Из одного дня Юлии Франк

Утро Юлии Франк началось с того, что она стала думать о письме Татьяны к Онегину. В университет ей не надо было идти, был конец мая, и лекции у студентов уже закончились. «Поразительно как интересно:

Быть может это все пустое,

Обман неопытной души…»,-

думала Франк. Она любила музыку Чайковского, написанную на эти стихи и особенно исполнение Анастасии Максимовой. Правильно исполняла Максимова оперу или нет Франк не знала, но для нее это был важный вопрос. «Конечно, профессионалы скажут, что плохо, что подражание Нетрепке, или вообще ничего не скажут, но первое, она как-то походит на Татьяну, второе, она поет непосредственно просто и ясно, как наверное, понравилось бы Пушкину. Было бы интересно спросить у маэстро Гергиева или Башмета об этом, впрочем они не нашли бы вопрос содержательным, они слишком умные и делают искусство недоступным для людей», - думала она и вспомнила как ее подруга из Питера говорила ей, что она ходит только на концерты Гергиева и что других она не понимает. Анастасия Максимова была занята очень интересным делом, она создавала и продвигала проект «MIDNIGHT OPERA». Этот проект заключается в следующем: ты покупаешь билет в ресторан, а дальше оказываешься в опере, люди вокруг тебя вдруг начинают петь, они могут быть Онегиными, Ленскими и так далее. Когда Юлия смотрела об этом в интернете, она видела глаза Максимовой, эти глаза горели, искрились и светились. Она подошла к зеркалу и посмотрела в свои глаза: « Карие глаза как-то всегда не так горят как голубые»,- подымала она и улыбнулась самой себе.

- Знаешь, Юленька, сегодня прекрасное, прекрасное утро! Эта черемуха, я ее так люблю, на нее можно смотреть просто бесконечно, - говорила мама Франк еще с порога,- мне кажется, сегодня будет первая гроза, и я просто восхищена!

-Ну еще бы мама,- сказала Франк своим звонким, грудным голосом и невольно заулыбалась.

Мама Франк, Нелли Ивановна, была по своему умным человеком, хотя иногда казалась простодушной и какой-то странной.

- Бабушка, бабушка,- раздался из сережиной комнаты радостный сонный голос.

Счастливое лицо молодой сегодня Нелли вдруг стало серьезным, она протянула дочери свой бежевый плащ, кинула в руки платок и вошла к внуку. «Пупсенька ты мой,- послышалось из-за двери,- Нет, я ничего и слышать не хочу, сначала зарядка».
На кухонном столе были вчерашние пирожки, любимое Юлино варенье – малиновое и стоял ноутбук мужа. На открытой странице интернета были страшные фотографии войны в Донбассе, разбитые дома, убитые люди и какие-то танки были на них. «Пупсенька мой», - проговорила Франк вслух и взгляд ее как-то изменился, ей даже стыдно стало за свои мысли об искусстве. «Сколько несчастных, бедных, больных людей вокруг меня, а что меня интересует»?!- думала она.

Франк немного замочила ноги в ручье, когда переходила улицу Ленина, и думала, идти ей дальше на кафедру или вернуться домой. В университетской роще шум машин вдруг пропал и после дождя воздух наполнился густым запахом черемухи, и деревья были по-весеннему красивыми.

-Знаешь, Юлька, нам одобрили наш автокредит. Я так рад, тем более сейчас это почти невозможно, - говорил ей по телефону муж.

- Просто классно, - сказала она и даже немного подпрыгнула. На самом деле ей не было так радостно от кредита, но она была рада за мужа, который так долго его ждал.

-Юлька, Юлька! – послышались частые шаги совсем близко от нее, и ей показалось, что сейчас ее кто-то обнимет, и она обернулась, - я сдала социологию, сдала, сдала, сдала!

И дальше раздались радостные визги и крики, и Франк как бы попала в какой-то водоворот радости и веселья. Она немного испугалась от этих неожиданных криков в метре от себя, отступила и растерянно смотрела на обнимающихся визжавших, радостных подружек. Франк уже как десять лет назад окончила университет и была серьезным научным работником, но ей вдруг показалось, что она обычная бестолковая студентка, и она даже запуталась кто она сейчас и где она.

- Юлия Александровна, дорогуша ты моя, вы отправите сегодня отчет Олоновым по гранту, и еще, вы лучше меня знаете английский, над моим английским все смеются, поможешь перевести статью, правда?- лопотала Наталья Александровна, она мыла чашки, и ее не было видно из-за стола, на котором стояли чайник, тарелочки и масляный тортик с розочками.

Наталья Александровна была научным руководителем Франк и, наверное, хозяйкой этой древней научной кельи – кафедры. Она была молодая, успешная, увлеченная женщина, ее глаза блестели, но в них не было света той мудрости, который встречается иногда у научных работников или священников.

- А Наташенька расскажет нам как живется в Москве, - сказала она, как бы обнимая всех своей почему-то некрасивой доброй улыбкой.

Франк приятно было находиться в этой давно знакомой, уютной компании, Наталью Александровну она любила и уважала как своего учителя, Наташенька, уехавшая три года назад в Москву, правда, каких-то особых эмоций у нее не вызывала, но вот ее губы, накрашенные толстым слоем ярко-красной помады, вызывали почему-то сильный смех. Франк отвела взгляд от Наташеньки, чтобы не засмеяться, посмотрела на плохо нарисованный портрет академика Порфирия Никитича Крылова, на отклеивающийся в углу кусок обоев и улыбнулась.

-Знаете, девочки, мужиков у меня в салоне больше женщин, там такие мужчинки! Просто конфеточки, пальчики оближешь, - говорила Наташенька, не замечая неловкого бегающего взгляда Натальи Александровны от выбранной темы. После проведенного времени в Москве, после всех впечатлений, знаний, новостей, она говорила, как и принято для нашей страны, с легким чувством превосходства.

- А мне девочки, нравятся восточные мужчины, например грузины, - все больше краснея, говорила Наталья Александровна, - не понимаю, зачем мужчинам ходить в салоны красоты!
- Такие как Сосо Павлиашвили, Наталья Александровна,- сказала Франк и засмеялась своим детским, грудным смехом. А Наташенька даже сложила свои красивые красные губки бантиком от удовольствия.

Уже вечером Юлия Александровна отворила массивные двери главного корпуса и вышла на улицу, облака белой черемухи бросились ей на встречу. «Хорошо, что я поехала сегодня в университет, погуляю здесь», - сказала она вслух (она иногда разговаривала сама с собой вслух). Липы чернели ей на встречу своими старыми стволами и запоздало выпускали клейкие, цвета кузнечиков и сережиного химического фломастера листья из набухших крупных почек, а сквозь них виднелись белые стены университета с ровными красивыми сводами окон. «Кто и когда привез в Томск эти липы и придумал их здесь сажать, и какой сегодня хороший счастливый день»!- думалось ей. А потом она вспомнила, как они гуляли здесь со своей группой, как было весело, и как они напились все на лавочке в укромном уголке университетской рощи. Она выглядела тогда не совсем обычно: она выжгла волосы и была блондинкой и сделала накладные длинные ногти и раскрасила их в яркий красный цвет, а еще у нее были облагающие цветастые штаны, как тогда носили, и оранжевые на высоченных каблуках туфли, от которых потом остались мозоли.