Юродивый

В тысяча девятьсот девяносто девятом году, когда газеты и телевидение наперебой кричали о грядущем затмении компьютеров, судьба занесла меня на пассажир. Ненадолго, на четыре месяца, но, ох, и тяжко дались мне эти сто двадцать пять суток. Гнилой на пассажирах народ, в сто раз гнилее, чем на любом балкере или контейнере. О чем говорить, если доходило до того, что экипаж собачьими консервами кормили, впрочем, разговор не об этом.
Я сидел на судне месяц, крайне болезненно вживался в коллектив. Мы стояли в порту Солоники. Народу на борту было мало – полдень, и пассажиры поехали на какую–то экскурсию. Я шел по коридору в родную прачку, когда сзади по плечу меня похлопала рука. Я обернулся: перед моим лицом была грудь. Я задрал голову и увидел светлое лицо и детскую улыбку. Я потряс головой, отгоняя наваждение, но когда открыл глаза, и лицо, и улыбка остались на месте. Я напрягся: передо мной стоял здоровенный детина под два метра с хорошим гаком и глупо улыбался. Больной, что ли?
– Чего тебе?
– Подскажите, – жутко тоненьким в контрасте с богатырским
сложением голоском начал он, – где здесь кухня?
– Не кухня, а камбуз.
– Извините, – искренне огорчился он, – я забываю.
– Да ладно, – смутился я, – какая разница. Пошли за мной, покажу.
Проходя клинкетные  водонепроницаемые двери, я привычно нагнулся. Прошел пару шагов и сообразил, что малый непременно стукнется головой, я в первые две недели сам не одну шишку набил. Я остановился, но было поздно, сзади послышался стук. Звук был такой, словно свалилась книжная полка. Убился, с ужасом подумал я и обернулся.
– Ой, ой, ой, – здоровяк потер лоб и улыбнулся мне, – очень низко тут.
Даун, – сообразил наконец я. – Кем он, интересно.
Завернув в очередной раз, мы нос к носу столкнулись с боцманом, одним из немногих людей на судне, кому я симпатизировал.
– Петрович, – попросил я, – пошли, покажешь человеку камбуз, а то я его только до прачки доведу.
– Так от твоей прачки до камбуза двадцать метров…
– Так нужно, – вкладывая в интонацию скрытый смысл, сказал я.
Боцман был человеком сообразительным, без дальнейших вопросов пошел с нами.
– Как тебя зовут? – поинтересовался я у новичка.
– Сережа, – улыбнулся он. – Мама Сереженькой зовет.
– А кем работать будешь? – спросил Петрович.
– Салаты резать. Я это умею, мамочка научила.
Боцман резко становился, остановились и мы.
– А чего же она тебя отпустила? Чего при себе не держит?
Сережа вздохнул.
– Она говорит, нужно какой-то профессии держаться, потому что она уже старая, может умереть, а меня без профессии в больницу заберут. А дядя Саша говорит, в море много ума не нужно, главное, делать что скажут.
По лицу Петровича пробежала судорога. Так же резко, как становился, ни слова не говоря, он возобновил движение.
Вот и моя прачка.
– Так покажешь, Петрович, а то у меня работы много…
– Покажу, не бойся, – похлопал он меня по плечу.
Я смотрел им вслед. Забавная пара: маленький, толстый, но крепкий боцман и здоровый, нескладный, словно паук, Сергей. Как далеко могут зайти отклонения от средней нормы.
Я успел отстирать первую партию белья, когда показался Петрович.
– Отвел, – сообщил боцман, хотя я и не сомневался в его добросовестности. Потом помолчал и спросил:
– Что про него думаешь?
Даун, – пожал я плечами.
– Юродивый, – поправил он меня. – Такие не понимают жизни. Я предупредил на камбузе, чтобы они с ним полегче.
О том, что Сережа не понимает жизни, я убедился через два дня. Гуляя днем по нижней палубе, я услышал его по-детски тоненький крик:
– Боцман!
Я ускорил шаг и возле одной из кормовых кладовок увидел Сережу. Он стоял у сливного шпигата  и кричал:
– Боцман! Эй, боцман!
– Чего ты? – подошел я.
Он повернулся ко мне, узнал, улыбнулся:
– Сказали кричать в пятую переговорную трубку, боцман услышит и придет…
От неожиданности я потерял дар речи. К счастью, из-за угла выскочил запыхавшийся Петрович.
– Показалось, зовут, – сказал он, переводя дыхание. – Вроде как иностранец…
– Это я звал, Петрович, – еще шире улыбнулся Сережа. – Мне сказали: кричи в пятую переговорную трубку, боцман услышит.
Глаза у Петровича зло сузились:
– Кто сказал? – сдавленным шепотом спросил он.
Губы у Сережи сжались в красный бутончик.
– Так кто? – настаивал боцман.
– Они просили не говорить, – наконец признался Сережа.
– Понятно, – Петрович понял, что испугал Сережу и попытался исправить ситуацию. – А зачем ты меня искал?
– Мне листик дали, – виноватым голосом сказал Сережа, – и сказали, чтобы вы подписали. Там каска, куртка и какая-то жилетка…
– Жилет, – поправил боцман, – спасательный жилет. – Давай я к тебе вечером зайду, все покажу и подпишу, идет?
– Идет, – согласился Сережа и, радостный, что избавился от трудной задачи, поковылял на камбуз.
– Вот сволочи, – тихо сказал Петрович, глядя ему в след. – Он же, как ребенок, не понимает он.
– Там на камбузе такие волки, – покачал я головой. – Тяжело ему будет.
– Пусть попробуют, – с угрозой в голосе сказал боцман. – Я уже один раз предупредил, потом кулаком учить начну.
Через неделю я встретил Сережу в своей прачке. Он стоял у стиральной машины с сосредоточенным видом и медленно шевелил губами. Рядом валялась внушительная груда белья.
– Привет, Сережа, что смотришь?
– Здравствуй, Дима, – улыбнулся он. – Белье постирать хочу.
– Твое, что ли?
– Да, мое.
– А в чем проблема?
– Я не знаю, как машина работает, мама меня к электрической машинке не пускала, говорила, убить может.
– Понятно, – нарочито бодро сказал я. – Все просто: кидаешь белье, сюда порошок, и вот на эту кнопку, понял?
– Понял, – сказал он, но таким каменным голосом, что я сообразил: боится. Видно, испугала мама электрическими приборами, на всю жизнь испугала.
– Знаешь, что, – предложил я, – мне все равно стирать. Оставляй свое белье, я постираю, а ты завтра заберешь.
– Спасибо, Дима, – на лице у Сережи снова заиграла детская улыбка, – спасибо.
– Нема за що. Ты спешишь?
– Да, нужно еще один салат нарезать.
– Жаль, а то бы поболтали. Ну, приходи завтра за бельем.
Сережа ушел, а я стал разбирать то, что он принес. Штаны клетчатые, штаны белые, куртка, штаны, штаны, шапочка, штаны, штаны… Откуда у него столько штанов?
На следующий день Сережа пришел за бельем. Он не спешил, поэтому мы сели поговорить.
– Сережа, – осторожно спросил я, – а это твое белье?
– Да, – с легким напряжением в голосе ответил он.
– Точно?
– Точно, – сказал он и отвел глаза в сторону.
– А вот эти? – я показал на штаны, которые были малы даже мне.
– Эти не мои, – глухо сказал юродивый, глядя в пол.
– А чьи?
…
– А чьи?
– Паши, – наконец признался Сережа. – И Валика.
Я знал этих наглых типов: один кондитер, другой соусник.
– Сережа, а ты когда-то в жизни дрался?
– Да, – кивнул он головой и широко улыбнулся. – В детстве. Мы с моим другом ехали на велосипедах, и нас остановили бандиты. Хотели велосипеды забрать. Один такой грязный, с длинными волосами… Я велосипед на него толкнул и бежать, бежать, – Сережа показал, как он бежал, размахивая руками. – К маме.
– Понятно.
Помолчали.
– Дима, а люди долго живут? – неожиданно спросил он.
– А что?
– Так… моей маме пятьдесят пять уже. Много.
– Некоторые до ста лет живут, – поспешил успокоить я его.
– Хорошо, – улыбнулся Сережа. – Но моя мама, наверное, до ста не сможет. У нее сердце больное.
У меня защипало в глазах.
– Знаешь что, Сережа, давай я Паше и Валику белье сам отдам.
– Нет, – испугался он, – не надо.
Его неподдельный испуг навел меня на мысль, что эти два урода крепко на парня наезжали. Сережа вскоре ушел, а я стал думать, как бы его защитить. Но не успел я сосредоточиться, как в прачечную влетел Петрович.
– Не знаешь, чье белье Сережа сейчас понес? – с ходу спросил он.
– Знаю, – поколебавшись ответил я и рассказал все, что мне было известно об этом деле.
Боцман потемнел лицом.
– А ну пошли, – не терпящим возражений тоном, приказал он.
По узким, не знающим дневного света коридорам мы пошли в каюту к Паше.
Петрович вошел без стука, сильно толкнув дверь. Нам повезло, в каюте у Паши был и Валик. Друзья сидели за столом, пили пиво, курили.
– Здорово, боцман, – весело сказал хозяин, пуская к потолку струю дыма. – Каким ветром тебя к нам занесло?
– Для тебя недобрым, – бросил Петрович. – Говорил я тебе, лично тебе, говорил, чтобы ты Сережу не трогал?
Паша недобро оскалился, блеснул золотом передний резец.
– А ты че ему мамочка? Может, это он тебя на каждом углу вспоминает?
Паша и Валентин заржали удачной шутке.
– Может и меня, – и ухом не повел боцман. – Сейчас скажи, предупреждал я тебя, или нет?
Оба повара перестали смеяться, Валентин посмотрел на друга с опаской: не перегнули ли мы палку, Паша? Но Паша ни мало не смутился.
– Вот что, дракон , – спокойно сказал он, сбивая пепел в открытую пачку Ассоса, – я не матрос и тебе не подчиняюсь. А дауна твоего я учил и учить буду. Ты же, если слюной здесь брызгать будешь, пожалеешь. Напишу рапорт – поедешь домой.
– Может, и поеду, – тихо сказал Петрович, – но тебе, козлу, рога поотшибаю. Выйди (это уже мне).
Последнее, что я видел, как боцман шагнул вперед, поднял обоих, заметьте, не маленьких, мужиков за шкирку, как котят, и стукнул лбами. Потом встряхнул несколько раз и бросил на пол. Уже за дверью я слышал, как они грохнулись, словно мешки с картошкой.
Дальше все было как во сне. Из каюты неслись грохот и крики. Потом крики сменились плачем и стонами. Петрович, скулили они, мамой клянемся, чтобы еще раз, хоть пальцем… Мамой?! – ревел боцман. У вас мамы есть?!
Наконец боцман немного успокоился, воспитание перешло в фазу беседы.
 – А теперь, пока вы еще в состоянии, слушайте меня, – доносился из-за двери назидательный голос боцмана. – Я скоро уеду. Но если нужно будет, я вас и на берегу найду. А теперь отдыхайте, – с этим словами открылась дверь, и Петрович вышел в коридор.
Из кают уже выглядывали любопытные.
– Что там за крики, дракон? – поинтересовался кто-то.
– У Паши белочка, – равнодушно сказал боцман, – бесится.
Не останавливаясь, мы свернули за угол и поднялись на верхнюю палубу. После прокуренной затхлости каюты свежий воздух казался сладким. Мы встали на корме у правого борта. Петрович присел на кнехт , закурил.
– Жестко ты их, – осторожно сказал я.
Петрович удивленно посмотрел на меня.
– Если по правде, то их убить нужно было, – ответил он. – Сережа же ребенок, понимаешь?
– Понимаю, понимаю.
– А они не понимают! Они другие! Их не перевоспитаешь, их убивать нужно! Это же шакалы! Они только силу понимают, причем, грубую. Мне Сережка для матери письмо передал. Принесу я его, станет она расспрашивать, что я ей скажу!?
Я молчал, глядя вниз. За бортом бурлила вода, вспененная винтами судна.

01.04.2009