Петр и Вероника

  В комнату потянуло чем-то зеленым. К ноздрям Петра Егоровича раздражающе прикоснулся запах голоса ворчливой соседки. Довольно душный этот запах обычно ничего плохого не приносил, но и с чем-то приятным он связан тоже не был. Но это мы, конечно, лукавим, подражая самому Петру Егоровичу. На счет приятного – так он только пытался думать. Но всякий раз, когда соседка Вероника Саввишна, тридцати, приблизительно, лет от роду, обращалась к Петру Егоровичу, это была либо просьба что-то перетащить, либо от кого-то защитить (например, от Власова, местного футуриста, гоняющегося за соседкой с книгой стихов Маяковского), либо – перестать делать то или иное. А тем или иным Егорыч, как его по-запанибратски называли в округе, заниматься любил. Вот так бывало встанет с утра и тут же начинает заниматься либо тем, либо иным. И чаще всего затыкал он свои ноздри специальной прищепкой, дабы не улавливали они этот притарный запах голоса прачки. Про себя Петр Егорыч иначе, как прачкой Веронику Саввишну никогда не называл. (снова лукавит?  Хорохорится?) Хотя к упомянутой профессии беспокойная соседка отношения не имела никакого. Даже чисто гипотетического и отдаленного. Еще никто не заставал ее за стиркой.

  - Петр Егорович! Ну, Петь! Пожалуйста! Я сколько вас просила не издавать этих скрипучих звуков с утра!  Мне просто дышать нечем из-за вас, вы слышите меня. Ты прекращайте мне это, слышите, Егорыч?

  Егорыч пожевал недовольно усы и отложил смычок. Потом он вдруг топнул ногой. Ему стало смешно, и он страстно захотел Веронику Саввишну передразнить. К чему он тут же и приступил.

  - Вы, Вероника Саввишна, мне никогда не даешь поиграть от душииии! –проскрипел он, театрально изображая интонации соседки и наслаждаясь этим, - Ты мне говорите всегда – замолчииии! Ты отстаньте от меня! Вы мне это прекратииии!..

  Петр Егорович покатился со смеху. А потом и со стула. Полулежа на полу, он вытер с глаз слезы. Потом вздохнул прерывисто, как ребенок и, кряхтя, поднялся на ноги.

  «Обиделась», - подумал он. В воздухе повисла тишина.
  «Смешная глупая овечка… Но воздух такой бесцветный, когда она не ворчит. – размышлял Петр, - Нет зеленоватого сияния».

  Он посидел еще несколько минут. Странно. Как будто больше не существует ни запахов, ни цветов. Воздух прозрачный, и такой бесцветный.
Снова поползли мысли: «Не такой уж душный у нее голос. А, скорее, пикантный. Нет, скорее - забавный…»

  - Но это же чепуха и вздор! – вдруг взвился Петр Егорович. – Как сияет воздух, когда я играю на своем альте!

  - А ей дышать, видите ли, не чем! – прокричал он высунувшись в распахнутую форточку.

  - Это ты еще Вагнера не нюхала!.. – после этого он стал на табуретку и принялся энергично перелапачивать кипы нот.  – Вот я те щас дам нюхнуть!

  Петр Егорович был мужчиной тридцати восьми лет с большими бурыми усами и густой шевелюрой черных, как смола, волос.  И был он на самом деле музыкантом. Но работал сейчас каменщиком. Дни напролет  приходилось ему таскать камни, укладывать их один за другим на раствор, создавая стены, углы, простенки. Так уж вышло. Музыка была только для себя. Только для своей души.

  - Так. – сказал Петр Егорович. У него созрел план.
 
  Оставив ноты, он спустился с табуретки и извлек из шкафчика свой старый фрак.
Через три минуты в комнате Вероники раздался стук в дверь. Сама Вероника сидела на диванчике, по-детски болтая ногами, раскачивая домашние тапочки. Ее руки листали журнал, но глаза были устремлены куда-то вдаль, сквозь стену. Сразу за стуком раздался удар, и дверь с треском вылетела вперед. Вероника с  интересом слегка вскинула брови. В пустой проем вошел Петр, одетый в старинный фрак. В руках держал он альт и смычок.  Он прошел с высоко поднятой головой прямо к центру просторной комнаты, где стоял стол. Выдвинув стул, Петр Егорович шагнул на него, а затем на стол. Элегантным движением правой ноги он отправил вазу с конфетками на пол и повернулся к Веронике. Затем поклонился. И начал играть.

  -Эх, Петя, Петя – бормотала с легкой улыбкой Вероника. Она скользила взглядом вокруг музыканта-каменщика, любуясь, как переливаются звуки различными оттенками, и чихая на самых высоких нотах. – Эх, Петя…