Из жизни Людмилы. Долгожданная дочь. I часть

               

В одном из небольших сел, расположенных в низине, граничащей с прекрасными водами  Волги – матушки,  жила – была, среди многих других,  одна семья, о  которой, я и хочу поведать.
Бабушка, звали её Варварой, была дородной женщиной с большим мясистым носом и небольшими глазами, светящимися лукавством. Всем своим видом она напоминала большую неприступную гору, коей она и была при жизни своего мужа Василия. После кончины которого,  силы её пошатнулись и она, сложившая с себя все полномочия, передала ветвь первенства своему сыну, которого стала почитать, как главу семейства.
  Сын её, человек добрый, сильно любящий свою жену, женщину скромную, работящую, выполняющую по дому всю работу, не смотря на то, что с восьми утра до пяти вечера, она, как и большинство людей, стояла у станка на заводе, где начальствовал её  супруг, уважаемый не только домашними, но и заводским людом  человек.
 В семье подрастали двое маленьких мальчишек, довольно таки  прехорошеньких, этаких миленьких кудрявых ангелочков, мимо которых, было невозможно пройти. Все соседи, знакомые и незнакомые люди тянулись к ним, кто за щечку потеребит, кто конфетку сунет, многие завидовали родителям,  уж больно хороши были сыночки, словом живи и радуйся. Но нет, глава семейства Владимир  хотел, чтобы его любимая жена Любава родила ему еще и дочку, вот тогда уж счастье и будет полным, думал он. 
Не прошло и двух лет, как их семья пополнилась малышкой.  Рады были все. Отец от того, что мечта его сбылась. Мать от того, что разрешилась от тяжелой беременности, которую она ранее  хотела прервать, никому не сказав об этом. Но в последний момент она передумала, испугавшись того, что накануне, перед походом в больницу,  увидела сон, в котором неизвестная  женщина сказала ей: « не делай этого», тем самым остановив её.
Так и потекла их размеренная жизнь изо дня в день, из года в год.  Девочка, названная в честь любимой певицы отца, подрастала и если старшие братья Иван и Петр  пользовались повышенным вниманием взрослых и уже научились извлекать пользу из этого, то Людмила, а именно так назвали  её, в отличие от них была очень боязлива и реагировала на интерес, проявленный к ней взрослыми очень странно. Она скукоживалась, старалась сию же минуту, куда - нибудь забиться, лишь бы спрятаться от них.
 Вот так распорядилась  Мать – Природа, мальчики росли красавцами, а девочка дичкой. Хотя многие родственники и сетовали на то, что дочь сильно отличалась от мальчишек, но родители ничего не хотели слышать об этом, ведь для матери и отца все дети одинаково красивы, желанны и любимы. Отец души не чаял  в дочке, он любил посиживать вечерами с ней и почитывать вместе с ней книжки, ещё не умея читать, она наизусть пересказывала тексты, читаемых ей книг, чем доставляла огромное удовольствие родителям.
Отдавая Людмилу в садик, они и не предполагали, что столкнуться с очередными странностями своей дочери. Через дырку в заборе она уходила из садика и уводила с собой еще несколько ребятишек, да так бывает, воспитатели не досмотрели. Но странность заключалась в том, что  не единожды она уводила их на кладбище, которое по сельским меркам, не так близко находилось с детским садом. Казалось, что же делать ребенку на кладбище, объяснения у взрослых не было и поэтому все  списывалось на стечение обстоятельств. Да обстоятельства были и впрямь разные, но конечный итог её путешествий всегда приводил на кладбище. Воспитатели забили тревогу, надеясь, что в семье как то повлияют на девочку, сами же, в свою очередь, стали более пристально наблюдать за нею. Что касается семьи, то там, всё списывали на случившуюся,  через несколько недель после рождения, младенческую, когда ребенка накрывает не пойми что, судороги, глаза закатываются, ребенка трясет и он теряет сознание, при этом признаки жизни становятся едва уловимы. Тогда сильно напугавшись, тетя Ефросинья, приходившаяся родной сестрой Любаве, матери Людмилы, со всех ног побежала к сельскому фельдшеру,  не чувствую ни боли ни холода, не понимая, что по снегу она бежит лишь в одних чулках, забыв одеть обувь. Настолько потрясло её состояние племянницы. Бабушка Елена, знающая этот недуг, быстро достала подвенечное платье и накрыла Людмилу с головой, надеясь при этом только на Господа, в былые времена, им не на кого было и надеяться. Вскоре подоспела Ефросинья с фельдшером, который  сделал  укол от судорог и маленькая Людмила, едва подававшая признаки жизни затихла и в таком состоянии она пробыла до середины следующего дня. Только этой внезапной падучей и объясняли все странности своего ребенка Владимир и Любава.



Когда настало время идти Людмиле в первый класс, мама старательно выгладила школьную коричневую форму, завязала два огромных банта на маленькие косички дочери, одела кипельно белый фартук  и, вложив ей в руку букет астр, отправилась с ней в школу, где уже толпилось множество зевак, а так же родителей с детьми, чьи белые фартуки с бантами и рубашки мелькали в этой разнородной толпе.
Прозвенел первый звонок и учитель, утопающий в цветах, повел детей в класс. С этого момента началась школьная жизнь, проблем с уроками не было,  Людмила все схватывала на лету, братья  поглядывали за ней, никому в обиду не давали, от прежних странностей не осталось и следа и казалось, что жизнь с этого момента покатится как по маслу, без пылинки и задоринки.   Да так и было. Но только, до того рокового утра, когда идя в школу, Людмила заметила собаку.  Соседскую собаку, пристально наблюдающую за множеством галдящих галок и стрижей по хозяйски разместившихся на проводах, провисающих по всей улице.  Подойдя к ней поближе, она дружелюбно прошептала.
- Пойдем домой, - на что собака кинулась на неё, укусив за лицо.
Кровь ручьем хлынула из раны, дикая боль, доселе не изведанная, пронзила маленькое существо, посеяв страх и ужас в её душе, крича во все горло, она кинулась домой.



 После операции она долгое время ходила с повязкой на один глаз, дети дразнили её пиратом и она, чтобы не встречаться с ними, короткими перебежками, выглядывая из- за углов домов, дабы убедиться в том, что она пройдет незамеченной, бегала на перевязку от дома до больницы. Лицо её было обезображено шрамом, хотя хирург сделал все возможное, оперируя почти на живую, понимая что, девочке жить с этим лицом всю жизнь, но пока этого еще не было заметно, родителей успокаивало то, что хотя бы глаз не был поврежден при укусе, до снятия повязки это был спорный вопрос.
 
Так пропасть между Людмилой и сверстниками усиливалась, она сторонилась их, все более, предпочитая одиночество, в её жизни появилось много животных, которым она отдавала все свое тепло и которые с лихвой платили ей тем же.
Еще одно сильное потрясение вскоре обрушилось на её голову. Внезапная смерть  бабушки Варвары.
 Еще при её жизни, Людмила всегда побаивалась бабушку, особенно в те моменты, когда её маленькую девочку, укладывали с ней спать на одной кровати. Людмила, не знавшая что такое смерть, но всегда думавшая о том, что вдруг бабушка умрет во сне и ей придется лежать  с бездыханным телом, боялась и от этой мысли её парализовывало и она делала все возможное, дабы не ложиться в постель с ней. Конечно же, в большинстве своем это были слезы и истерики, но порой бабушка прибалтывала её рассказами о живущих у неё за печкой сверчках и Людмила засыпала, забывая про свой страх. Но как только она просыпалась и понимала, где она и с кем находиться, страх вмиг охватывал её. Едва дыша, она прислушивалась к дыханию бабушки и, убедившись, что та дышит, быстро перебиралась через неё и  покидала комнату. 
Бабушка Варвара скоропостижно скончалась, за Людмилой и её братьями прибежали в школу, дабы отпросить детей, что бы те смогли проститься с бабушкой. Людмила бежала из школы, ничего не понимая, лишь дрожь, ранее не испытываемая ею, и озноб колотили её маленькое тельце. Вся, дрожащая как осиновый листок, она переступила порог своего дома. В комнатах было много людей, в основном бабушки в черных одеяниях, в платках, надвинутых по самые брови. Там в переднем углу большой комнаты на крепких табуретках стоял гроб, в котором и лежала бабушка Варвара, любви к которой Людмила, может по малости лет, а может еще по иным причинам, не веданным ей,  не испытывала. И хотя бабушка  и была членом семьи, но для Людмилы она что была, что нет. При жизни та представлялась ей, как одинокий могучий капитан своего одинокого крепкого корабля, весь вид её говорил об устойчивости её взглядов и о правильности её жизненных позиций, но вот любви в детском сердце так и не посеяла эта большая женщина.

Лампада мерцала в углу, освещая лики святых, за гробом у главы бабушки горело множество свечей, тихо потрескивая, запах ладана и свечей заполнил весь дом. Все говорили полушепотом, никто не плакал, лишь изредка то одна то другая из старушек вытирали с глаз скудную слезу уголочком платка, наверное, видя себя на месте покойницы. Происходило некое таинство, которое не мог понять маленький ребенок. Людмила стояла, забившись в угол, окаменевшая от страха, все происходящее пугало её, но вот её заметили сердобольные старушки и стали тянуть ребенка к гробу, дабы та простилась с бабушкой. Вот тут- то Людмилу и прорвало. Рыдая взахлеб, она упиралась ногами, вырывала руки и, бешено мотая головой, пыталась кусаться, отбиваясь от них, а они проявляли  упорство еще более, волоча её к гробу. Людмиле казалось, что свет в очах её погас. Она ничего не видела и ничего не понимала, лишь ощущала желание отбиться и убежать. И когда они уже были в шаге от гроба, спасла её от этих старух  мать, хлопоча по поводу похорон, она  в очередной раз вошла в дом и, увидев истерику своей дочери,  поспешила отбить её от старушек, которые сильно огорчились тем, что не довели дело до конца. Людмилу пытались успокоить, ей пробовали давать воду, но алюминиевая кружка билась о сильно сжатые зубы.
У Людмилы был шок. Причиной которому была не бабушка, лежавшая в гробу и, видимо, которой было стыдно за свою внучку и не сердобольные старушки, которые хотели видеть сцену прощания дитя с умершим родственником. Причиной шока была смерть, первая смерть, с которой столкнулась душа маленькой девочки.
Бабушку Людмила не хоронила, врач посоветовал увести её из дома. И её и ещё нескольких ребятишек отвели в клуб на просмотр, какого то  фильма. Она сидела пустая, не воспринимая происходящее. После похорон, дома о бабушке не говорили,  но Людмила видела воспаленные  от слез, красные глаза папы и понимала, что ему больно, пожалеть его она не могла, потому что боялась. Страх смерти наполнил её душу вновь, когда она увидела, как вещи бабушки жгли в огороде, от этого зрелища ей стало не по себе. Людмила все более и более стала замыкаться в себе, на контакт  шла с большой неохотой.

По прошествии многих лет, будучи уже взрослой Людмила не раз вспоминала  походы на кладбище, которые она не могла себе объяснить с позиции  той маленькой Людмилы.  Она не могла ответить ни на один вопрос: почему на кладбище, почему не одна, почему с другими детьми, что нужно было ей там, что звало её туда? Так же вспоминала и бабушку, её белый платок, который неизменно был на ней, длинную юбку до самых пят, цветастый фартук, который, она снимала, только отходя ко сну, эти воспоминания согревали ей душу и этот образ теснил плохие воспоминания, связанные с её смертью.