Непросветлённый день с вишнёвыми поцелуями

Они заявились неожиданно, почти без предупреждения. Был, правда, звонок: "Будь дома. Мы - к тебе." Ничего себе: " Будь дома!" Она-то, как раз, собиралась на часовой променад сбрасывать свои " не родные" килограммы.
" Так,- подумала она, - отложим на вечер. Правда, в лес уже не пойдёшь, а придётся шагать по городу. Ну, да ладно." Она любила, когда приезжала сестра  со своим семейством. Они разбавляли застывшую атмосферу грусти, которая часто присутствует везде, где есть старые и больные люди.
- Здрааавствуйте! Как вы тут поживаете? - зазвучало с порога.- Мы ненадолго. Вот гостинчиков привезли.
И затараторили. Они с сестрой, когда увлечены беседой, то не дают сказать друг другу слова, перебивая, дополняя, комментируя, тут же споря и соглашаясь одновременно. С детства привыкли понимать друг друга с полуслова. За десять минут обсудили весь их недельный отдых на Селигере: и погоду, и природу, и рыбалку, и катание на катере, и русскую баньку, и посещение Ниловой пустыни.
- Да, кстати, я тебе монастырский глинтвейн привезла. Он на травах приготовлен. Глотонула,-мне так понравилось! Ты его только обязательно подогретым пей, и на ночь по чуть-чуть маленькими глоточками. Вкусно!
За бутылочкой с глинтвейном на столе появился пакет. По запаху сразу можно было догадаться что в нём.
- Отец!- позвала сестра, разворачивая бумагу, в которую была завёрнута копчёная рыбина,- иди, посмотри какую рыбку твоя внучка поймала.
Все улыбались, понимая, что любопытство старика поднимет его с кровати посмотреть на улов любимицы. И точно! Сначала из-за двери появилась его седая, лысоватая голова, а затем и слегка согбенная фигура.
- Вона какая! Правда, что ль, сама поймала? - недоверчиво смотрит старческими прищуренными глазами на виновато улыбающуюся внучку. И правда открывается, вылезает наружу...
- То-то я смотрю и думаю: не может быть!
Ещё с детства они помнят, когда отец был в настроении, любил веселить, как умел, окружающих, и над ними, случалось, подшучивал, вот и привилась, как оспинка на плече, им любовь к балагурству.
В семье любили шутки, хотя жизнь, которую проживали девчонки, вряд ли можно было назвать весёлой, но мать, на которой держался дом, учила не унывать, не отчаиваться и верить в лучшее, при том, что она прочитала всего Достоевского, у которого сложно было разглядеть оптимистический взгляд на жизнь. Как-то в шутливой беседе с матерью она сказала:
- Мам, ты, случайно, во время беременности мною " Идиота" не читала, уж больно много во мне "достоевщины"?
- Дай вспомню, давно уж было...Точно, Достоевского читала: "Униженные и оскорблённые".
- Вот-вот, - засмеялась она,- это на меня похоже! Лучше бы идиоткой была,- им всё- трын-трава!
Мамы давно уже не было, и тоска по ней была не проходящей.
- Может с нами поедешь? - уже у лифта в который раз спросила сестра.
- Ну, как я его оставлю? Вчера на улице забыл куда шёл. Ладно, посмотрим, может подъеду на пару дней.
И уже из закрывающегося лифта донеслось:
- Не забудь, глинтвейн обязательно подогрей!
В быстром темпе она шла по улице и совсем не прислушивалась к тому, что звучит в наушниках, в голову лезла всякая бытовая текучка о ремонте, покупках, коммунальных платежах.
"Господи, да что ж за день-то такой! Непросветлённый! Всё, вроде бы, хорошо, а света какого-то не хватает!- подумала она и тут же определила какого именно, - сейчас бы гаркнуть на всю Ивановскую " Ой, мороз, мороз!" - сразу бы "просветление" наступило,- улыбнулась она своему желанию, но не стала развивать эту несвоевременную мысль.
Ходила она не меньше часа, согласно рекомендациям к похудению, а после, зайдя в магазин, купила вишню, которую очень любила и могла есть до оскомины.
На кухне прямо из дуршлага принялась было есть вымытые ягоды, но вдруг, как будто очнувшись от какого-то забытья, схватила самую красивую тарелку и высыпала на неё влажные тёмно-бордовые плоды.
Она постоянно думала о нём, на время прячась от этих воспоминаний за делами, но обмануть себя надолго не получалось, и это утомляло, нарушало её спокойствие и рождало отчаяние. Понимая, что ничего не изменить в их отношениях, долго и болезненно свыкалась с этим,- он чудился ей за стёклами проезжавших машин, а каждый телефонный звонок вызывал сердечное громыхание.
Вот и сейчас вкус первых съеденных вишен напомнил ей его поцелуи. Это так удивило! Беря в рот сразу несколько ягод, и, чувствуя сладкую терпкость их сока, она, как будто ощущала на своих губах его пылкие, страстные прикосновения, которые она до сих пор не могла забыть. " Милый мой, любимый, зацелуй меня этими ягодками...,- почти шептала она сквозь слёзы, -вот ещё одну, ещё, ещё - за все годы нашей разлуки, за дни и ночи без тебя!"
Глядя со стороны, могло казаться, что она просто ест вишни, но это были вишнёвые поцелуи, сладкие и, может быть, прощальные...
А потом, умывшись, пошмыгивая носом, она пила горячий глинтвейн за завтрашний день, который, она верила, будет обязательно "просветлённым".