке дня, был о том, кто осуществит решающий удар. Ленц предложил тянуть жребий. Орел – пойдет Штауффенберг, решка- пойдет он сам. В тот миг было уже все равно, насколько глупо выглядит довериться в таком выборе воле случая. Бек, как нейтральное лицо, подбросил пресловутую монету. Выпал орел.
15 июля Штауффенберг делал доклад о состоянии резервов на совещании в «Вольфшанце». За два часа до начала совещания Ольбрихт отдал приказ о начале операции «Валькирия» и выдвижении резервной армии в направлении правительственного квартала на Вильгельмштрассе. Штауффенберг сделал доклад и вышел переговорить по телефону с Ольбрихтом. Когда он вернулся, Гитлер уже покинул совещание. Штауффенберг уведомил Ольбрихта о неудаче, и тот отменил приказ и вернул войска в казармы. Покушение снова сорвалось.
18 июля Ленцу из-под Смоленска прислали небольшой кожаный коричневый портфель. В нем в разобранном виде лежала созданная группой Хеннинга фон Трескова  химическая бомба с двумя взрывателями. Ленц, как бывший химик, взялся собрать ее. Весь день 19 июля он провел за этим делом у себя в квартире. Ленц считал слишком большой глупостью постоянно прятаться. Поэтому он намеренно как обычно посещал все места сбора офицеров СС, все контролируемые гестапо кафе и ни малейшего внимания не обращал на предостережения заговорщиков. Казалось, для него и Штауффенберга постоянная опасность являлась любимой игрой, они не мыслили жизни без хождений по краю пропасти и смеялись над теми, кто пытался переубедить двух друзей.
20 июля в 7 утра Ленц и Штауффенберг вылетели с аэродрома в Рангсдорфе в ставку Гитлера в «Вольфшанце». Утро выдалось жарким. В курьерском самолете было невыносимо душно. Оглушающе громко шумел допотопный двигатель «Ю-52», в пассажирской кабине пахло горячим бензином и самолетной смазкой. Оба везли с собой два одинаковых светло-коричневых портфеля. В одном портфеле у них были бумаги для доклада о создании двух новых дивизий из резервистов, которые требовались на Восточном фронте, а в другом — два пакета взрывчатки и три химических детонатора. Для того, чтобы бомба взорвалась, требовалось разбить стеклянную ампулу, тогда находившаяся в ней кислота за десять минут разъедала проволоку, высвобождавшую боёк. После этого срабатывал детонатор.
-Вам страшно, Отто?- неожиданно спросил Ленца Клаус в перерыве между судорожной «болтанкой» самолета.
-Честно?
-Да, конечно.
-Очень страшно. А вам, Клаус?
-Вы только не смейтесь, Отто, но мне почему-то не страшно. Мне кажется,  сегодня я наконец-то выполню свой долг перед родиной, сделаю то, для чего жил. Чего же мне бояться? Смерть меня не волнует.
-Бросьте геройствовать, Клаус. Человек не может не бояться смерти, тем-то он и отличается от животного. Да и с чего вы взяли, что сегодня умрете? Может, все удастся.
-Называйте меня суеверным дураком,- ответил с мягкой улыбкой, так неожиданно озарившей его бледное лицо,  Штауффенберг- но мне сегодня ночью было знамение. Я увидел сон. Будто, знаете, летим мы с вами вот в таком же самолете. А вокруг – ночь. И вдруг самолет останавливается прямо в воздухе. И будто открываю я дверь самолета, как автомобильную, и запросто выхожу наружу и ступаю прямо по облакам. И совсем-совсем близко – большой такой желтый месяц. И я будто залезаю на этот месяц и начинаю на нем раскачиваться, как ребенок на качелях. И вас зову к себе. А вы сидите в самолете и не выходите. Вот как такое объяснить?
Ленц только усмехнулся, хотя его тоже сжало какое-то предчувствие. Ощущение неминуемой беды, как у животного, как у жертвы, остановившейся в сантиметре от хищника. Что ж,  в конце концов они знали, на что идут. Теперь дрожать поздно.
Самолёт приземлился в 10:15 на аэродроме в Растенбурге (Восточная Пруссия). Ленц и  Штауффенберг   на машине отправились в ставку фюрера. «Вольфшанце» - «волчье логово» вполне оправдывало свое зловещее название. Подземный бункер, оснащенный по последнему слову техники, располагался в глухом   лесу. Все подходы к убежищу Гитлера были заминированы. Машину приходилось вести очень осторожно, руководствуясь не картой местности, а сложной системой вех на дороге. Малейшее отклонение с тропинки означало стопроцентное попадание на минное поле. Окружающий пейзаж представлял собой жуткий контраст: веселый изумрудный утренний лес, где солнце ярко светило сквозь кружевную листву  незнакомых деревьев и мрачное подземелье, вокруг которого плотным кольцом – мины. Какой красивой личиной иногда может прикинуться смерть!
Приехав на место, офицеры последний раз договорились о совместных действиях. В бункер должен был войти Штауффенберг. Ленц подаст ему заранее приготовленную смонтированную бомбу в портфеле. Штауффенберг сегодня делает доклад лично для Ставки. Вроде бы все. Говорить было особо не о чем и они просто сидели на местах возле темно-серого, поросшего мхом и заваленного листвой для конспирации бетонного бункера, возле темного входа в него и ждали, когда их вызовут на совещание, чтобы вступить в решающий раунд своей затянувшейся игры.
Клаус фон Штауффенберг в юности был хорошим охотником. Ему было знакомо это ни с чем не сравнимое ощущение предстартового мандража, когда свора гончих и легавых уже почуяла лисицу, но сигнал к охоте еще не подан. Охотники тогда сидят на нервно всплясывающих чистокровных лошадях совершенно невозмутимые и неподвижные. Они могут спокойно, вполголоса, разговаривать или втихомолку курить, но внутри у них все напряжено до предела и любой, даже самый тихий звук, донесшийся из лесной чащи, может побудить охотника резко пришпорить коня и, забыв обо всем на свете, упоенно мчаться по пересеченной тропинке, рискуя свернуть себе шею, ради того, чтобы догнать и убить лисицу. Напряженность охотника выдают только нервно раздувающиеся ноздри на породистом благородном лице да легкое подрагивание пальцев в белых лайковых перчатках. Именно такое состояние азарта перед гонкой сейчас испытывал Штауффенберг. Он чутко вслушивался в звуки внутри бункера, гулким далеким эхом доходившие на поверхность земли.
Ни разу с момента вступления в ряды заговорщиков, Штауффенберг не пожалел об этом. И даже сейчас, когда он был на волоске между жизнью и смертью, он, будучи человеком чести, думал о своей цели. Он мечтал видеть Германию свободной от оков нацизма. Сегодня был его звездный час. Он изо всех сил гнал от себя нежные мысли о своей жене, баронессе Нине фон Лерхенфельд. Они могли испортить все дело.
Ленц и Штауффенберг ждали долго. Наконец, уже в начале первого, из бункера вышел генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Оба офицера вскочили и вытянулись перед ним по струнке.
-Хайль Гитлер, господин фельдмаршал- самозабвенно проговорил Штауффенберг.- Меня вызывают для доклада?
Пожилой генерал, искоса взглянув на застывшего рядом штурмбанфюрера СС Ленца, ответил:
-Нет, Клаус. График совещания поменялся. Из-за визита Муссолини, который только что прилетел, совещание переносится с часу на половину первого, то есть оно будет прямо сейчас. Кроме того, ваш доклад сокращается. Укладывайтесь в пять минут, не более. Да и еще. Фюрер пожаловался, что в бункере слишком спертый воздух, поэтому все вопросы будут обсуждаться вон там – он махнул рукой на деревянные казармы солдат охраны фюрера.
-Слушаюсь, господин генерал-фельдмаршал- отчеканил Штауффенберг. Когда Кейтель ушел, он обернулся к Ленцу.
-Вот и все, Отто. Пришла к концу наша благородная игра. Мне пора. Вы дождетесь меня здесь?
Ленц ответил дрогнувшим от напряжения голосом:
-Я буду ждать  вас здесь столько, сколько потребуется. Удачи, Клаус. Он протянул Штауффенбергу тяжелый коричневый портфель с бомбой. Клаус твердой рукой схватил ношу и пошел к казармам, слегка припадая на ногу.  В голове у него вихрем роились мысли. Вероятность успеха резко снизилась, ведь в деревянной казарме сила взрыва гораздо слабее, чем в глухом бетонном бункере, закупоренном со всех сторон. Однако, рывком он взял себя в руки.
Перед началом заседания, Штауффенберг отпросился в приемную. Там он, оглянувшись по сторонам, открыл портфель. Он был пуст. На самом дне лежал тяжелый черный механизм, в стальной глубине которого тускло блестело несколько проводов разного цвета. Вот и детонатор в ампуле. Клаус вынул из кармана военного реглана заготовленные плоскогубцы и одним резким движением раздавил ампулу, активировав детонатор. Теперь в его распоряжении было ровно десять минут. Он затаил дыхание, ему показалось, что взрыв будет прямо сейчас. Однако ничего не произошло. Спохватившись и обозвав себя мысленно дураком, Клаус вернулся в кабинет.
Когда Штауффенберг вошел в помещение для совещания, там вовсю кипели споры. Гитлер в черном штатском костюме, наклонившись к развернутой на столе огромной секторной карте, что-то горячо доказывал Кейтелю. Тот явно упирался.  Несколько генералов сзади негромко переговаривались. Клаус впервые видел Гитлера настолько близко, всего в двух метрах от себя. По странной аналогии, ему вспомнились тысячи убитых в Освенциме, где он недавно был. Тысячи голых, истощенных до крайности так, что выпирали острые кости, трупов, сваленных в кучу друг на друга. Какой вонью несло от этих трупов. Тошнотворной, сладковатой вонью гниющего человеческого мяса. У Клауса круги поплыли перед глазами. На миг он снова почувствовал эту трупную вонь, только уже прямо здесь. И исходил сладкий запах смерти от фюрера. Клаус повел плечами, желая избавиться от наваждения, и знаком попросил адъютанта Кейтеля фон Фрейенда дать ему место у стола, поближе к Гитлеру. Тот кивнул, и Клаус встал рядом с незнакомым ему полковником, кажется его фамилия была Брандт.
Под предлогом тяжести портфеля, Клаус наклонился и поставил портфель под стол, в паре метров от Гитлера, прислонив его к поддерживающей стол массивной деревянной тумбе.  Он взглянул на наручные часы. Оставалось семь минут. Дело было сделано. Клаус снова знаком позвал к себе фон Фрейенда. Он шепнул тому, что у него сейчас будет важный телефонный разговор, а он совсем забыл об этом. Адъютант Кейтеля недружелюбно покосился на непоседливого полковника, который то входит, то уходит, но разрешил ему выйти. Клаус спокойно вышел на улицу и уже там его начала бить запоздалая мелкая дрожь. Он встретился взглядом со ждавшим его Ленцем.
-Все, Отто,- радостно выдохнул он.- Все!
Если бы это действительно было все! Штауффенберг не мог знать, что, как только он вышел, Брандт пересел ближе к Гитлеру и передвинул мешавший ему портфель по другую сторону тумбы, которая теперь защищала Гитлера. Теперь между фюрером и смертью было  толстое мертвое дерево и живое тело полковника Брандта.
Клаус и Отто, абсолютно уверенные в успехе, сели в машину. Ленц начал ее разворачивать, чтобы быстрее покинуть зону оцепления. Уже когда они ехали по лесу, далеко за деревьями раздался мощный грохот и полуденное небо озарилось яркими вспышками. Слышен был вой сирен и чьи-то крики. Штауффенбергу показалось, что он слышит взлетевший к небесам злобный вой Гитлера, которого уносили в ад валькирии из древних легенд. Ленц повернулся к нему:
-Вот теперь, Клаус, действительно, все. Машина, набирая скорость, возвращалась к аэродрому.
Взрыв произошёл в 12:42. Из 24 человек, присутствовавших на совещании, четверо — генералы Шмундт и Кортен, полковник Брандт и стенографист Бергер — скончались, а остальные получили ранения различной степени тяжести. Гитлер получил многочисленные осколочные ранения, ожоги ног и повреждения барабанных перепонок, был контужен и временно оглох, правая рука была временно парализована. У него были опалены волосы, а брюки разорвало в клочья. Его окружение считало, что фюрер еще легко отделался. Весь заряд бомбы принял на себя полковник Брандт – убежденный нацист и соратник Гитлера с первых дней НСДАП. Он спас своего вождя и честно выполнил свой долг.
В 13:15 самолёт заговорщиков вылетел в Рангсдорф. Фельгибель отправил своему начальнику штаба генерал-лейтенанту Фрицу Тилле в Берлин сообщение: «Произошло что-то ужасное. Фюрер жив». Предположительно, сообщение было составлено таким образом, чтобы не раскрылась роль Фельгибеля и получателей сообщения: линии связи могли прослушиваться. Одновременно ещё один заговорщик, генерал Эдуард Вагнер, уведомил о покушении Париж. Затем была организована информационная блокада «Вольфшанце». Однако линии связи, зарезервированные для СС, остались нетронутыми, и уже в это время министру пропаганды Геббельсу стало известно о попытке покушения на Гитлера.
Около 15:00 Тилле сообщил заговорщикам в Бендлерблоке о противоречивых сведениях из ставки фюрера. Тем временем, прилетев в Рангсдорф, Штауффенберг позвонил Ольбрихту и полковнику Хофакеру из штаба Штюльпнагеля во Франции и сообщил им, что убил Гитлера. Ольбрихт не знал, кому верить. В этот момент с «Вольфшанце» была снята информационная блокада, и уже полным ходом шло расследование покушения на Гитлера.
В 16:00 Ольбрихт, преодолев сомнения, всё же отдал приказ о мобилизации в соответствии с планом «Валькирия». Однако генерал-полковник Фромм позвонил в ставку фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю, который заверил его, что с Гитлером всё в порядке и спросил, где находится Штауффенберг. Фромм понял, что в «Вольфшанце» уже известно, куда ведут следы, и ему придется отвечать за действия своих подчиненных.  Дальше события развивались по нарастающей.
В 16:30 Штауффенберг и Ленц наконец прибыли в Бендлерблок. Ольбрихт и Штауффенберг сразу же отправились к генерал-полковнику Фромму, который должен был подписать приказы, отданные по плану «Валькирия». О, не зря тогда, еще в январе, Ольбрихт считал Фромма вероятным предателем. Тот уже знал, что Гитлер жив. Как только они приехали к нему, он отправил целый взвод солдат их арестовывать. Штауффенберг застрелил из своего «вальтера» нескольких солдат. В это время Ольбрихт вбежал в кабинет Фромма и приставил дуло пистолета к его виску. Фромм сам был посажен под арест.
В половину шестого вечера  в Бендлерблок ворвались пятеро эсэсовцев. Их вел оберфюрер СС полковник полиции Берлина  Гумберт Ахамер-Пифрадер. Он заявил, что по личному поручению начальника Главного управления имперской безопасности Эрнста Кальтенбруннера ему надлежит выяснить у Штауффенберга причины его поспешного возвращения в Берлин из ставки Гитлера. Нервы Штауффенберга уже были на пределе. Он так же, как и Фромма ранее арестовал Гумберта и запер его в той же комнате, где уже сидел генерал Фромм.
Штауффенберг нервно ходил по кабинету Ольбрихта. Сидевший тут же Ленц казался спокойным, но барабанная дробь, которую выбивала по подлокотнику кресла его рука, выдавала обратное.
-Да кончите вы или нет свой перестук, Отто- взмолился Клаус.- Думайте, господа, думайте. Покушение провалилось, фюрер жив и через несколько минут сюда явится сотня эсэсовцев вместе с берлинским гарнизоном и расстреляет нас из пулеметов, черт возьми.
-Надо готовить Бендлерблок к обороне- вышел из состояния оцепенения Ольбрихт
-Но Бендлерблок – дипломатическая резиденция, а не гитлеровский бункер- возразил Клаус.
-Дело даже не в оборонных особенностях Бендлерблока,- вмешался Ленц,- дело в наших людях. Ольбрихт, вы уверены, что солдаты, защищающие нас нам еще верны?
-Я уже ни в чем не уверен, Отто,- отозвался генерал. –но кое-что я сделать могу. Господа, сейчас в эти двери вломятся. Всем нам не спастись. Кто-то должен увести с собой наших солдат. Они ничего толком не знают и только умрут зря.
-Вы хотите сказать, что кто-то должен добровольно взять на себя роль предателя?- взорвался Ленц.- Вы с ума сошли! Ни я, ни Клаус вас тут не оставим.
-Именно вы и оставите, Ленц,- оборвал его Ольбрихт.- Молчите, это приказ. Вы уведете взвод солдат из-под обстрела. Никто не сочтет вас предателем, потому что я приказал вам это. Только о вас еще не объявлено во всех новостях, только на вас нет ориентировок у полиции и гестапо. А значит только вы сумеете уйти незамеченным и увести людей. Защищать Бендлерблок бесполезно, слышите?
В открытые окна действительно слышались крики и приказы. Потом началась беспорядочная стрельба по окнам. Из Бендлерблока отвечали редкими выстрелами. Здание принадлежало заговорщикам на ближайшие пять минут- пока держались солдаты в холле и пока терпели двери резиденции.
-Быстрее, Отто, быстрее- торопил Ленца Штауффенберг.- Уходите. Подумайте о наших душах. Как мы предстанем перед Господом с грехом десятков убитых солдат. Убитых здесь, по нашей вине. Вы слышите, они слабеют, стрельба стихает. Уводите кого сможете. Не беспокойтесь за нас. Прощайте.
Клаус, до конца попытавшийся сохранить спокойствие, медленно подошел к Ленцу и пожал ему руку. Затем они, не сдержавшись, обнялись.
-Мы были хорошей командой, Отто. Надеюсь, вам не в чем будет нас упрекнуть. Ленц, не в силах что-либо выговорить только вдруг выпрямился,   отдал друзьям честь, застонал и бросился за дверь. Два офицера, оставшиеся в кабинете переглянулись. Из-за двери  они слышали резкий голос Ленца, собиравшего последних солдат Бендлерблока. Потом все стихло. И в следующий миг дверь в кабинет выломали. Ворвались солдаты. Штауффенберг и Ольбрихт выхватили оружие. Началась перестрелка. Но что могли сделать два человека против десяти! Застонал и покачнулся раненный в левую руку Штауффенберг. Побледнел от удушья Ольбрихт. Куча верных шавок рейха набросилась на них, повалила на пол и скрутила руки. Это был конец.
Фромм, генерал Фромм подвел под эшафот всех. К одиннадцати вечера был оцеплен весь Берлин. Жителей города загнали в дома и запретили выходить до утра. Фромм объявил, что все заговорщики арестованы. Людвиг Бек, не выдержав издевательств Фромма, униженно просил того о разрешении застрелиться. Тот милостиво разрешил. Бек достал свой лоснящийся от старины пистолет и приставил дуло к виску. Его рука дрожала. Под насмешливыми взглядами осатанелых солдат он дрогнул и спустил курок. Пуля скользнула по черепу, только слегка оцарапав его. Но как оцарапал честь и самолюбие генерала Бека громкий смех собравшихся в его кабинете фроммовских солдат!
Фромм объявил, что военным трибуналом приговаривает всех заговорщиков к смерти. Ольбрихта, Штауффенберга и еще двоих офицеров свели во двор Бендлерблока, темный холодный двор, окруженный той июльской ночью высокими домами с четырех сторон. Всех четверых, толкая прикладами в спину, заставили встать у одной из стен. Два офицера молчали, опустив глаза. Ольбрихт тяжело дышал и поминутно проводил потной ладонью по начинавшей лысеть голове. Его очки запотели и пришлось их снять. Штауффенберг молчал, гордо глядя на расстреливавших его солдат.
-Да здравствует священная Германия! Да здравствует свобода!- еще успел крикнуть полковник Клаус фон Штауффенберг, прежде чем грохнули десять выстрелов и его грудь пронзили десять пуль. Четыре офицера, не застонав, не проронив ни звука, упали на остывшую за вечер пыльную землю своей страны, которая так вероломно их отвергла.
Услышав выстрелы, Бек снова попытался застрелиться. Но рука дрогнула и на сей раз.
-Слабак!- презрительно бросил Фромм, стоявший у окна и наблюдавший кровавую казнь во дворе.- Вальтер, добей его! Один из охранников быстро подошел к истекавшему кровью генералу и со всей силы всадил нож ему в шею. Заговор был подавлен.
….-Убейте их всех, Гиммлер, вы слышите меня! Всех! Уничтожьте их. Стоп, нет. Не уничтожьте, а оставьте в живых. Специально оставьте в живых участников этого мерзкого заговора. Устройте им в своих концлагерях такую жизнь, чтобы они молились о смерти. Чтобы завидовали своим расстрелянным приятелям. Сгноите их в тюрьмах, в лагерях, где угодно, но никто не должен дожить до великой победы рейха. И это будет вашей последней операцией, Гиммлер. Я не потерплю в рядах преданных мне СС человека, прозевавшего такой заговор!- кричал, брызгая слюной, взбесившийся от злости и запоздалого страха за свою жизнь, обезумевший Гитлер. Стоявший напротив него Гиммлер мысленно корил себя. Почему никто не сообщил ему? Ведь теперь ему тоже, скорее всего осталось недолго жить.
…Бешенство охватило руководство рейха на всех уровнях. У себя в кабинете Пауль Блок рвал на голове волосы от досады. Он слишком долго медлил. Он увлекся слежкой за мелкой сошкой и прозевал большую свинью, которую ему так любезно подложили заговорщики. Как он мог так промахнуться. Ну уж хоть на ком-то он отыграется. Ему нужно все: имена, фамилии, описания встреч. И он это получит. Ленц ему скажет. Скажет во что бы то ни стало.
-Фриц,- рявкнул штандартенфюрер СС Пауль Блок своему адъютанту в трубку- где сейчас Отто Ленц?
-На своей квартире, штандартенфюрер,- ответил тот.
-Вызовите ко мне Отто Ленца, немедленно! Блок удовлетворенно откинулся на спинку стула. Он хорошо знал Ленца. Если тот участвовал в заговоре, он никуда от него не убежит. Он сгноит Ленца в самой глухой и сырой тюрьме города, в самом ужасном одиночестве и пытках. Его эксперимент по извращению человеческой души провалился. Подопытный кролик заплатит за это.
…..Ленц сидел в своей квартире, в кожаном черном кресле. На его коленях, свернувшись клубком, спала кошка Киса. Впервые за полгода темно-коричневые шторы в комнате были широко раздвинуты, обнажая совершенно черный квадрат ночного окна. В комнату через форточку веяло ночной прохладой. Ветер освежал лицо штурмбанфюрера СС, настолько бледное и холодное, что, казалось, это было лицо мертвеца. Лицо такого же мертвеца, как те четверо, что лежат сейчас неподвижно в холодной, сырой от крови, ночной траве. Ленц давно догадался обо всем. Он видел кровавые всполохи стрельбы над притихшим ночным Берлином, слышал вой сирены на улицах. Все бежали из города, убежали и те солдаты, которых он вывел через черный ход из Бендлерблока. Пробиваясь там, они потеряли пятерых. Ленц отрешенно покосился на правый рукав своей белой  рубашки, залитый темно-алой, почти черной в электрическом свете, кровью. Он не чувствовал боли. И одновременно ему было больно настолько, что он едва сдерживался, чтобы не взвыть. Взвыть, потому что он никому не смог помочь. Он не смог помочь друзьям. Разумом он хорошо понимал, что ничего не смог бы для них сделать, но сердцем…. Его сердце осталось там, на залитом кровью темном дворе Бендлерблока.  Бежать ему было некуда.Да и не мог он позволить себе бежать.  В любой момент ему могли позвонить и вызвать в штаб СС.
Кривясь от боли в раненой руке, Ленц встал, согнав с колен пригревшуюся кошку, и надел на себя свою вечную черную эсэсовскую шинель со стилизованными рунами S на воротнике. Черное сукно хорошо маскировало кровь, которая все никак не хотела останавливаться. Он подошел к темному окну. В темном стекле отразилось его лицо. Он усмехнулся про себя, его лицо было совершенно спокойно. В пустых, холодных как темные ночные туннели, черных глазах не было ни капли жизни, это были глаза машины. Он привычно пригладил ледяной от  тщательно скрываемого даже от себя волнения  ладонью свои черные волосы, чуть более длинные, чем позволял регламент. Вся его высокая поджарая фигура в длинной черной шинели была похожа на ночной призрак.
Кровь начала проступать через сукно. Голова у Ленца закружилась. Он слабел от потери крови, несмотря на жгут, перетягивавший рану. Но он еще держался, борясь с тяжелым туманом и болью в сердце. Или в раненом теле? Он подошел к давно закрытому на ключ пианино, спрятанному в глубине комнаты, и открыл его. Он с окончания школы не играл. Его пальцы  не стучали по этим черно-белым клавишам. Теперь он коснулся пальцем клавиши, издавшей низкий рокочущий звук. Звук моря,  у берегов которого он родился. Пальцы сами, независимо от мозга, вспомнили старые приемы. И из-под его руки, усталой левой руки,  полилась так давно забытая «Лунная соната» Бетховена. Бессмертная музыка играла в разрушенном, полыхающем городе, в темной квартире. Когда-то давно, тысячу лет назад, он играл ее на выпускном балу. Играл только для Лоры. И теперь он снова играл для нее. Он представлял себе, как она стоит сейчас у такого же окна где-то в Швейцарии и также смотрит в небо. Может быть, она его слышит.
Резко затрещал телефон. Ленц медленно подошел и взял трубку
-Отто Ленца срочно вызывают в РСХА.
Ленц скользнул взглядом по комнате, по сидевшей на полу и умывающейся, так по-домашнему, кошке. Нужно было спешить. Он захлопнул крышку смолкшего пианино, плотнее застегнул у самого горла шинель, надел черную майорскую фуражку и вышел, закрыв за собой дверь.
Эпилог
Лето 1947 года выдалось жарким. В Берлине от жары по недавно наложенному асфальту тек густой черный гудрон. Пыльные тополя, поникнув, стояли, возвышаясь над городскими улицами, и солнце жарко пекло сквозь серо-зеленую листву.Город постепенно залечивал нанесенные войной раны. Стоявшие в городе советские войска – армия победителей немало способствовали тому, что Берлин так быстро восстал из пепла. Там, где стояли развороченные снарядами дома, от которых оставались только черные задымленные стены, остовы с темными провалами выбитых окон, там теперь встали новенькие типовые многоэтажки. Там, где были руины, пролегли новые дороги. Горожане посадили новые деревья и запустили в городской парк новых птиц. По дорогам степенно гуляли матери с детьми, не помнившими так недавно отгремевшей войны. Город снова жил и снова дышал полной грудью.
Да, все заросло травой, но не все можно скрыть под новыми фасадами и новой мишурой. Так и остался темнеть в центре города мрачный двор бывшего Бендлерблока, полностью теперь заросший сорняками и бурьяном. В здании теперь было какое-то общественное заведение, но двор никто не пожелал брать. И так и седели старые бетонные плиты этого двора, столь обильно политые кровью в страшную ночь далекого 20 июля 1944-ого. И также мрачным обгорелым остовом стоял над Берлином бывший рейхстаг. Ободранный, полуразрушенный, обезглавленный, лишенный своего купола он молчаливо напоминал людям об ужасах войны. Это потом его отстроят, а сейчас он стоял, как надгробный крест тем идеям, которым еще недавно поклонялись заседавшие в нем. Не было, давно уже не было и не будет больше никогда мрачного, кровавого, тысячелетнего рейха, продержавшегося из тысячи лет неполных двенадцать, но оставившего несмываемое клеймо на той стране, которая его породила. Теперь эта страна была свободна, каленым железом из нее выжгли все семена нацизма. Она была свободна, Германия была свободна, как того и хотели те офицеры, участники того заговора против рейха, который теперь советская власть так глубоко спрятала в архивах. Никто не говорил и не упоминал о тех, кто все-таки отдал жизни за Родину, тех, кто все-таки ее любил, свою страну, хоть она так провинилась перед целым миром.
Все, что сделала советская власть – это приказала перезахоронить участников операции «Валькирия» поближе к городу. Их тела извлекли их общей ямы, куда всех бросили и похоронили по-человечески. Четыре могилы стояли теперь в уединенном месте, в пригороде Берлина, и над ними простиралось бесконечно высокое голубое небо и пели птицы свободной страны.
У могил, в июльский день 1947 года, не обращая внимания на жару, стоял высокий человек в военной форме. Он не интересовался ни летом, ни птицами, он только молча смотрел на четыре одинаковые могилы с четырьмя разными надписями на гранитных плитах.
-Когда-то давно, Клаус, - глухо проговорил про себя военный,- когда-то давно вы сказали, что если бы тот из нас, кто остался бы после войны живым, пришел бы на могилы остальных и почтил бы память друзей, то вы бы успокоились там, на небесах, вы знали бы, что дело, забравшее у вас жизни, все-таки победило. Я пришел сюда, господа, пришел, как только смог. Я –последняя из валькирий, которые проводили в ад рейх, отнявший у меня моих друзей. Слышите меня, друзья? Вы исполнили свой долг. Германия свободна, и никогда больше не взойдет над ней черное солнце нацизма. Прощайте!
Он повернулся и пошел прочь, придерживая левой рукой правый, пустой рукав. Он шел к дороге. Там стояла его машина. Возле машины его уже ждали.
-Отто, дети меня совсем замучили. Им не терпится попасть в зоопарк,- красивая женщина в легком серебристом платье с длинными темными волосами улыбалась ему и веселые искорки горели в ее смеющихся серых глазах.
-Папа, я хозу увидеть зилафа,- пропищала маленькая девочка, которую бережно держал за руку  мальчик постарше.
-Жирафа хочешь посмотреть, Лина? – засмеялся их отец, поправляя рукой налезавшие на глаза черные волосы,- Ну пойдемте. У меня сегодня выходной, свободный день, можете распоряжаться мной как хотите.
-Дядя Отто, а тигры в зоопарке есть?- спросил мальчик, весело глядя на него.
-Слоны, Георг? Ты что, думаешь, я  знаю, кто живет в зоопарке? Да я сам туда сейчас впервые поеду. И надеюсь, тигры там будут.
-Скажи, а как ты думаешь, мой отец видел когда-нибудь тигров? Лора нахмурилась. Она не любила, когда сын начинал такие разговоры. Но Ленц спокойно ответил:
-Я не знаю,  Георг-Герберт, видел ли твой отец когда-нибудь тигров, но я уверен, что в таком случае он ни капли бы не испугался.
Мальчик опустил голову. Он почти не помнил своего отца, но после таких слов он всегда им восхищался. Георг подумал, что когда-нибудь он сделает что-то такое, чем будут гордиться и его отец и дядя Отто, которого он обожал.
-А возле зоопарка, дети, есть киоск и мы купим вам мороженое,- сказала Лора.
-А мне что без мороженого?- с притворной обидой застонал ее муж,- Как так?
-Нет, ну тебе-то в первую очередь,- лукаво улыбнулась Лора.
-Ну тогда поехали!
Отто Ленц вел машину по дороге в зоопарк. Сзади гомонила его семья. Он даже и не мог просить такого у судьбы.  Он наконец-то нашел свою дорогу в жизни и избавился от заблуждений. Ему больше не нужна была опора в идее, он нашел ее в своих близких. Его родные были с ним, его страна была свободна. А это и называется счастьем. Спустя столько лет он все-таки это понял. И усталая, измученная противоречиями, зарежимленная и вечно настороженная душа Ленца наконец познала хотя бы кратковременный покой, который только может быть в жизни. И изодранная, истерзанная память стала стихать, как будто кто-то наконец освободил его, отпустил на волю, как он сейчас сам отпустил воспоминания о погибших друзьях. Впервые он не ощущал на сердце тяжелый груз вины. Он был свободен и счастлив. Он ведь так давно и так страстно мечтал об этом.
Машина ехала по ярко освещенной солнцем дороге, возле которой колыхалась высокая изумрудная трава.  В небе кружились большие белые чайки, привлеченные красотой рукотворных берлинских озер. Они проносились в воздухе, как белые молнии и о чем-то громко и весело переговаривались между собой. Их крики больше не казались тоскливыми.
Над Германией сияло огромное теплое живое солнце. Жизнь продолжалась.