Весенний лёд

(Снимок с той самой плёнки, намокшей в промоине. Остались фиолетовые разводы после просушки. До купания в промоине - метров двести).

БАГОРИК

Март был на исходе. Закаты пылали на синем насте, который в полдни был просто снеговой хлябью-кашей. Но к ночи наст снова жестенел и шуршал ледяной крошкой под ногами, обдирая рыбацкую обувь.

Ширь Чебоксарского водохранилища, солнечная, подернутая голубоватой дымкой по правобережью, в это утро была сплошь в точках и густых скоплениях этих самых точек. Если понаблюдать, то можно было заметить их перемещения, совершаемые по каким-то своим законам. Где только что виделась одинокая человеческая фигурка, образовался целый муравейник. Там ловили "белую" рыбу, и люди торопливо шли за стаями тяжелых сорожин и лещей.

В протоках между лесистыми островами было почти пустынно. Лишь хрипло кричало воронье, собирая брошенных кем-то ершей. Но иногда, чаще в полете, вороны издавали какое-то горловое  мелодичное "теньканье". Не верилось, что эти звуки принадлежат птицам, имеющим дурную репутацию воровок и скандалисток и никак не обладающим вокальными изысками. Впрочем, и суровый ворон-черное крыло, кроме своего "крон" или "крун", издает ближе к весне вполне нежные звуки.

Теплый ветер летел вдоль проток, раскачивая тонкостволый березняк на островах. Так же вдоль проток летели и облака,
изредка затеняя ослепительно яркий лед. С проталин на берегах пахло жухлой оттаявшей травой и одновременно снегом. Это пронзительно волнующее сочетание пьянило и кружило голову.

Мы сидели с отцом посреди широкой протоки и, щурясь от солнца, ловили плотву-сорожку. Поодаль краснели флажками настороженные жерлицы.

— Так ты говоришь, из руки вывернула, у мужика-то?.. – насмешничал отец, продолжая начатый разговор. Это он про то, как однажды на соседней протоке, рядом с Вороньим островом, крупная щука провернула и выбила у меня из ладони багорик и, оборвав леску, ушла, вместе с багориком.
 — Руки совсем тогда обмерзли. Мороз за двадцать пять градусов был, да с ветром. А рукоятка у багорика обледенела, вертелась, словно смазанная... У мужика-у мужика.., – ворчу я, оправдываясь.
— Ха-ха-ха! – в ответ раскатывалось надо льдом, пугая ворон, подобравшихся было к пакету с салом.

Вечером мы готовим ночлег, здесь же, на берегу протоки. Для этого раскапываем до земли громадный сугроб, наметенный со стороны Волги. Получившуюся вытянутую ямину закладываем поперек сухими березовыми обрубками. Под них, под березки, закатываем пару бревен-плавунов, Получается что-то вроде нар, окруженных снеговыми стенами. С другой стороны ямины, напротив нар, складываем костер-нодью из трех сухих бревен. Это на ночь. Но вначале разводим рядом хлипкий туристский костерок из тонких ольховых и липовых стволов. У таких костерков обычно щелкают зубами дилетанты рыбачки инистыми весенними ночами. Но мы лишь готовим, прогреваем место для серьезного костра и варим заодно двойную уху из окуней, ершей и сорожки. Котелок подвешиваем без всяких рогатин, просто на жердину, воткнутую в стены нашего логова.
 
Вначале ложимся на нары и отворачиваемся от едкого дыма, ползущего вдоль стен и никак не желающего уходить. С образованием углей и жара костер перестал дымить и ровно загудел. Дым, словно в трубу, потянуло вверх. Едим уху, вяло переговариваясь: усталость дала о себе знать только сейчас, когда за весь день впервые поели горячего, если не считать чая из термоса. Запалив нодью, лежим и молча смотрим в звездное небо. Бревна, обгорев, начинают медленно тлеть. Под ними алеют угли, отдавая ровное тепло, от которого начинают оплавляться и таять наши снеговые стены.

Просыпаемся на рассвете от шелеста первого весеннего дождя. Да что там от шелеста!.. Костер прогорел еще в ночи, и теперь нас, промокших под дождем, трясло, словно в пляске святого Витта!

— П-п-одай топор! – командует отец и рубит старую ольху из запаса на ночь. Я запаливаю бересту и подбрасываю мелкий сушняк.

Рассвет занимался в сыром терпком тумане, где вязли все звуки, приобретая насморочную чахлую немочь, которую не могли пробить даже удары топора по сухому дереву. Словно в ответ, затюкали топориком где-то на дальних островах, тоже глухо, без обычного раската по протокам и мелколесьям.

Мы разводим костер, больше похожий на пожар, и от нас парит почти по-банному. Быстро обсохнув, пьем чай и идем к жерлицам. Флажок одной из них поднят, и около него суетится ворона, заинтересованно поклевывая обвисшую сырую ткань.

— Кы-ш-ш! – машем руками и бежим к снасти.
— Эта воровка, наверное, сдернула, – ворчит отец, хватаясь за леску.

Нет, была хватка: выпутываем из коряг крупного налима, удивительно пятнистого и яркого, как экзотическая змея. Где уж он "отхватил" эти тропические краски, когда кругом по дну лишь прелые черные топляки?

Часам к девяти поднимается еще один флажок. Взвизгнула катушка и без паузы закрутилась безостановочно, постукивая на гнутой оси. Бежим сломя голову, разбрызгивая химчулками снежную хлябь. Отец не торопится: вываживает, томит рыбину, кряхтит над лункой, как над хорошей миской наваристого борща. Мне одновременно смешно  и досадно.

— Ну, чего-чего пляшешь-то? Суй багорик. Там она. Крупная, вроде, – рокочет отец, удерживая дергающуюся леску.
Забагриваю и выволакиваю на лед... щучонку килограмма на полтора. К ее пятнистому боку петлей из лески словно пришпилило увесистую коряжину, облепленную ракушками.
— С довеском, значит... – чешет в затылке отец.

Но времени на раздумья нет. Торчит флажок еще одной жерлицы. Бежим к ней, бросим пойманную щуку на лед, так и не отцепив тройник.

Но там лишь сорван живец, и мы возвращаемся обратно. Щуки на льду не было... Не вороны ж ее унесли?! Ага, ясно. Леска уходила в лунку. Видимо, "поплясав" на льду, щука благополучно отцепилась от коряжины и нырнула обратно. Но от тройника ей избавиться не удалось. Ворча, возимся с поимкой беглянки. Это какое-то невезение! Щука опять где-то отыскала корягу и захлестнулась за нее леской. Ни с места.

— Ну нет, голубушка! – свирепеет отец. – Теперь я тебя
из принципа!..

Он приволакивает откуда-то длинную жердину, а я бурю лунки по направлению лески. Здесь мелко, и мы тычем, цепляем палкой леску в разных положениях и режимах: то натягиваем с резким отпуском, то тормошим мелкими толчками. Когда нам все это уже порядком надоело, леска неожиданно свободно подалась вверх, и на ней вяло заходила беглая щука. Скорее всего, ей самой все надоело до чертиков, и она махнула хвостом, мол, да пропади все пропадом, сдаюсь! И вот уже на льду бьется эта хитрая дважды пойманная щука. Убираем ее подальше и снимаем с тройника.

Хваток больше не было. Мне скучно сидеть впустую у жерлиц, и я ухожу в первую узкую протоку. Она рядом, лишь пройти через перешеек-остров, разделяющий две протоки. Для этого не надо проваливаться в сыром снегу на островке. В перешейке есть проходы.

Сажусь у готовых наших же лунок и накидываю на себя плащ. По нему шелестит мелкий дождь. В сыром воздухе запахи чувствуются еще острее. Пахнет корой, отстоем палого листа и почему-то... малиной. А-а, отогрелись, значит, отмокли малинники-прутики на полянках островка. И уж совсем наваждением причудился мне запах молодой крапивы. Оттаяли, видать, и поникшие сухие крапивные стебли и запахли к весне по-живому.

Побрасываю в лунку мелкого мотыля, придавливаю у края, чтобы не тонул, а давал лишь запах, иначе унесет личинок хоть и слабым течением. Можно было и не прикармливать. Сорожка и окуни клевали отменно. Вот только рыба большей частью – с ладошку. Мелочь, одно слово! И тут моя удочка, положенная ненадолго на лед, оживает и, плюхнувшись в лунку, встает торчком. Ловлю ее и чувствую на леске сильное сопротивление. Вот тебе и мелочь! Тут только бы не оборвать леску. Долго и осторожно завожу рыбину в лунку и подхватываю ее рукой. Да это же голавль! Самый настоящий! А говорят, по льду не берет он...
Нет, не зря я, видимо, прикармливал, переводя мотыля. Среди некрупной сорожки и окунишек в этой же лунке были пойманы еще несколько голавлей, подъязок и судачок. Да и сорожка стала попадаться покрупнее. Словом, я всерьез увлекся ловлей, но будто бы что-то все беспокоило меня, отвлекало. В ушат что ли звенит, или ветер поднялся, зашелестел в березах? Кричат?..

— Ба-а-гор! Са-а-нька!.. Ба-а-гор!
"Чего надрываться-то, – подумалось с досадой. – У самого крюк есть, а тут бежать..."
— Са-а-нька!

"Не ладно что-то, – решаю и несусь напрямую через островок, проваливаясь в рыхлый снег.
Отец топтался у лунки и с натугой удерживал леску, то отпуская ее, то подтягивая.

— Поддевай ее, тютя! Здоровая!
— Где твой-то багор?
— Утопила, стерва!

Завожу багорик в лунку и там, под нижней кромкой льда, зацепляю чего-то сильное, невероятно сильное и упрямое. Руку повернуло на излом, но я подтягиваю эту рвущуюся тяжесть и пытаюсь завести в лунку. Бесполезно! Уперлась... Встала в распор. Держа ее на багре, осторожно отчерпываю рукой ледяное крошево и заглядываю в лунку, но вместо золотисто-темного рыла щуки вижу что-то розовое. Да это же ее раскрытая пасть, анатомическая модель хищной глотки – вид вовнутрь, а челюсти рыбины скребут где-то по закраинам лунки, до нас добраться не могут! Оказывается я, словно заправский дантист, заглядываю щуке в глотку. Осталось только пересчитать ее зубы и осведомиться: "Ну-с, где у вас болит, сударыня?"

Отец пробуривает еще одну лунку, вплотную к той, где застряла щука, потом перерубает пешней перемычку и, видимо, попадает по рыбине. Удар передается по багру. С усилием, словно поршень из цилиндра, щука медленно поднимается по двум спаренным лункам, выдавливая на поверхность воду, в которой золотятся крупные икринки. Вот наконец показалась чудовищно большая щучья голова, бугристый затылок и... На ноздреватом вытаявшем льду будто загорелось солнышко. В унылом освещении пасмурного дня щука была фантастически ярка. Обычно темные плавники и хвост, краснели, словно цветы на снегу, И брюхо... Как правило, желто-белое, у этой оно было розовое. Казалось, что и лед начинает отливать нежно-розовым светом. Щука была коротка, на вид не больше метра (по точным измерениям, сделанным впоследствии, – 105 см, вес – 16,2 кг), но толста чуть ли не в пол-длины. Она тяжело билась на льду, а мы стояли и, вначале молча, смотрели на нее. Такую рыбину ждешь и мечтаешь о ней.

— Под двадцать килограммов будет, – наконец замечает отец.
— Здоровая, – поддакиваю я, впрочем сомневаясь, и к слову вспоминаю. – Кстати, пап, как же насчет того, что рыба смогла багор выбить... у мужика-то?..

Отец вроде бы и не слышит и сосредоточенно пытается при помощи зевника и экстрактора вытащить тройник. Куда там!.. Заглотила до хвоста.

                ***
Дождь все моросил. Тучи набухли и осели еще ниже, слившись с туманом, медленно ползущим по протокам. Лишь над елями Жареного бугра виделся небольшой просвет, но и его вскоре закрыли мутные тучи.
Обратно мы выходим по колено в воде, озером стоящей на льду. В мешках переваливается тяжелая красивая рыба, и, несмотря на муторный путь, где-то внутри поет тоненько какая-то восторженная нотка. Вот и подножие высокого коренного берега.Наверху – Сенюшкино. Взобраться бы с грузом...

На шоссе удачно ловим попутку – груженый красный"КамАЗ". В кабине уютно, особенно после серой слякоти водохранилища. Чуть-чуть пахнет солярой и каким-то особенным сочетанием пластмассы, железа, сигарет, но это даже приятно.
Водитель, молодой смешливый парень, включает магнитофон. Вау-бум! – мягко отдается в мощных колонках и на плывущие псевдорояльные аккорды опускается тонкий со слезой голосок. "Таня Буланова", – сонно отмечаю про себя, протирая слипающиеся глаза. Успеваю еще раз удивиться ее способности находить грань и талантливо балансировать на ней между дворовой пошлостью и хорошей сентиментальностью, действительно вызывая щемящее  чувство. "Еще одна осталась ночь у нас с тобой..," – тосковала Буланова, мягко рокотал движок "КамАЗа", и на стеклах тихо плакал дождь.

ПРОМОИНА

... Куда-то исчез надежный ледовый монолит под ногами. Его не стало как-то сразу. Еще минуту назад я уверенно скользил по нему, искристому, ничего не опасаясь, зная, что толщина льда окрест не меньше полуметра. И путь мой лежал не по фарватеру, где Волга дышит и в глухозимье, открываясь в самых неожиданных местах, а по хоженному не раз утреннему следу, напротив известных "Тополей". Здесь, неподалеку от разоренного местечка "Коротни", уже который день кучковались медные от апрельского солнца рыболовы-мормышечники.
Они в решето избуривали пятачки льда, вгрызаясь и под самый ящик соседа, воровато "шили" руками, вываживая крупную весеннюю сорогу и тут же пряча ее под себя. Но закон стаи суров. Их, удачливых, обязательно кто-нибудь да замечал, и тогда в стае происходило смутное движение, впрочем, понятное всем. Вначале, вроде бы смущенно, а потом торопясь и оглядываясь, счастливцев плотно обсиживали, и билось здесь, слышалось в душе у каждого: успеть, выдернуть одну-две яркоглазых неземных сорожины, пока не засветили место все новыми спешно образующимися лунками. Но уже неслось из соседней кучи-стаи протяжное: "Обу-у-ривай!" И шли оттуда с бурами наперевес, словно в атаку.

Итак, я потерял под ногами опору. Льда, крепкого, истоптанного и продырявленного поутру лунками, просто не стало. Медленно и зачарованно я рушился куда-то вперед и вниз, удивляясь: со мной ли это все происходит?! Кажется, во мне даже кто-то подхихикнул, мол, вот так, дурашка! Не ходи, где не надо. Все бы тебе подальше от людей. Ловил бы как все, в одном месте. Свою рыбу найти, свою рыбу!.. Нашел... Но тут же, торопясь, обгоняла другая утешительная мысль: было ведь это уже не раз. Проваливался, опирался руками, ложился на спину и выползал, всегда выползал! А то и просто окунался до пояса да вылетал пробкой из студеной полыньи, как ошпаренный. И называлось это совсем невинно – "искупаться"... И вспоминалось как смешное, чуть досадное приключение.

Трудно сказать сейчас, успели эти мысли мелькнуть в момент моего падения в хрустальное ледяное крошево или черед раздумий наступил позднее? Время остановилось в этот миг, как это ни банально звучит. И все же, наверное, то пестрое мельтешение сжатых закодированных чувств и образов вместилось тогда в него, в этот долгий миг. Ведь мысль быстра.

Чувство реальности вернулось с тревожным запахом и вкусом талой волжской воды. Ее уровень качнулся перед глазами. Звякнули, словно стекляшки, льдинки-серебрянки, наполненные солнцем, и ожгли лицо. Опоры не было. Я ринулся вперед, к кромке льда, но под руками противно и безнадежно падали пласты ломающейся шуги. Промоину быстро размывало течением. Назад!.. Плавание в валенках, ватных брюках, бушлате и с рыболовным ящиком за спиной меньше всего напоминало именно плавание. Наверное, я просто неуклюже барахтался, но развернувшись, я все же ухватился за крепкий лед. Вытаянный солнцем до стеклянной гладкости, он не позволял подтянуться на руках, и лишь сломанные ногти были результатом этой попытки. Мне оставалась возможность лишь кое-как удерживаться у ледовой кромки. Ноги в набухших ватниках и валенках с химчулками наливались тяжестью, холодели до боли, теряли подвижность. Их, словно они были не мои, заносило течением и затягивало в прозрачную до слезности и одновременно черную стынь. Подтянуть ноги и закинуть их на лед я уже не мог. Они не слушались. Так долго не могло продолжаться. И пришла простая мысль: это все...

Почему-то стало жалко две фотокамеры, которые лежали в наполняющемся водой ящике. Вспомнилось, что "Киев-19", ценящийся и профессионалами, мне подарила жена. На цветной "фуджи" были наверное, удачные кадры, "пойманные" в хорошем ракурсе, цвете, просто туманные весенние зори и синий лед в сполохах падающего солнца. А простенькая, но надежная "Смена", заряженная черно-белой пленкой, хранила в себе, кроме прочих, непроявленные пока... или уже... страницы семейной летописи, некоторые ее эпизоды. В голове вертелась фраза-штамп: у смерти ясные глаза... Кажется, где-то она уже звучала, но сейчас была удивительно уместна: нереальность моего ухода, нелепость его подчеркивались ослепительно голубым небом, льдом, брызжущим золотом, обычными живыми красками дня. Ветер приносил горечь теплых проталин, звон раннего жаворонка, неясный шум города с высокого правого берега, где раскинулся на буграх Козьмодемьянск. Далеко в стороне люди мирно ловили рыбу.

Кажется, я тонул молча. То ли не вспомнил, что можно позвать на помощь, то ли стыдился кричать. Но должен был наступить момент, когда пальцы, которые я тоже не чувствовал, просто бы соскользнули с гладкого льда. И никто, возможно, и не заметил бы, что закончился еще один жизненный путь. Эта обыденность ухода также удивляла меня в те минуты, наряду с мыслью, что пропаду безвестно, не попрощавшись, а если и найдут, то не в людском уже обличье, а падалью. Было жалко, что так и не сделано то, пусть не громкое, ради чего, может быть, и пришел я в этот мир. Или, по крайней мере, не попытался сделать, не успел... Тоже банальность, но, видимо, затертые эти мысли с одинаковым постоянством посещают людей в пиковые минуты.

То, что мой час еще не пришел, я понял, когда от далекой группы рыболовов отделились двое и быстро направились ко мне. Метров за двадцать они остановились, и один из них, крепкий молодой парень в пуховике, крикнул, торопясь:

— Сам не вылезешь?
— Нет.
— А чего не кричал?
— Не знаю.
— Где заходил?

Я кивком головы указал на свой след, едва заметный на гладком льду. Парень осторожно двинулся ко мне, стараясь не делать широких шагов. За ним так же осторожно шел другой, держа наготове веревку с болтом на конце. Вот они уже совсем рядом. Потеплело где-то под сердцем: не один... Твоя судьба, оказывается, еще кого-то интересует, пусть равнодушна и цинична нынешняя жизнь.

Вот мне протянули ледобур. И этого оказалось достаточно, чтобы я, подтянувшись, оказался на льду, Грешен, я даже не успел поблагодарить их, этих людей, просто мужиков в хорошем смысле. Да они и не ждали благодарности, а торопливо вернулись и смешались с такими же обветренными загорелыми рыбаками-бродягами, для которых в произошедшем не было ничего нового. Каждый год проваливаются, спасаются сами (как три-четыре раза до этого приходилось и мне), кто-то тонет, нередко скопом, прямо в машинах. Обычное дело... не для тонущего, конечно.

И теперь, спустя какое-то время, я понимаю, что судьбой мне просто отдан долг. Случилось, что и я не оставил тонуть двух пожилых людей в бешеной штормовой круговерти, рискуя остаться там вместе с ними. И теперь мы квиты.

Метров пятнадцать я еще отползал от промоины на непослушных коленях, волоча за собой бур, который при падении машинально отбросил в сторону, и злополучный ящик, полный воды. Непростительной моей ошибкой было то, что он, ящик, висел не на плече (при этом его можно было сбросить), а надежно перехватывал ремнем мою грудь. Так ходят лишь в установившийся ледостав, в январские и февральские морозы, когда лед держит и воинские "КамАЗы"-вездеходы. Еще одной классической ошибкой можно назвать то, что под рукой не было обычного ножа, пусть и "складенца-перочинника". Воткнуть его в лед, и этого усилия хватило бы для того, чтобы подтянуться на руках, Единственное, что оправдывало меня, рыболова со стажем, это уверенность в обстановке. Хожено-перехожено было в том самом месте, где я только что готовился покинуть этот мир. Уверенность в обстановке... Скорее, самоуверенность. Начало апреля на дворе, и самый крепкий лед быстро превращается под солнцем в кристаллическую рухлядь, набухшую водой. Особенно там, где кипят водовороты и преют на дне старые пни – остатки затопленных лесов.

Вскоре я уже развешивал на прибрежном липняке пятнистый свой бушлат – дань военизированной моде, мокрые ватники, понурую шапку-ушанку. Гордыми вымпелами взвились и затрепетали на ветру желтые (пардон) подштанники, как символ неосторожности и глупости. Все это исходило паром на горячем апрельском солнце, а я сидел в автобусе и запахивался в шоферскую душегрейку, навсегда пропахшую бензином. Ноги ныли и их время от времени сводило судорогой. А тыльные стороны ладоней и подушечки пальцев я не чувствовал в полной мере два последующих дня.

— Купался? – спрашивали меня приходящие, и я, не вороша подробностей, отвечал:
— Купался.
— А-а...

Этим все ограничивалось. Мне почему-то уже было стыдно рассказывать с пафосом о самом обычном деле на рыбалке.

И надо же было случится в этот момент встрече, которой я никак не хотел в моем нынешнем положении. Угораздило меня выйти из автобуса, чтобы перевернуть к солнцу обратной стороной подсыхающий бушлат.

— Э-э, да тут нудистский пляж! Кого я вижу!

Потрясая здоровенной желтобрюхой щукой, мокрой и отчаянно красивой, ко мне шел Владимир Панов – литконсультант Союза писателей и поэт, пишущий попросту, без авангардной вычурности. Страстный рыболов, он, плюнув на два инфаркта, любил крепко выпить в хорошей компании да поухаживать за красивыми женщинами, несмотря на возраст. На рыбалке с ним было просто и шумно. Помнится, как салютовал Владимир Михайлович, сыпал из ракетницы в звездное небо по поводу нашего приезда на Волгу, в Кокшайск. Собственно рыбалки тогда не вышло, больше скрипел охотничий медвежий нож по банкам с тушенкой и сочно чмокали водочные пробки, теряясь в каменистой осыпи правобережья. Падали осенние звезды от ночного рева "Вихря", и были крепкие мужские разговоры под стакан граненый да под хруст репчатого лука с салом. Начинали с рыбалки, а заканчивали, как обычно, – женщинами. Надо сказать, циник, Панов, отчаянный, но с женщинами ладить умел, привлекая, может быть, их как раз этим самым цинизмом умного мужика.

Высоко оценивая мои первые рассказы, Владимир Михайлович, кажется, не лукавил. По крайней мере, мне так думалось. Тем нежелательней была эта сегодняшняя встреча.

За строчками моих рассказов он, наверное, видел этакого Дерсу Узала, ступавшего бесшумно, как рысь, и пьющего, словно воду, кровь уссурийского "амбы" из резаной раны на полосатой глотке. А сейчас перед ним стоял мокрый "чайник", искупавшийся в проруби.

— Бывает, – сказал, посерьезнев, Владимир Михайлович, выслушав мои сбивчивые объяснения, больше похожие на оправдания, и рассказал подобный же случай, приключившийся, а может быть, и не приключившийся, с ним. Но я был ему благодарен.

— Пойдем, согреешься, – заключил он, выразительно щелкнув по горлу, и мы пошли к костру, который до кроличьего покраснения глаз раздувал его приятель.

Обсушивался я до самого вечера, но валенки и бушлат пришлось надевать мокрыми.

Утром следующего дня я вновь ехал в Коротни за тяжелой красноглазой сорогой.