Михаил Васильевич Нестеров Певец тихой Руси

Михаил Нестеров: Певец «тихой Руси»

Введение

Михаил Васильевич Нестеров (1862–1942) — один из тех редких художников, чьё творчество стало мостом между передвижническим реализмом XIX века и символизмом Серебряного века, между религиозной живописью и светским искусством. Его картины узнаваемы с первого взгляда: особый «нестеровский пейзаж» — тонкие берёзки, тихие реки, северные дали — и задумчивые, погружённые в себя герои. Художник создал свой мир, где природа и человек слиты в нерасторжимом единстве, а главным содержанием становится «тихая» жизнь души, её тоска по идеалу и вера в грядущее преображение.

«Скажи мне, кудесник…»: диалог с Врубелем

В абрамцевском парке, на скамейке, где некогда любил беседовать Гоголь, встретились два художника — Нестеров и Врубель. Старые липы пламенели в закатном огне, день угасал. После чтения «Песни о вещем Олеге» у Мамонтовых завязался разговор, ставший пророческим.

— Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?.. — улыбнулся Врубель.

— Волхвы не боятся могучих владык, а княжеский дар им не нужен; правдив и свободен их вещий язык и с волей небесною дружен, — ответил Нестеров.

Помолчав, Врубель заметил: «Волхвы, кудесники… Всё это очень хорошо. А Варфоломея-то у меня всё-таки нет… А у вас он есть!» — «Вы о моей картине "Видение отроку Варфоломею"?» — «А о чём же другом?» — «Зато у вас "Демон"!» — «Нет, дорогой Михаил Васильевич, это не то».

Так в этом диалоге столкнулись два полюса русского искусства: демоническое и святое, бунт и смирение. Но для Нестерова его Варфоломей — не просто святой, а «простой русский человек, который познал великую правду и передал её людям». Врубель же возражал: «Да и мой Демон, чем он не человек? Восстал он против всякой гадости на нашей мерзопакостной земле».

Этот разговор стал ключом к пониманию всего творчества Нестерова — художника, искавшего в жизни и искусстве не бурных страстей, а «тихого света», той внутренней правды, что способна преобразить мир.

Личная драма как рождение художника

На вопрос Врубеля, где он нашёл образ Варфоломея, Нестеров ответил горько: «Я пришёл к Варфоломею через муки, страдания, через самое страшное горе – смерть любимого человека… Умерла жена… Маша унесла с собой часть моей души. Я остался опустошённым, одиноким. Со мной было одно моё искусство, и я до последней кровинки отдал ему всего себя…»

В 1886 году, вскоре после смерти жены Марии Мартыновской, Нестеров пишет картину «Христова невеста». Молодая женщина в тёмно-синем сарафане и белой рубахе, с грустными глазами, идёт тихой поступью. Это элегия, поэтическое сказание о потерянном счастье. Сам художник признавал: с этой картины произошёл перелом, появилось то, что потом развилось в нечто цельное, определённое, давшее ему своё лицо. Без неё не было бы ни «Пустынника», ни «Отрока Варфоломея».

Вслед за «Христовой невестой» появляются «За приворотным зельем», «Молчание», «В сумерках». А затем и своеобразный «роман в картинах» о русской женской доле: «На горах», «За Волгой», «Великий постриг», «Думы», «Свирель», «Два лада». Эти работы автобиографичны: в них воплощена горечь личной утраты и неугасимая вера в грядущее счастье. Образ русской женщины, запавший в душу художника, он пронёс через всю долгую жизнь.

«Пустынник»: рождение нового пейзажа

В 1889 году на 17-й выставке передвижников появилась картина «Пустынник». Ещё до открытия её приобрёл Павел Третьяков. Успех был огромным. Виктор Васнецов писал из Киева: «Такой серьёзной и крупной картины я, по правде, и не ждал… Вся картина взята удивительно симпатично. В самом пустыннике найдена такая тёплая и глубокая чёрточка умиротворённого человека».

Что же поразило современников? В «Пустыннике» соединились фигура старца-монаха и северный осенний пейзаж. Природа у Нестерова обрела новое качество: она перестала быть просто фоном, она зажила своей тихой, одухотворённой жизнью, стала неотъемлемой частью душевного состояния героя. Левитан, увидев картину, воскликнул: «Чёрт побери, как хорошо!»

История поиска натуры для образа пустынника характерна для Нестерова. В Троице-Сергиевой лавре он приметил старичка-монаха, отца Гордея, но долго не решался подойти. Когда же решился, оказалось, что старичок «помер». Отчаянью художника не было предела. К счастью, слух оказался ложным. Нестеров нашёл его, уговорил позировать, хотя старик отнекивался «грехом». «Ну, ладно, нанимай извозчика, поедем. Больше часу не мучь только», — сдался наконец отец Гордей. Этюд был написан с жаром, и образ удался.

Вершина: «Видение отроку Варфоломею»

Замысел картины о детстве Сергия Радонежского возник у Нестерова ещё в Италии. В альбоме тех лет есть набросок: под старым дубом стоит схимник, перед ним босой мальчик. Но только в Абрамцеве, где живы легенды о Преподобном Сергии, замысел начал обретать плоть.

Однажды, глядя с террасы абрамцевского дома, Нестеров увидел «такую русскую, такую осеннюю красоту». Слева холмы, под ними вьётся Воря, розоватые дали, малахитовые огороды, золотистая роща. «Я, смотря на этот пейзаж, им любуясь, проникся каким-то особым чувством "подлинности", историчности его: именно такой, а не иной, стало мне казаться, должен был быть ландшафт», — вспоминал художник.

Но главное — найти лицо отрока. Нестеров исходил окрестности, вглядывался в деревенских детей. И вот однажды он встретил девочку лет десяти, болезненную, с большими голубыми глазами, с каким-то скорбным, горячо дышащим ртом. «Я замер, как перед видением. Я действительно нашёл то, что грезилось мне: это и был "документ", "подлинник" моих грёз». За два-три сеанса был сделан этюд, давший не только лицо, но и руки отрока.

Работа над картиной шла с невероятным напряжением. Нестеров поселился в пустой даче, писал целыми днями, забывая о еде и отдыхе. Елизавета Григорьевна Мамонтова в тревоге слала письма: «Приезжайте, ради бога, скорее в Абрамцево. Вам необходимо отдохнуть». Но художник не мог остановиться. Однажды он упал в обморок прямо на картину и порвал холст. Пришлось переписывать заново.

Когда картина была закончена, её первым увидел Суриков. Он долго молчал, подходил то издалека, то близко, а потом горячо похвалил. Левитан восхищался пейзажем. Васнецов, Остроухов, Архипов, Степанов — все поздравляли автора.

Но на выставке разразился скандал. Стасов протестовал против показа «Варфоломея» как произведения вредного, мистического. «Это – не передовое искусство, а икона!» — кричал он, указывая на нимб над старцем. Стасов пытался убедить Третьякова не покупать картину. Третьяков же ответил: «Благодарю вас за сказанное. Картину Нестерова я купил ещё в Москве, и если бы не купил её там, то купил бы сейчас здесь, выслушав все ваши обвинения».

На холсте — простой крестьянский мальчик в лаптях, с русой головой, молитвенно сложивший руки. В глазах его — не страх, а тихая, умиротворённая радость. Перед ним старец, вышедший из дуба. Вся природа — тонкие берёзки, золото осенних лесов, прозрачное небо — словно вторит этому состоянию. Картина стала гимном чистоте, вере и надежде. Сам Нестеров говорил: «Жить буду не я. Жить будет "Отрок Варфоломей". Вот, если через тридцать, пятьдесят лет после моей смерти он ещё будет что-то говорить людям – значит, он живой, значит, жив и я».

Житие Сергия и другие картины

Успех «Варфоломея» вдохновил Нестерова на создание целого живописного «Жития преподобного Сергия». Он пишет «Сергия с медведем», «Юность Сергия». Третьяков приобрёл все три картины, составившие триптих, для своей галереи. Ко второму циклу о Сергии Нестеров вернулся уже глубоким стариком, в советское время.

Портрет Льва Толстого: ещё один шедевр

В 1907 году Нестеров задумал большую картину, в которую среди «людей по яркости христианского веропонимания примечательных» хотел включить и Льва Толстого. Он обратился к Софье Андреевне с просьбой разрешить приехать в Ясную Поляну. Ответ был неутешительным: разрешалось только «взглянуть», позировать Толстой не мог.

Нестеров поехал, и всё же ему удалось сделать зарисовки. Толстой отнёсся к нему тепло. Через год, встретив Софью Андреевну на выставке, Нестеров получил приглашение снова приехать и наконец писать портрет.

Художник создал образ Толстого, не похожий на работы других мастеров. Крамской писал автора «Анны Карениной» за работой, Ге — Толстого, размышляющего над статьёй «В чём моя вера», Репин видел «властелина» с грозными бровями. Нестеров же показал Толстого на фоне яснополянской природы, в его излюбленной позе — руки заложены за спину, взгляд спокойный, устремлённый вдаль. Вечерний свет, тихий пруд, избы с соломенными крышами — всё слито с фигурой «великого старца». Это портрет-раздумье, портрет-прощание.

Сам Толстой, по свидетельству Нестерова, говорил: «Я вот думаю, какое преимущество наше перед вами – молодыми. Вам нужно думать о картинах, о будущем; наши картины все кончены – и в этом наш большой барыш». Но, конечно, мысль его была живее и острее. Нестеров стал свидетелем спора Толстого с журналистом Меньшиковым, закончившегося тем, что Лев Николаевич бросил салфетку и вышел из-за стола.

«Толстой – целая поэма, — писал Нестеров. — Он – великий художник… Он вечно увлекается сам и чарует других многогранностью своего великого дара». Созданный портрет перекликается с горьковским словесным портретом: «Нет человека более достойного имени гения, более сложного, противоречивого и во всём прекрасного…»

Значение творчества Нестерова

Михаил Нестеров прошёл долгий путь — от религиозно-философских исканий конца XIX века до признанного мастера советского искусства, создавшего галерею портретов деятелей науки и культуры (портреты Павлова, Корина, Шадра и др.). Но в историю он вошёл прежде всего как певец «тихой Руси», художник, сумевший передать сокровенную глубину русской души, её связь с родной землёй.

Крамской когда-то сказал: «Художественное произведение, возникая в душе художника, органически возбуждает к себе такую любовь, что он не может оторваться от картины, пока не употребит всех своих сил». Эти слова в полной мере относятся к Нестерову. Каждая его картина — результат самоотдачи, подчас граничащей с самопожертвованием.

Нестеров не любил «сильные страсти». Его стихия — «тихий пейзаж, человек, живущий внутренней жизнью». В эпоху социальных бурь и революционных потрясений он оставался верен своей теме: исканию «града незримого», тихой гармонии человека и природы. И именно эта верность позволила ему создать произведения, которые и сегодня, спустя столетие, трогают зрителя своей пронзительной искренностью.

«Пустынник», «Видение отроку Варфоломею», портрет Толстого — эти полотна стали классикой русского искусства. Они не только эстетически совершенны, но и глубоко нравственны. Как писал сам Нестеров: «Я избегал изображать так называемые сильные страсти, предпочитая им наш тихий пейзаж, человека, живущего внутренней жизнью». В этом — и его сила, и его вечное значение.