Лондонский дождь

Лондонский дождь.















1.
Лондон. Город. Огромный, вечно живой, город, утопающий в тумане и сумерках. Город, который, как молох, перемалывает человеческие судьбы и смеется над людьми, сводя их и разлучая.  Это сам рок, сама неумолимость в каменном обличье. Войдя в этот город однажды, невозможно остаться прежним. В нем легко потеряться и невозможно найтись. В него легко войти и очень трудно выйти. Он живой, и, как живое существо, он лежит на обоих берегах большой темной реки, лежит неподвижно и безмолвно, изредка зажигая свой красный глаз- вечерний огонь Тауэра, и карауля очередную жертву. Ему нет дела до людей, в нем живущих. Он сломал столько надежд и столько жизней, что окаменел и очерствел.  В день по его мощеным улицам проходят миллионы людей со своими тревогами, сомнениями, страхами. А следом за ними идет слуга города – дождь. Вечный, холодный лондонский дождь, каждая капля которого, с глухим стуком падающая на асфальт, стирает чей-то след, вычеркивает кого-то из памяти города. Дождь скрывает все под тяжелым мокрым покрывалом. Дождь вечен и постоянен, от него невозможно убежать, он обволакивает со всех сторон и душит, и душит, и душит….
Письмо  № 162
« Тебе приходилось когда-нибудь бродить по городу под дождем? Особенно, под таким, как сейчас. Ветер  налетает внезапными порывами, швыряя на головы прохожим длинные, серые и жутко холодные струи дождя. Он рвет из моих  рук зонтик. Тонкая серая, вернее черная от влаги ткань, громко хлопает и трепещет, зонт все время выворачивает кверху, наверно уже сломано несколько спиц. Кажется, будто зонт – большая птица, которая хочет вырваться из опостылевшей клетки. Не стану его удерживать. Я отпускаю ручку. С шипеньем и скрежетом, зонт катится по мокрой мостовой, стуча спицами по камням. Затем он вылетает на дорогу, и первая же блестящая от дождя машина подминает его под колеса. Обычный конец.  Все как всегда в эту весну. Да и в этой жизни тоже».
Я заканчиваю вбивать буквы в поле для письма и кликаю лоснящейся от частого употребления мышкой по кнопке «Enter».  Мое письмо уходит в бесконечность мировой паутины. Уходит без адресата и без адресанта. Ящик моей электронной почты я для всех сделала невидимым. Пароль от него тоже известен только мне. Оно и к лучшему, ведь никто не узнает, что я пишу и для кого. Я и сама не знаю.
-Кейт, сколько можно сидеть за компьютером?- Мать. Мама. Женщина, кричащая мне пустой вопрос из соседней комнаты. Я вздрагиваю и резко захлопываю ноутбук. Голубой экран гаснет, и только теперь я замечаю, что в комнате темно. Темнота в дождливый день такая же серая, как дождь. Серая и холодная, как старая школьная форма, висящая в шкафу. Серая, как старые обои, отодранные у пола. Мы с матерью переехали сюда две недели назад. В моей комнате, у стены, до потолка стоят друг на друге картонные коробки с почтовыми и вокзальными штемпелями. Некоторые набиты невесомым шуршащим пенопластом.
Вчера, в такой же вечер, я долго сидела с ногами на кровати и развлекалась тем, что раздирала этот пенопласт на маленькие рваные кусочки. Потом я смела их с колючего серо-зеленого, как болотная вода, пледа. Они падали на пол, я дула на пенопласт, чтобы он летел вверх. Кусочки носились в спертом воздухе, как снежинки и быстро падали вниз. Я не собираюсь их убирать, пусть валяются там, где упали. Темнота все равно их скрыла. Моя комната единственная в доме еще ни разу не прибрана.  Везде мать уже прошлась с веником и тряпкой. У нее мания чистоты. А у меня нет. Я вообще не знаю, что там у меня есть внутри. С некоторых пор – похоже, что ничего.
Мать, уставшая меня ждать, просовывает в дверь голову.
-Кейт, иди ужинать. Что с тобой творится? Сидишь в туфлях на кровати, с утра не причесана, в комнате не убралась. Я тебе что, прислугой должна быть? Подай то, принеси это? Семнадцать лет, пора бы уже самой застегивать юбку! Сейчас же иди есть!
Я молчу, привычно опустив голову. Пусть думает, что я раскаиваюсь. На деле я даже плохо слышу, что она кричит. У меня голова кружится и болит, как будто стянутая у висков тугим железным обручем.  Странное дело, я чувствую себя разделенной на три части. Одна часть меня злится на мать, на ее вечные занудные крики. Так и подмывает впиться в нее ненавидящим взглядом и самой заорать так, чтобы стекла в окнах треснули. Заорать, завопить, закричать, чтобы только не сидеть молча и терпеть все, что бурлит внутри! Но у меня нет сил даже на перебранку. Другая моя часть жалеет мать. Я так каждый раз. Обещаю себе, что исправлюсь, не буду торчать в комнате в одиночестве, буду проводить с матерью больше времени, стараться не злить ее по пустякам. А третьей моей части нет дела ни до матери, ни до ужина, ни до ее упреков, ни до меня самой. И чем дальше, тем эта апатия сильнее. Хочется просто сидеть на месте и не шевелиться, потому что шевелиться – это значит общаться, разговаривать, отвечать, когда спрашивают, думать.  Нет, не надо мне всего этого. Но, к сожалению, я не живу одна в пустыне. В этой собачьей жизни каждый вынужден играть роль.
Я машинально встаю с кровати и плетусь в кухню. Мать уже сидит за столом и ест. В воздухе носится аромат куриных полуфабрикатов, приправленных картошкой – фри. Я сажусь на свой стул и, не глядя на мать, сидящую напротив, начинаю есть. Вернее – стараться побыстрее запихнуть в себя безвкусную ежевечернюю  бурду так, чтобы все тут же не вылезло обратно.
-Ты уже сделала уроки? –  вдруг спрашивает она меня. Я киваю. – Я закинула тебе деньги на Интернет. Ты проверила, они дошли?  Я машинально смотрю мимо  нее. – Собираешься мне  отвечать?
-Нет,- говорю  я механически, но поправляюсь,- Нет, в том смысле, что еще не проверила.
-Почему ты не рассказываешь о своих делах в школе? – это уже отдает издевательством.- Я задала тебе вопрос!
Напряжение нарастает, холодно думаю я. Надо что-то говорить.
-В школе все в порядке. Учеба, уроки и контрольные работы. За десять лет ничего не изменилось. Можно не беспокоиться, материал я в целом знаю.
-Ты в последнее время вообще не о чем не беспокоишься,- резко бросает мать. – Неужели так уверена в себе?
Нет, я ни в чем не уверена, просто хочу, чтобы она поскорее от меня отстала. Но так в лицо не скажешь. В принципе ее можно понять: она работает с утра до ночи, заботится обо мне. Наверное даже любит. Хотя бы ради хрупкого мира в квартире я сейчас молчу. Молчу и равнодушно думаю, почему ее эмоции не вызывают во мне никакого отклика? Без разницы. Все равно- вот и все.
Она понимает, что ко мне лучше не приставать сейчас. Вздохнув, поднимается из-за стола, оставив в тарелке недоеденную картошку.
-Вымой посуду. Пожалуйста.- с нажимом говорит она и медленно, не оборачиваясь, уходит в свою комнату, к своим книгам и отчетам.  В какой-то момент я порываюсь вскочить и броситься за ней, догнать, обнять, прошептать слова извинения, прижаться к ее теплому, выцветшему  вельветовому халату красно –бурого  цвета  и так застыть. Но я знаю, этого не будет. Ничего не будет. И ничего нет. Есть только забрызганная стальная раковина и грязные тарелки в ней. Я на всю мощность включаю кран вместе со смесителем, и начинаю скрести посуду мыльной щеткой.  Теплая вода из смесителя льется мне на руки. С одной стороны это приятно, а с другой – раздражает. Не терпится кончить побыстрее.
За стеной кухни, в комнате матери тихо заговорил телевизор. Кажется, Си –эн- эн передает очередной анонс новостей.  Впрочем, мне телевизор не требуется. Если нужно, любую новость можно за секунду найти в Интернете. 
Я складываю мокрую, невытертую  посуду в шкаф над мойкой и иду в свою комнату. Ноутбук  по-прежнему лежит на измятом пледе. Я подхожу к окну и смотрю в серую даль города. По стеклу крупными каплями стучит дождь. Капли, падая, сливаются друг с другом, и под собственной тяжестью сползают вниз, к подоконнику, оставляя на пыльном стекле длинный вытянутый след. За окном серые сумерки тонут в серой ночной мгле. На электронных часах, мерно пищащих на моем столе, уже половина десятого вечера. Город замер. В окно девятого этажа типовой многоэтажки ничего не видно. Раньше, здесь можно было рассмотреть неоновые вывески круглосуточных магазинов и маленького тату-салона или любоваться бесконечной вереницей машин на дороге, расцвеченной оранжевыми фарами и белыми фонарями по обе стороны проезжей части. Это все никуда не делось, я знаю, все это : улица, вывески и фонари – все кипит и живет там, далеко внизу, но я не вижу ничего этого. Все скрыл холодный лондонский дождь. А рано утром придет вечный туман и поглотит последние вспышки городской жизни, чтобы с рассветом она возобновилась и забила бы ключом с новой силой. Но сейчас вокруг меня, вокруг моего окна висит плотная серая завеса ливня. Может я сама отгородилась так от всех? Наверно, так оно и есть.
Я поворачиваюсь и мой блуждающий взгляд натыкается на ноутбук. Войти в Сеть? Незачем. Читать книги? Все, что лежат в ящиках стола, давно прочитаны, а брать новые я не хочу. Спать? На прежней квартире я никогда не ложилась раньше часа ночи. Тогда были уроки и еще сотня нужных, но в общем –то бессмысленных дел. Теперь ничего нет, и последние две недели меня постоянно клонит в сон. За стеной продолжает мерно гудеть телевизор, транслируя уже какой-то сериал. Я боюсь засыпать, честно говоря. Закрывая глаза, я все время вижу одно и то же. Вот и сейчас.
2.
Письмо №  175
« Помнишь, как ты написал мне на электронку письмо о том, как хорошо бывает в городе вечером? Мы часто перебрасывались такими письмами. « Смотри на огни до рассвета. Смотри как они гаснут в предшествующей солнцу мгле. Когда долго следить за огнями города, можно найти ответы на все вопросы»- написал ты тогда мне. Я выскочила из дома, набросив на плечи только серую ветровку, ничуть не спасавшую от вечернего холода, и побежала на наше  тайное место. Ты ждал меня там. Мы забрались на крышу соседнего дома по ржавой узкой пожарной лестнице.
–Тебе холодно? – спросил ты.
-Нет,- ответила я, хотя еле сдерживалась, чтобы не стучать зубами от промозглого лондонского ветра.
Ты внимательно посмотрел на меня и, ни говоря не слова, снял с себя длинную кожаную куртку и набросил ее мне на плечи. Куртка хранила твое тепло. Она была мне велика, я вся закуталась в нее. У твоей куртки были такие широкие длинные рукава, помнишь? Как крылья. Я сидела и играла этими рукавами, связывая и сгибая их, и на кожзаме от этого оставались причудливые морщины и вмятины. Солнце, с трудом пробивавшееся сквозь сине-багрово-сиреневые низкие тучи, приятно грело мои воспалившиеся на ветру губы. Ты молча сидел рядом, осторожно приобняв меня за плечи. Так осторожно и бережно, будто боялся любого моего движения. А я боялась шевельнуться, чтобы ты не отдернул руку. Сидела и едва сдерживалась, чтобы не повернуться и не впиться в тебя губами. Мне хотелось, чтобы ты целовал меня бесконечно,   чтобы мы стояли над самым карнизом двенадцатиэтажки, нагнувшись над бездной и рискуя сорваться вниз, поскользнувшись на листах обшивки. Я сидела и вздрагивала не столько от ветра, сколько от жажды всего этого, но знала, что никогда в жизни не решусь на такое. Знал бы ты, сколько я тряслась и боялась, прежде чем согласилась подняться с тобой на незнакомую и холодную  крышу в восемь вечера, чтобы посмотреть на городские огни. Скажи мне, я плохая и распущенная девушка, раз мечтаю о  поцелуях на голой крыше? Впрочем нет, не говори ничего.
А потом город зажег огни. Боже мой, как это было красиво!  Зажглась иллюминация на Темзе. Как здорово жить за улицу от Темзы. До того вечера я не знала, как красиво выглядит огромная, длинная, узкая лента большой реки, пересекающей город надвое, вся расцвеченная огнями речных трамваев, кораблей-ресторанов, светящимися парусами старинного фрегата, стоящего у правого берега на вечном приколе, и искрящаяся множеством  горящих проводов, протянутых через водную гладь. И белые барашки волн – следы от прогулочных катеров, разрезающие темную грязную воду. И над всем этим возвышается горящая громада Кровавого моста. Тысячи, миллионы огней Тауэра, и тысячи машин, спешащих проехать по мосту до его развода. И ночной ветер, который бьет в лицо. Я поминутно облизываю губы, пусть они будут обветрены на следующий день, мне все равно. Во рту остается привкус металла, сигаретного дыма, сладковатый вкус бензина- запах большого города,  долетающий даже сюда, на такую высоту. Боже, как же я люблю это место, эту реку и этот город. Потому что в нем есть ты.
Ты  достал из кармана брюк жестяную банку газировки.
-Хочешь? – спросил ты,- Это тебя согреет, ты совсем замерзла. Может пойдем вниз?
Я отрицательно трясу головой.
-Нет, нет, давай побудем здесь еще немножко. Я сказала маме, что задержусь у подруги на вечеринке, она не беспокоится. Еще полчасика, ладно?»
Очередное письмо исчезает где-то во Всемирной паутине. Кстати, в углу моей комнаты, над кроватью, паук тоже сплел паутину. Интересно для кого – мух-то в середине апреля где он найдет? Надо будет смахнуть потом его шваброй. Хотя зачем…
….Я привычно, ни на кого не глядя и ни с кем не здороваясь, захожу в класс. Бросаю тяжелую сумку на стул и начинаю выгребать на парту учебники в оборванных обложках.  Джеймс, мой сосед по парте рисует в тетради какие-то росчерки гелевой ручкой. От нечего делать начинаю наблюдать за ним.
-Хочешь знать, что это такое? – вдруг спрашивает он.
-Ну, что? – бросаю я не очень-то вежливым тоном. Он даже напуган таким обращением, это заметно по вздувшимся у него на руках от напряжения венам. Смотреть противно на эти синие жилы на бледной, прозрачной до невозможности коже.
-Это дракон. Большой японский дракон.
Изображаемое на разлинованной бумаге существо, на мой взгляд, мало смахивает на дракона, скорее на каракатицу.
-У дракона должны быть рога или длинные острые когти,- говорю я, неожиданно для самой себя включаясь в разговор. Тут же жалею об этом. Зачем мне это глупое словоблудие?
-Нет, это добрый дракон. У него нет зубов, рогов и когтей. Он защищает людей.
Глупец. Разве может дракон кого-то защищать?
-Людям не нужно, чтобы их защищали.
Звенит звонок. Слава Богу, можно оборвать занудный разговор.  Джеймс делает вид, будто чем-то занят, но, на самом деле, украдкой смотрит на меня. Он всегда на меня смотрит. С третьего сентября, когда он пришел в наш класс. А мне не нравится, когда на меня смотрят так пристально. Я резко отворачиваюсь.
….Отсидев уроки, я медленно иду по коридору школы. Кругом гомонят какие-то малолетки. Приходится быть начеку, иначе какой-нибудь особо бешеный представитель младшего поколения врежется в тебя на полной скорости. Они играют прямо посреди коридора, пропуская по кругу длинную скакалку, и каждый должен успеть подпрыгнуть, чтобы скакалка его не задела, тогда он выпадет из игры. Развернутая на всю длину скакалка при очередном витке попадает мне по ногам. Заводить перепалку с малышней бесполезно – они сейчас знают такие выражения, которые мне в страшном сне не приснятся. Приходится пройти мимо, притворяясь, будто не почувствовала удар скакалкой, больше похожий на удар плеткой.
-Кейт, можно тебя на минутку?- раздается сзади. Улизнуть из школы по-тихому не удалось. Я останавливаюсь и оборачиваюсь, нацепив на лицо вежливое выражение. Навстречу мне идет Миранда – наша учительница музыки. В школе она три года. Взбалмошная, двадцатисемилетняя девушка, с которой запанибрата половина класса и которая всем ставит пятерки.
-Кейт, ты еще играешь на гитаре? Странный вопрос. На гитаре я играла четыре года, с шестого по десятый класс, и в том году лично сказала Миранде, что бросаю. Бросаю гитару, как бросают курение. Не оставляю, не кончаю, а именно бросаю.
-Вы же знаете, мисс Смит, что я бросила игру.
-Понимаешь ли, у вас на носу выпускной. Осталось немногим более месяца, а никаких номеров еще нет. Может согласишься сыграть что-нибудь по старой памяти?
Ее мягкий участливый взгляд меня бесит. С чего это она так смотрит? Ни в школе, ни дома меня никто особенно не жалеет, да и за что. Неужели мать что-то рассказала, хотя я умоляла молчать? Что она так приветливо улыбается? Ну да, ведь обстоятельства у Кэтрин Ломбарт сложились аховые, она кажется пережила потерю близкого друга, надо ее поддержать, так что ли? Неужели все вокруг все знают? Только не это.
Уйдя в свои мысли я смотрю на Миранду тупым отрешенным взглядом. Сообразив наконец, что от меня ждут ответа, я нечленораздельно промямливаю:
-Извините, мисс Смит, я забросила гитару. Наверно, я ничем не смогу помочь. Простите, просто у меня сейчас автобус, мне надо бежать. До свидания.
Я знаю, что она стоит сейчас у меня за спиной и смотрит недоуменным взглядом мне вслед, но я не оборачиваюсь. Глупый, однако, предлог, - автобус. Конечно, она знает, что я живу совсем близко, меньше чем в остановке от школы. Она думает, что я нагло сбежала от нее. Пусть думает, как хочет.
Из школьных дверей выбегают дети, как души, вырвавшиеся из чистилища. Старшеклассникам полагается идти степенным медленным шагом и всем видом показывать, что им все равно. Нам осталось полтора месяца до окончания школы, зачем торопиться. У входа на территорию школы стоят несколько огненно-желтых автобусов с черной надписью «School». Они, как губки, вбирают в себя детей. Никогда не ездила в школьном автобусе. Наверно там мягкие сиденья и играет музыка. Кстати, насчет музыки. Я роюсь в сумке, ища наушники и плеер, и с облегчением вдеваю провода в уши. Можно включить музыку погромче, на улице все равно не слышно.
Улица Килмор –роуд вся запружена под завязку. Автобусы, автомобили, мотоциклы типа «харлей», бесконечные пронзительные свистки патрульных полицейских и регулировщиков, гуденье стоящих в пробке в ожидании сигнала светофора машин. На переходе и светофор и регулировщик, и тем не менее, здесь нередки аварии. Буквально неделю назад прямо на пешеходном переходе столкнулись красный автобус и японская иномарка. Я помню, потому что об этом писали местные газеты. Какая-то ассоциация требовала ограничить или вовсе запретить проклятые двухэтажные автобусы, в которых невозможно ездить на втором этаже, которых шатает на дороге из стороны в сторону, из-за чего в них постоянно кто-нибудь врезается. Сейчас час-пик, открылась ближайшая станция метро и оттуда нескончаемым потоком текут люди. Терпеть не могу громкие улицы и вечное столпотворение.
3.
Ноги сами вынесли меня к зданию городской публичной библиотеки. На улице становится холодно. Рано или поздно мне придется вернуться домой , но как же не хочется. И я снова и снова возвращаюсь к городской библиотеке. Я поднимаюсь по старому, выбитому многими сотнями ног мраморному крыльцу из восьми ступеней. Большие, светло-серые, крутые, высокие ступени. Библиотека построена в греческом стиле. Вход окружен четырьмя гладкими серыми колоннами. Они гладкие, потому что так задумал архитектор или просто от времени? Мой безмолвный вопрос повисает в воздухе, я даже не знаю, кому его задать.  Глядя на колонны, нельзя смотреть вверх, задрав голову – перед глазами начинают плясать темные круги, а верх колонн загораживает небо. Впервые за много дней над Лондоном нет туч. Вернее есть их серые и темно-серые и сине-бурые рваные клочья, которые стремительно несутся на запад, нещадно гонимые ветром. Странно, здесь, под колоннами, ветра почти нет, какой же он там, наверху? Клочья облаков летят по бледному закатному небу , и кажется, будто они задевают за крыши старых, покрытых трещинами, домов. Каждая трещина в стене, каждая выбоина похожа на глубокий шрам на чьем-то лице. На лице старого города, который так нем и равнодушен к своим обитателям.
Я прижимаюсь к колонне и вздрагиваю от ее неожиданного холода. Мне почему-то казалось, что она должна быть теплой, что она должна была вобрать в себя тепло неброской северной весны, мягкий свет неяркого солнца. Я забыла, что сегодня было очень мало солнца.
Стоит мне закрыть глаза, и я возвращаюсь в далекий день такой же весны, только тогда солнце было, кажется, повсюду. Я пришла тогда в библиотеку после напряженного дня в школе. Тогда было сразу три контрольных тестирования и моя голова гудела, как растревоженный улей. Наскоро пообедав дома, я положила кучу задолженных книг в старую сумку и побежала в библиотеку. Книги нужно сдавать в течение десяти дней, а я держала их уже месяц.
В читальне тогда, как и сейчас, было темно и прохладно. Одна –единственная большая люстра под потолком не могла осветить все двенадцать темных высоких книжных стеллажей библиотеки. Служитель, пожилой человек в больших старомодных очках, долго смотрел мою карточку абонемента, видно подсчитывая задолженные дни. Затем сгреб мои книги в кучу и положил их куда-то вглубь стола. Я поняла, что все в порядке и можно выбирать.
Я шла от стеллажа к стеллажу, но не могла найти нужной книги. По правде говоря, я не знала, что именно мне нужно. Обычно я выбираю книги по интригующим названиям или по благоприятным отзывам. В итоге я набрала книг научного профиля по истории  искусств. Тогда я играла на гитаре и  очень интересовалась всем связанным с музыкой.
В мою сумку все выбранные фолианты не влезли, пришлось тащить часть в руках. Дойдя до входной двери, я привычно навалилась на нее плечом. Дверь, всегда так туго поддававшаяся, неожиданно распахнулась настежь, я почему-то потеряла равновесие и, вдобавок ко всему, налетела на кого-то и рухнула на каменное крыльцо вместе с книгами.
-Надо же, сколько раз прихожу сюда, но никогда еще не подвергался такому нападению,- раздалось у меня над ухом. От страха, я всегда опасаюсь незнакомых людей, так вот, от страха я пулей вскочила на ноги.
-Извините пожалуйста, я должно быть споткнулась,- проговорила я, не поднимая глаз.
-Да ладно, что ты мне выкаешь. По-моему, это необязательно.
Подняв голову, я увидела высокого парня, на вид действительно ненамного старше меня, в черной адидасовской ветровке с белыми полосами. Черт, я тогда не сразу поняла, что это ты. Теперь-то я знаю. А тогда, я, наверно, откровенно  уставилась на тебя, не правда ли? Спохватившись, я почувствовала, что краснею, как рак, что у меня горят жаром щеки. Всегда жутко хотела научиться скрывать свою глупую застенчивость, но сколько не пытаюсь, краска все равно заливает лицо. Впервые на улице со мной кто-то заговорил.
-Можно я помогу поднять книги? – спросил ты.
-Конечно, э-э, если хочешь,- отозвалась я и, нагнувшись, начала быстро собирать разлетевшиеся по крыльцу книжки. Ты помогал мне, не уступая, а даже превосходя в быстроте. Я резко выпрямилась, ты тоже, и мы наиглупейшим образом стукнулись лбами. Причем так, что у меня искры из глаз посыпались.
-Ой, ну что сегодня такое,- проговорила я, растирая ладонью горячий лоб.
-Ага, это что-то. Сначала ты в меня врезаешься книгами, потом головой. Еще немного, и я отправлюсь домой с синяком под глазом. Если вообще отправлюсь.
В этих словах сквозит смех, и мне тоже почему-то делается весело. Я уже без смятения могу тебя рассмотреть. А ты, чуть прищурившись, смотришь на меня острыми серыми глазами. Нет, не серыми. Пожалуй, серо-синими, даже с оттенком черноты. Или сине-серыми? В сгущающихся сумерках понять трудно. За секунду я успеваю рассмотреть и еще кое-что.  Длинные золотистые волосы. Черные джинсы, подвернутые у темных, слегка забрызганных грязью ботинок.
-Как тебя зовут? – до моего сознания с трудом доходит этот кажущийся простым вопрос. Но я на него не отвечу. Меня словно парализовало, я не могу вымолвить ни слова и только упорно изучаю взглядом трещины на колонне, к которой ты прислонился спиной.
Ты смотришь на одну из моих книг, которую все еще держишь в руках. Там, на учетной карточке написано имя читателя.
-Кэтрин? Я  рассеянно киваю. Внезапно во мне просыпается смелость и даже дерзость. На миг я пробиваю свою  ужасную, противную застенчивость и спокойно (как мне кажется) говорю:
-Тебе известно мое имя, но я понятия не имею, кто ты.
-Алекс,- просто отвечаешь ты.
У тебя странный голос, я никогда такого не слышала. Негромкий, низковатый довольно-таки. Резкий. Каждое слово ты произносишь отчетливо, будто чеканя, с четким оттенком металла. Так могла бы говорить пантера, имей она дар речи.
К остановке возле библиотеки подъехал маршрутный городской автобус номер сорок четыре. Меня передергивает от неожиданности или от волнения, я не знаю. Ты напрягаешься  всем телом и поворачиваешь голову.
-Это мой автобус, мне пора. И быстро уходишь, не прощаясь и не оборачиваясь.
Я открываю глаза, надеясь переместиться во времени на два с половиной года назад и увидеть тебя, но мои глаза натыкаются только на пустую автобусную остановку. Сегодня я не зайду в библиотеку. Набросив на голову капюшон куртки, я неохотно иду домой.
Письмо № 180
« Я сейчас раскрыла ноутбук и по привычке сразу залезла в свой аккаунт в соцсети. Facebook –неплохое средство, чтобы отвлечься. Я давным-давно не была здесь. С того самого дня.
Помнишь, как ты впервые написал мне? Я до сих пор не знаю, как ты меня нашел. Естественно, правильно было бы думать, что ты просто вбил мое имя в поисковую строку самой популярной соцсети Англии, но я хочу верить, что все было не так прозаично. Я хочу верить, что ты увидел меня в Сети сразу же, без поисков, хотя подобное и невозможно.
Я сидела тогда за ноутбуком и просматривала ленту новостей в соцсети. От скуки лайкала все новости подряд, особенно ни во что не вчитываясь. Да и интересного ничего не попадалось. Уроки я давно сделала, от одноклассников спряталась за фотографией профиля в виде какого-то героя ужастика. В новостях я нашла интересную картинку – фотографию летнего пейзажа Корнуолла, северной Англии. Никогда там не была. Если фото не отретушировано, значит мало что в мире может сравниться с фотографией какого-то сине-голубого цветка, растущего прямо из каменной тверди огромной отвесной, освещенной солнцем скалы, под которой глухо шумит бездонное море и пенится белыми гребнями холодных волн. Я поставила фотографию на свой рабочий стол.
Лампочка внизу панели задач загорелась зеленым цветом:  в чат мне пришло сообщение.
-Привет. И больше ничего.
-Привет. Написала в ответ я. Интересно, что будет дальше?
-Ты та самая Кэтрин, которая врезалась в меня сегодня возле публичной читальни?
-А  ты – Алекс ?
-Да. Что сейчас делаешь?
Почему-то я представила, как где-то в Лондоне, в этот самый момент, наверняка в таком же типовом доме, как и мой, за компьютером сидит сегодняшний парень и пишет мне сообщения в чат. Мне стало приятно, ощущение теплоты разошлось по телу, как после чашки горячего крепкого черного кофе без сахара. Уходить из чата не хотелось, и я даже опасалась, чтобы из него не ушел ты.
-Что делаю?  Отвечаю первое, что придет в голову: ищу фото на рабочий стол.
-А какое именно?
-Сама не знаю. Нашла в ленте новостей пейзаж с цветком из Корнуолла, но хотелось бы чего-нибудь еще.
-Могу прислать пару фотографий, если хочешь.
-Давай,- щелкнула я мышкой. Через некоторое время на мой аккаунт пришло штук пятнадцать фотографий. Может звучит избито, но одно фото было красивее другого. Большая река на закате, вода, отливающая оранжевым цветом заходящего солнца и черный силуэт парусника с подвязанными убранными парусами. Зеленая трава с каплями дождя на каждой травинке. Облака, бегущие в розовом небе. Я даже не знала, что выбрать. Хотелось поставить на рабочий стол сразу все»
Я отсылаю все свои письма по одному и тому же адресу. Это письмо уходит туда же. Можно закрывать Сеть. На экране высвечивается рабочий стол. На нем большая фотография закатной оранжевой Темзы с черным, будто выточенным, парусником. Ты прислал мне тогда эту фотографию,  и я так ее и не убрала.

4.
Сегодня я сидела в классе, ожидая звонка на урок, и от скуки водила карандашом по форзацу учебника литературы. Неожиданно, оторвавшись от задумчивости, я поняла, что пишу в учебнике твое имя. Я схватила ластик и принялась бешено тереть бумагу,  изо всех сил надеясь, что никто ничего не видел. Но тут же поймала вопросительный взгляд Джеймса. Черт, я совсем забыла о нем.
-У тебя сейчас будет дыра в учебнике,- сказал Джеймс, неодобрительно глядя на меня. Действительно, белая бумага уже излохматилась и помялась под ластиком. А я даже не заметила этого. Как всегда от раздражения я краснею. Лучше не думать, как я сейчас выгляжу.
-Тебе-то какое дело до моего учебника,- резко говорю я, стараясь выместить свою внезапную непонятную злобу на соседе.
Он молчит некоторое время, потом опять поворачивается ко мне и спрашивает:
-О чем ты сейчас думаешь?
Боже, за что мне это? Что он ко мне привязался? 
-Какая тебе разница?
Он, похоже, тоже раздражается. Ну и прекрасно.
-А что уже и спросить нельзя?
-Я не трачу время на пустые разговоры.
-Что ты так взъелась на меня? Что я тебе сделал?
Он смотрит на меня и, кажется, усмехается. Терпеть не могу смех. Терпеть не могу глупую, скучную болтовню. Когда наконец будет звонок?
-Ничего ты мне не сделал, забудь.
В кабинет входит миссис Кларс, учительница литературы. Тягучим, визгливым голосом она начинает читать нам стихотворение Китса «Яркая звезда». Кларс обожает английскую поэзию и всячески старается привить эту любовь классу. Но, учитывая прелесть недавно вышедших телефонных приложений и игр, успеха она не имеет.
Как назло, у меня кончилась паста в ручке. Попросить ручку не у кого, никто не даст. Я искоса наблюдаю за Джеймсом. Тот притворяется, что слушает учительницу, но на деле, конечно, сидит в телефоне, в очередной игре. Набравшись смелости, осторожно  толкаю его под локоть.
-Что такое? – шепчет он, не отрываясь от экрана смартфона.
-Ручка не пишет. Можешь одолжить?
-Да, бери конечно.
На очередной перемене я, как всегда, сижу в одиночестве, уткнувшись в учебник. Только теперь вместо литературы физика. Мимо снуют девочки из моего класса. Несколько парней гоняются за одной девчонкой. Интересно, с кем можно сравнить двух высоченных амбалов – одиннадцатиклассников, которые, отчаянно бухая по полу  ботинками, гоняются за такой же высокой девицей, которая глупо хихикает, подзывая их к себе? Смотреть противно. Один раз, давно, мама водила меня в цирк на клоунаду. По сравнению с моим классом те клоуны немного стоят. Да, если бы они все знали, что я о них думаю… Если бы взгляды могли испепелять, мы все давно бы были кучками пепла. А так… Ужасное ощущение собственной беспомощности. Когда ты сидишь на месте и не можешь ответить на насмешки. Потому что их вроде бы и нет. Вроде бы вообще ничего нет, этакий тихий омут. Просто я и мои одноклассники игнорируем друг друга. Так повелось с давних пор и всех это устраивает. Да и меня, в принципе, тоже. Понимаю, что это глупо, но уж лучше сидеть тихой мышью и не высовываться, чем ежеминутно напарываться на колкость.
Из заторможенного созерцания меня выводит голос все того же Джеймса. Надо отдать ему должное, хоть и не хочется, он единственный, кто хоть как-то со мной разговаривает.
-Слушай, Кейт, послезавтра у Руты день рождения, намечается вечеринка. Может быть ты согласишься пойти туда со мной?
Вот это номер! Меня приглашают туда, где я меньше всего на свете хотела бы быть. Вечеринка у Руты, первой стервы и первой красотки класса. Что-то не верится, что длинноногая крашеная шатенка с третьей парты второго ряда захочет видеть меня у себя дома. Да и Джеймса тоже.
-А тебя что туда пригласили?
-Нет, но, если мы придем, нас же не выгонят.
-Я не пойду. Да и тебе не советую.
-А я не обязан слушать твои советы,- резко отвечает он вдруг и, порывисто вскочив с места, идет к кучке парней на последнем ряду.  На полдороге он вдруг оборачивается и пронзает меня глазами. Как стрелами.  Никогда не видела таких диких,  тоскующих глаз. Хотя нет, однажды в зверинце, я видела черного волка. У него были точно такие же глаза. Карие с красноватым оттенком. 
Чуть позже он возвращается и, не глядя на меня, сгребает в охапку свои вещи и тащит их на парту в третьем, последнем ряду. Надо же, хочет выказать мне пренебрежение. Видите ли, даже он не хочет со мной сидеть. Ну и пусть.
Письмо № 182
« Интересно, почему в Лондоне, в разгар апреля нет снега? В полях за городом его полно, он лежит на земле пористый, грязно-серый, его былая зимняя красота подточена талой водой, текущей внутри еще высоких сугробов. По нему опасно ходить: можно провалиться по колено и щедро зачерпнуть воды в сапоги. А в городе снега нет совсем. Может он почернел под вечным смогом и его просто не видно на мокром, тусклом от грязи  уличном асфальте? А может его затоптали ноги миллионов пешеходов и колеса миллионов машин?
Сегодня, возвращаясь из школы, я видела у наших ворот женщину с огромным далматином на поводке. Пес тащил ее за собой, упорно не желая идти по прямой и тыкаясь большим  мокрым холодным носом в каждый камень и в каждый столб улицы. Из-за этого собачница шла с таким злым и напряженным лицом, будто мечтала пристрелить несчастного пса на месте. Я почему-то подумала, что и у меня, наверно, в школе бывает такое же лицо.
Помнишь, ты рассказывал мне, что хочешь иметь собаку. Большую служебную немецкую  овчарку, черную, с рыжими подпалинами и широким черным ремнем на спине.
-Она будет подчиняться только мне, а на всех остальных бросаться с лаем,- сказал ты тогда.- Даже нет, нападая, она будет молчать. Большую часть времени она будет лежать на ковре у моего стола, положив лобастую голову на мягкие лапы и смотреть на меня умными черными глазами. А под вечер я буду выводить ее на улицу, и тогда ко мне никто не посмеет подойти.  А, если ты захочешь, я буду звонить тебе. Ты придешь, и мы будем вместе гоняться за овчаркой по городским улицам.
Помню, как я тогда засмеялась, представив, как буду улепетывать от огромного зверя, сорвавшегося с поводка.  Ты словно прочитал мои мысли.
-Нет, я не отпущу ее, не бойся. Ни одна собака когтем тебя не тронет...
….В третью нашу встречу, когда я пришла на место, ты стоял там, держа за руль большой блестящий мотоцикл. Мне до смерти захотелось его потрогать. Я никогда не видела мотоцикл вблизи.
- Тебе нравится?
-Не то слово. Можно посмотреть?
Ты кивнул, тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами. Я неуверенно приблизилась к стальному монстру, ожидая, что он вдруг вырвется из твоих рук и поедет прямо на меня. Но он не шевелился, ты крепко сжимал руль руками в  широких черных кожаных перчатках.
-Он горячий. Так и должно быть?
-Он очень быстро ехал.
-Как он называется?
-«Харлей». Я зову своего «Спирит». «Спирит – дух лондонских улиц». Хочешь прокатиться?
-А можно?
-Садись сзади меня.
Я с трудом взгромоздилась на спину стального коня. До сих пор мне удавалось проехаться только на велосипеде, позапрошлым летом, в деревне у родственников. У «харлея» оказался жесткий узкий багажник, куда я и уселась. Сразу за седлом начиналось крыло заднего колеса, я все боялась, что задену его. Стальной блестящий обод крыла как в зеркале отражал мое испуганное лицо. Ты резко, с одного оборота, завел двигатель. Мотоцикл взревел, как бешеный бык, и сорвался с места. Я вжалась руками в багажник и поняла, что сползаю на крыло и сейчас рухну на дорогу.
-За что здесь держаться?- крикнула я. Мои слова уносил в сторону бушующий поток ветра прямо в лицо.
-Держись за меня.
Я вцепилась всеми пальцами в твою куртку, громко хлопавшую и пузырившуюся на ветру. Это помогло слабо, и тогда я, как напуганная кошка, впилась ногтями тебе в спину. Я почувствовала мягкую кожу и твердые мускулы под футболкой, и меня неожиданно прошиб пот, хотя ехать навстречу ветру было не жарко, а, скорее, очень холодно. Я чуяла, как горят у меня под шапкой уши и как кровь то приливает к щекам, то уходит куда-то вниз. Ты оказался очень теплым, а мои руки заледенели. Я чувствовала, как твое тело все напряглось под моими замерзшими пальцами. Тебе было тогда холодно?
Мотоцикл несся по улице, сильно накренившись вправо. Как только колесо наскакивало на какой-нибудь камень или попадало в выбоину на асфальте, мой желудок резко обрывался и падал вниз. Меня подбрасывало и трясло в унисон с «харлеем». Ты лавировал в потоке встречных машин, бросая стальное чудовище то вправо, то влево, и наклоняя его к самой дороге так, что обод колеса скреб по асфальту, и из-под колес вылетали искры. Я ежесекундно боялась, что мы врежемся в кого-то или во что-то и мечтала, чтобы ты наконец остановил этот проклятый мотоцикл.
Ветер хлестал, кажется, сразу со всех сторон. Мои черные волосы выбились из-под шапки и ветер мотал их из стороны в сторону. Иногда я вообще не видела дорогу, потому что пыталась выплюнуть забившиеся в рот волосы, но боялась хоть на миг отпустить руку.
В какой-то момент все переменилось. Меня по-прежнему крутило вместе с «харлеем», но теперь мне это понравилось. Я будто слилась с мотоциклом всем своим существом. Мне захотелось раскинуть руки и нестись навстречу ветру и выбившемуся из-за низких туч солнцу, меня опьяняло ощущение машины, подвластной моим желаниям. Казалось, еще миг – и я взлечу в небо. В этот миг ты на секунду обернулся ко мне. Наши глаза встретились, впервые встретились так близко. Я чувствовала твое дыхание в нескольких сантиметрах от себя».
Я не могу, я боюсь писать дальше. К горлу снова подступает тот непрошеный ком, который я тщетно стараюсь прогнать и подавить. У меня такое чувство, что я не смогу долго его в себе удерживать. Я с силой ударяю по клавише ввода так, что она с тупым звуком вдавливается в ноутбук. Письмо отослано. Вот только, куда?
5.
Письмо № 190
« Я вчера забыла поставить на телефоне будильник. Проснулась на пятнадцать минут позже обычного от того, что мать тормошила меня за плечо, а я в полусне  отбивалась. Взглянув на часы, соскочила с постели и помчалась в ванную. Открыла кран и, зачерпнув ладонями ледяной, отдающей хлором воды, плеснула себе на лицо. Прямо над краном у нас висит зеркало. Я обычно всегда смотрюсь в него утром, но вечно что-то отвлекает: то мысли о предстоящей контрольной, то еще что-нибудь. Но тут я вгляделась в себя попристальнее. Если бы ты видел сегодня мое отражение в зеркале, ты бы ужаснулся, наверное. Посмотри на мои свалявшиеся со сна растрепанные черные волосы, отстриженные до плеч, слипшиеся и уже слегка засаленные,  хотя я мыла голову три дня назад. Посмотри на мои чуть покрасневшие после холодной воды впалые щеки и тонкие длинные пальцы. Взгляни на мои зеленые глаза, обведенные чуть видными синеватыми кругами. В желтом свете электрической лампочки глаза  стали совсем  темными. Спохватившись, я быстро натянула рубашку и пиджак на худые плечи. Я сильно изменилась с тех пор, как ты видел меня последний раз.
Разыскивая в хаосе своей комнаты наспех собранную накануне школьную сумку, я вдруг обо что-то споткнулась так, что тихо зашипела от боли. Я думала, что там одна из еще не убранных коробок, но это оказался футляр с гитарой. Я открыла застежку-молнию и вновь увидела давно заброшенный инструмент. В памяти сразу всплыли незабываемые ощущения которые испытываешь, когда касаешься впервые жестких гитарных струн, когда, забыв надеть медиатор- такое кольцо с когтем, которым щиплют струны, в кровь обдираешь  палец и он саднит еще несколько дней. Я вспомнила, как мы вместе учились играть на гитаре.
Тогда я принесла на наше место футляр с инструментом, потому что шла прямо с занятия, и оставить гитару было негде. Нашим местом было мраморное крыльцо публичной библиотеки, у нас с ним связаны кое-какие воспоминания, не так ли? Ты уже ждал, сидя на верхней ступени.
-Смотри, что у меня есть. Я  уселась рядом с тобой, вытащила гитару и положила к себе на колени.
-Так ты гитаристка? Что ж раньше не сказала?
-Я не думала, что это так интересно. Сегодня просто иду с занятия. Да и не умею я играть, как говорится, еще только учусь.
-А я раньше пытался научиться игре на пианино. Но музыкантша сказала, что после меня «инструмент уже неоперабелен», видите ли, все клавиши разболтались под моими ударами. Так что, пришлось бросить.
-Жалеешь?
-Нет, гонки по городу лучше.  Слушай, но все-таки, покажи, как ты играешь. Тысячу лет не слушал музыку, только песню двигателя «харлея».
-Ну тогда затыкай уши, а то я стесняюсь.
-Да ну тебя! Давай, играй.
Я вытащила из футляра медиатор и провела пальцем по струнам. Те с готовностью мягко зазвенели.
-Что играть –то?
-Что хочешь.
Я начала играть «Лакримозу» Моцарта. Счастье, что ее мне давали два урока назад и пока я все помнила.  То еле слышная, тихая, звенящая, то оглушающее громкая, резкая музыка будто рвалась из гитары, как птица из клетки. Рвалась, чтобы взлететь высоко-высоко и унестись прочь отсюда, прочь из города. Музыка одинокой души, музыка первого чувства, так сладко волнующего грудь, музыка первой весны и первой зари. Радость и неизъяснимая тоска звенели в каждом аккорде, в каждом ударе медиатора по струне.
Ты сидел неподвижно до самого конца негромкой тягучей мелодии, слегка наклонив голову на бок. А потом сказал, что лучше этой музыки не слышал. Я ответила, что это называется «грубый подхалимаж», а ты только усмехнулся и заявил, что должен хоть раз в жизни сыграть на гитаре. И я должна тебя научить! Ты положил руку на гриф гитары. Я взяла твою руку в свою и принялась водить по струнам, объясняя значение каждой из них. Откуда у тебя успели так загореть тогда руки, ведь был только май? А моя рука была жутко бледной и тонкой, как впрочем и сейчас. Ты склонился над гитарой и начал щипать медиатором  верхнюю струну, издававшую всякий раз высокий тонкий звон. Я тоже нагнулась к инструменту, следя за твоими движениями. Один раз твои волосы коснулись моей щеки. Странно приятно и немного щекотно. Щекам сразу стало жарко. Мне безотчетно захотелось чуть ближе придвинуться к тебе, и, я точно знаю, в тот миг ты хотел того же. Потому что твоя рука на секунду замерла над гитарным грифом и чуть дрогнула. А потом ты нагнул голову еще ниже, наверно, скрывая невольное смущение, и принялся наигрывать мелодию Моцарта с удвоенной скоростью. По правде, ты ужасно фальшивил, но я почти ничего не замечала».
Вернувшись из прошлого, я обнаружила себя сидящей за кухонным столом. Спиной ко мне, у плиты стояла мама. По запаху я поняла, что варится кофе. Мама молчала. Я тоже. Каждая из нас отдавала предпочтение своим мыслям, а не разговору. Мы уже давно так делаем, я даже не помню точно, с какого времени.
-Ты ничего нового не замечаешь?- мамин голос вывел меня из задумчивости. Я что, в чем-то провинилась? Хотя, вроде нет. Я обвела глазами кухню. Все как всегда: белый стол, серая стальная мойка, белые шкафчики для посуды, кухонный набор на стенке. Что нового?
-Сдаюсь.
-Новое платье на спинке твоего стула.

Я оглянулась. В самом деле, позади меня висело красивое, зеленоватого цвета платье. Светлый, салатовый цвет верха постепенно переходил в нижний темно-зеленый. Я встала со стула и наложила платье на себя. Жутко захотелось покружиться с ним по комнате, но я сдержалась.
-Что это значит? Зачем мне новое платье, старые еще не сносились.
Она вскинула на меня глаза. Она растерялась от столь неожиданного резкого вопроса, это было очевидно. Ну почему я такая несдержанная?
-Я увидела его сегодня в магазине и подумала, что тебе должно подойти. Ты же сама никогда себе ничего не купишь.
-Потому что мне ничего и не надо.
-Ну хотя бы примерь. Не подойдет – отнесу обратно.
Секунду она была мягкой и нежной, как раньше. Теперь в ее тоне снова звучала нота раздражения. Я почувствовала укол совести. Хотела извиниться, но вместо этого молча сгребла платье и ушла в другую комнату.
Через пять минут я вернулась на кухню. Платье действительно мне подошло, сидело, как влитое. В меру длинное, в меру светлое. К тому же мне очень уютно в вещах зеленого цвета.
Мама сидела за столом и механически помешивала кофе стальной ложкой. Ее поза была напряженной и скованной, она явно или злилась на меня, или чувствовала себя виноватой. Я вошла и встала в дверном проеме, готовая в любую минуту резко отступить назад и уйти к себе.
-Ну как?
-Мне нравится. Мам, мне правда нравится,- проговорила я, видя ее недоверчивый взгляд.
-Ну слава Богу. Помолчав, она сказала:
-Что ты там застыла? Уже сделала уроки?
-Нет еще.
Я наконец ушла к себе. Уроков накануне выпускного мало, и я, конечно, уже их сделала. Все равно мы пишем только контрольные зачеты. Просто я обрадовалась случаю оборвать затянувшийся разговор. Мы не общаемся настолько долго.  Уверена, она тоже была рада.
Просидев за компьютером часа полтора, я вспомнила, что все еще в новом платье. Интересно, куда я его надену?

6.
Конец апреля. Выпускной намечается в конце мая. За неделю до него мы напишем контрольные тестирования и все, прощай школа. Сегодня уже начались первые репетиции.
Мисс Миранда согнала нас – недовольных, занятых телефонами одиннадцатиклассников, после уроков в спортзал.
-Так, - командовала она, расхаживая меж нас, как дрессировщик между тиграми в цирке,- Сначала нужно распределиться. Мне нужно десять человек, которые прочитают перед балом приветственную речь. Кто из вас обладает хорошей дикцией?
По рядам двух, согнанных вместе классов, прокатился смешок. Если считать дикцией умение накричать на кого-нибудь на перемене, то нам, вне сомнения,  не было равных. Из сорока руки подняли пятеро, не больше. Мисс Миранда разозлилась.
-Слушайте, у меня четкий сценарий. Каждый из вас играет свою роль, и никто не сможет отлынивать от работы. Десять человек говорят теплые слова учителям, десять – поют песню. Надеюсь, петь кто-то умеет.
-Это смотря что подразумевать под песней,- прошептал кто-то из парней у меня под ухом. Сзади послышалось сдавленное фырканье. 
Вообще, с дисциплиной было туго. Человек восемь просто отошли к  гимназическим снарядам в углу спортзала – всяким «бревнам» и «козлам» и, забыв про Миранду, взгромоздились на них. Многие сели прямо на пол, другие – на собственные сумки. Послышался шелест разворачиваемой бумаги: кто-то торопливо глотал припрятанный с утра сэндвич, судя по запаху, с рыбой. Я невольно позавидовала: надо же, кто-то не успевает поесть до пяти вечера, а кто-то не стесняясь обедает на виду у всех.  Между тем мисс Миранда продолжала кричать на весь зал тонким голосом:
-Вы вообще знаете, что такое главная сущность выпускного бала? Бал – это прежде всего танцы. Именно ими закончится основная часть. Сегодня я разобью вас на пары.
Танцы. Только не это. Абсолютно не умею танцевать, да и не хочу. Глупо крутиться перед всеми, выкидывая нелепые движения и изображая на лице веселье, когда мышцы сводит от напряжения. Лично для меня уже выйти на сцену, пусть и импровизированную школьную, - это предел всего. А представить, что на тебя будут направлены объективы всех фотоаппаратов и камеры всех телефонов, при ослепляющем свете ламп и софитов, - нет, уж, увольте. Поэтому, заслышав стук каблуков мисс Миранды, я поглубже втянула голову в плечи, вдруг не заметит. А она ходила по залу, как коршун, сортируя нас по росту, юношу к девушке. Отобранные отходили и становились в ряд, повинуясь ее визгливым указаниям. Дошла очередь и до меня.
-Кейт, - она схватила меня за плечо и вытолкнула вперед,- ты будешь танцевать с Джеймсом. Кроме того, заключительным номером я заявила исполнение на гитаре. Это твой номер, слышишь?
Класс, изо всех сил старавшийся не замечать меня, приглушенно зашипел. Это в какой-то мере даже льстило моему самолюбию. Но танцевать с Джеймсом? Он полгода просидел со мной за партой а потом в одно мгновение переметнулся к парням с третьего ряда, и теперь весьма недвусмысленно усмехается мне в лицо на каждой перемене. Предатель! Сначала разговаривал, а теперь в упор не видит. Специально отдавлю ему все ноги, пусть подавится.
Избранные десять несчастных получили обещанные отрывки речи и были милосердно отпущены их учить. Ясное дело, обязательно найдется кто-нибудь, кто выучит свой отрывок только за полчаса до начала выпускного. Например, Андерс, который питает патологическую ненависть к любым печатным текстам и особенно стихотворным. Зато, имея твердую двойку по филологии и литературе, он играет за сборную города по волейболу.  С остальными мисс Миранда решила провести первую репетицию танца.
Выпускным танцем оказался вальс. Миранда указала каждой паре ее место. Мы с Джеймсом  встали почти у начала зрительских рядов, возле одного из фотоаппаратов, который позже укрепят на высоком трехногом штативе. Я старательно не замечаю Джеймса и все время смотрю себе под ноги. Раз подняв глаза, я увидела, что он пожирает взглядом Руту, которая стоит в двух метрах от нас, слева, вместе с Джоном, одной из своих «шестерок», подхалимом, изображающем из себя интеллигента . Мисс Миранда встает перед всеми нами в позу и начинает причудливо извиваться в стороны. Затем она предлагает, вернее приказывает нам повторить за ней движение.
Мы, естественно,  изгибаемся каждый в свою сторону, полностью асинхронно, и в итоге пары, стоящие рядом, падают друг на друга.
-Эй, ты задела мне прическу,- рассерженно шипит мне Рута, поправляя длинные, рыжеватого цвета волосы. Она недавно перекрасилась из шатенки в рыжую, и по-моему, стала еще страшнее, чем была. Впрочем, наверно я просто ей завидую.
-А ты отдавила мне руку – невозмутимо парирую я, хотя внутри вся съеживаюсь. Непонятно только от чего: от страха или от злости.
Миранда искоса следит за нами, мы возвращаемся на свои места.
-Она нам неправильно показывает,- говорит вдруг Джеймс,- вальс нужно танцевать треугольником.
Его забыли спросить!
-Ты-то откуда знаешь? – хмуро отзываюсь я, пытаясь сосредоточиться и запомнить движения Миранды.
-В кино видел.
Я в ответ смериваю его откровенно презрительным взглядом и, воспользовавшись случаем, все же наступаю ему на ногу. Он морщится, но продолжает крутить меня на месте, следя за Мирандой и не теряя нейтрального выражения лица. Рохля. Даже разозлиться не может на прямой вызов.
….Наконец-то я дома. Матери, вроде, еще нет. Раздеваюсь, вешаю куртку на крючок, иду к себе, открываю дверь – и что? Моя мать сидит у меня на кровати,  разложив на коленях мой же ноутбук и что-то внимательно в нем смотрит. У меня внутри все оборвалось от нахлынувшего холода, обиды и раздражения. Что она там смотрит? Только не то, что я думаю!
-Что ты здесь делаешь? Кто тебе разрешил?
-Мне ни у кого не требуется спрашивать разрешения,- ледяным тоном отвечает мать. – Это я хочу спросить: что ты делала в компьютере? В твоей почте сотня черновиков каких-то  писем, кому ты их писала? Ее голос угрожающе тихий и резкий, как бритва, но меня уже занесло и я себя не контролирую.
-Какая тебе разница, кому и что я пишу?  Какое тебе дело? Я не обязана что-то объяснять.
-Как ты смеешь так со мной разговаривать? Да я прямо сейчас удалю все эти твои дурацкие письма и ты никогда их больше не увидишь, ясно тебе?
Она щелкает кнопкой мыши. Я, не помня себя от злости, бросаюсь к ней и пытаюсь перехватить мышь рукой.
-Ты не можешь, ты не имеешь права…отдай мне… пожалуйста. Мой голос срывается в плач обиженного рассерженного ребенка. Ненавижу в себе эту черту.
-Ты что, хочешь прогнать меня с компьютера? – она резко взрывается,- Не забывай, это я тебе его купила, могу и забрать.
Неожиданно все чувства, кипящие во мне, спадают. Остается только холодное раздражение.
-Мои письма, которые ты только что удалила – это мое личное дело,- говорю я холодным четким голосом,- мне надоело то, что  ты всегда лезешь ко мне.
Она вдруг резко вскидывает руку и со всего размаха бьет меня по лицу. Я в каком-то полузабытьи прижимаю холодную ладонь к горячей после пощечины щеке.
-Ты думаешь, что нанесла мне какой-то урон? – говорю я почти беззвучно, одними губами. – Мне безразличны все ваши удары. Если бы тысяча пощечин могла вернуть,…. Вернуть мне мою душу, я с радостью стерпела бы их.
Она отбрасывает ноутбук на кровать, встает и проходит мимо меня, задевая плечом. Стучит захлопнутая дверь. Я медленно подхожу к распластанному черному блестящему квадрату компьютера, так медленно, будто под ним притаилась гремучая змея. Установив его, я первым делом захожу к себе в почту. Папка «Черновики отправленных писем» абсолютно пуста. У меня к горлу подкатывает большой темный ком, я валюсь на постель и глухо плачу в подушку, чтобы меня никто не услышал.
…..Наверно, утомившись плакать, я заснула, и мне приснился сон. Приснился впервые и в цвете. Раньше все мои сны были черно-белыми.
Мне приснился далекий день, проведенный когда-то на одной из лондонских улиц. Вернее, от всего того дня, больше запомнился вечер, поздний вечер. Тогда ты сказал, что хочешь познакомить меня со своими друзьями. У меня у самой никогда не было друзей. Мама говорит, это из-за тяжелого крутого нрава и отсутствия авторитета, впрочем, это неважно. Вечером ты привез меня на мотоцикле к оживленному перекрестку четырех улиц, недалеко от Кирк-стрит. Из-за новых высотных домов в том районе почти не видно солнце, его замещают огни кучи светофоров и фары машин.
-Сейчас начнется,- шепнул ты мне на ухо и показал рукой куда-то вдаль. Напрягая зрение, я увидела в конце одной из развилок перекрестка три стремительные черные тени. Они приближались, и вместе с ними приближался странный, все усиливающийся вой. Наконец, прямо возле нас, не обращая внимания на поток автомобилей, эффектно остановились три «харлея», почти таких же, как твой, оставив на асфальте длинные узкие полосы тормозов.
-Алекс, кто это там у тебя?- прокричал один, перекрывая голосом грохот двигателя мотоцикла.
-Это о ней ты нам рассказывал?
Я опустила глаза. Мне было очень приятно, что ты кому-то говорил обо мне.
-Люди, познакомьтесь, это Кэт. Кэт. Именно так ты меня звал. Тебе не нравилось мое имя Кейт, ты говорил, что оно слишком мягкое.
-Кэт, это мои друзья. Вот этот, в мятом шлеме (один из наездников стальных коней зафыркал от смеха) – это Чарли, тот, в байкерских веригах- Джонни, а тот, что прямо перед тобой – Ларс.
-Алекс, кончай нас расписывать, мы тут умираем от ожидания,- крикнул тот, кого назвали Чарли.- Мы приехали взять у тебя реванш за прошлое поражение.
Ты повернулся ко мне. В твоих глазах я увидела странную смесь волнения за меня и азарта от предстоящей гонки. Да, я уже догадалась, что сейчас будет.
-Кэт, я привез тебя сюда, чтобы ты посмотрела гонку стритрейсеров, ну, то есть нас. Я думал сделать тебе сюрприз. Но, если не хочешь…
-Очень хочу, поверь мне. Только обещай, что не расшибешься вдребезги на своих гонках.
-Обещаю. Теперь в твоих глазах, ставших в сумеречном свете почти черными, светилась смешинка. –Болей за меня, и я приду первым.
-Ну все, Ларс, нам конец,- Джонни подмигнул приятелю,- С такой группой поддержки….
-А мне повезло больше вас всех, - хихикнул Ларс, долговязый, растрепанный парень с пробивавшейся на щеках щетиной.- Я повредил колесо своего мота, и останусь с девушкой, дааа.. А вы тряситесь там, на ухабах.
-Со мной ничего тут не будет? – полушутливо-полусерьезно спросила я. Ты тихо ответил:
-Не бойся. Эй, слышите, парни,- крикнул им ты, заводя двигатель «Спирита»,- Только попробуйте обидеть мою девушку даже словом и я за себя не ручаюсь!
«Мою девушку». Боже, как это было жутко приятно- слышать о себе такие слова. «Никто не обидит мою девушку». Никто никогда не защищал меня. Ты первый раз назвал меня своей девушкой. Как же мне захотелось обнять тебя, обвить руками за шею и поцеловать, поцеловать первый раз в жизни. Но я боялась. Какая же я была глупая! Я боялась, что тебе будет неприятно, что я вешаюсь тебе на шею, как уличная девка. О, если бы уличные девки  знали, какие мысли бродят у меня в голове,  они бы безоговорочно приняли меня за свою. Но проклятая скованность и застенчивость…
Три «харлея» взревели, одновременно срываясь с места, и в тот же миг исчезли среди машин, спокойно выезжая на полной скорости на встречные полосы и лавируя в сером потоке. Вслед им постепенно замолкло недовольное гудение добропорядочных городских автомобилей, осуждавших бешеных ночных гонщиков. А сумерки сгущались все быстрее. Гонщиков все не было. Ларс, попросив меня покараулить свой мотоцикл, убежал в ближайший ларек за чипсами и газировкой, и я осталась одна на «островке безопасности» посреди жуткого, стремительно темнеющего перекрестка, расцвеченного только бесконечной огненной рекой машин. Я поймала себя на мысли, что беспокоюсь. Не то, что беспокоюсь, нет, мне было по-настоящему страшно. В голову лезли всякие ужасы. Мне мерещилось, что ты на полном ходу сталкиваешься с соседним гонщиком, что на тебя из подворотни вылетает горящий фарами, как разъяренное животное, автомобиль, да черт знает, что еще. Вернувшийся Ларс молча протянул мне банку «фанты» и пачку чипсов. Я машинально взяла и сжала все это в руках, забыв о еде.
-Не бойтесь, Кейти,- ободряющим тоном проговорил стритрейсер,- ничего с ним не случится. Мы так каждый вечер гоняем.
-Да мне и не страшно,- еле выдавила я из себя. Ларс внимательно взглянул на меня, усмехнулся, но ничего не сказал.
Наконец, вдали снова послышался нарастающий гул, и вот тут-то я увидела гонку во всей красе. Три горячих, взбесившихся «харлея» неслись параллельно друг с другом, в прямом смысле перелетая через крыши встречных машин. Они не замечали резких гудков и свистков полисменов, они проносились мимо застывших пешеходов, обдавая тех потоками ветра.  Они сверкали в темноте, как огненные птицы, они были все ближе, но было неясно, кто идет первым. От волнения я зажмурилась…
Я открыла глаза через секунду, но три огненных коня уже неподвижно стояли передо мной, удерживаемые железными руками наездников. Они казались мне героями легенд – эти ночные гонщики, смеющиеся, разгоряченные быстрой ездой парни в толстых кожаных перчатках, чтобы не ощущать раскаленное железо руля мотоцикла. Слава Богу, ты был здесь и весело смотрел на меня. Мне уже была безразлична вся моя застенчивость. Я рванулась к твоему мотоциклу, ударилась впопыхах об накаленный железный корпус и повисла у тебя на шее.
-Наконец-то. Я так волновалась, сама не знаю, почему. Как же страшен этот твой «харлей»… Я бормотала тысячу каких-то нелепых слов, и чуть не плакала от нахлынувшей радости, и даже, кажется, била тебя кулаками по жесткой черной кожаной куртке, пытаясь остановить волнение. А ты смеялся и хватал меня за руки и кричал, перекрывая уличный шум, что страшно рад, что я за тебя переживаю, и что сегодня ты выиграл гонку для меня и миллион других милых и приятных вещей. А потом ты прижал меня к себе так, что мне в нос ударил запах горячей кожи куртки, горячего металла мотоцикла, горячего сладковатого бензина, ах, как я люблю  теперь эти запахи, и поцеловал. Точно так, как я мечтала. Прямо в губы, так, что я чувствовала на своих губах твое дыхание и твое тепло. Я никогда раньше не целовалась, но, странное дело, откуда-то я знала, что нужно делать. Я чувствовала, что трепещу, как пойманная птица, в твоих руках.  Наши губы встретились на секунду, не больше, но для меня на том перекрестке прошла целая жизнь.
Меня вернул к реальности веселый смех парней и звук откупориваемых банок газировки.
-Эй, голубки, кончайте, а то мы без вас все съедим! Только сейчас я вспомнила, что все еще держу банку «фанты» и чипсы в кармане своей ветровки.  Я разорвала упаковку чипсов, треснувшую с громким хлопком, и протянула тебе.
-Нет, не могу, перчатки примотаны к рукам, их надо снять. Когда только парни успели? Нет, чипсы надо брать срочно- засмеялся ты, глядя на пустеющие пачки.- Знаешь что, Кэт, клади мне их прямо в рот.
Я вытащила хрустящие и оставляющие на пальцах соленый след сметаны и зеленого лука три пластинки чипсов и, улыбаясь, положила их тебе в рот. Ты довольно захрустел и закивал головой, прося добавки. Странное и бесконечно пьянящее ощущение – кормить кого-то с рук, чувствуя, как мягкие губы берут из пальцев тонкие соленые чипсы.  А вокруг спорят о результатах гонки стритрейсеры, и выползает их всех щелей темная туманная и холодная лондонская ночь, и сверкает всеми огнями ночная улица, усеянная рекламными щитами, светящимися баннерами вывесок и пылающими автомобилями, оставляющими на языке сладковатый волнующий металлический привкус.
…Боже мой, зачем я вообще проснулась? Зачем снова погрузилась в серое нудное настоящее с вечными ссорами и нервами? Где же ты, Алекс? Когда я встречусь с тобой?
7.
Письмо № 201.
« Привет. Я все равно продолжаю писать тебе письма, только теперь, отправив, сразу же удаляю из своей почты. Меня не волнует, что об этом думает мать. Хотя она, похоже, начинает смотреть на меня, как на сумасшедшую. Согласна, я сумасшедшая. Сумасшедшая, потому что целый длинный, тоскливый, душащий год пишу электронные письма на один и тот же адрес, который ты мне когда-то дал , прекрасно зная, что ответа не будет, что после отправки каждого письма мне на почту приходит сообщение соцсети Facebook, извещающее, что адресат выбыл. Сумасшедшая, потому что каждый вечер нахожу в социальной сети твой профиль, твою страницу и отчаянно ищу, вдруг ты что-то напишешь. И никогда не закрываю свой профиль до конца, так как боюсь пропустить твое сообщение. Любое. Напиши, что угодно, хоть про погоду в Лондоне, лишь бы знать, что это весточка от тебя.
Знаешь, что я сейчас делаю? Я стою у окна с ноутбуком в руках  и смотрю на лондонский вечер. Люблю такие тихие вечера, когда город медленно окутывается легким, почти прозрачным сиреневым или голубым туманом, и тонет в кружевных сумерках розовое закатное небо. Такие сумерки могут быть у нас, в южной Англии, только сейчас, в самых первых числах мая, когда еще не совсем кончились холодные весенние, и не начались еще ласковые летние ночи, когда воздух словно мягко гладит острые плечи и усталую, одурманенную голову. Ты научил меня любить закат. Как же ты был прав: нет ничего красивее заката. Недавно прошел дождь,  по блеклому небу летит целая стая мокрых, наверняка  взъерошенных черных птиц. Наверно голуби, отсюда не видно. В городе голуби совсем ручные, подойдешь к ним – сразу начнут бить твердыми клювиками тебе в ноги, натыкаться на кеды и джинсы в поисках корма.
Даже не знаю, о чем писать. Мысли прыгают с пятого на десятое, несутся по разным рельсам, но, как всегда при катастрофе – в одну сторону. Я совсем не сильная личность. Помнишь, когда мы на заброшенной стройке разворошили колонию пауков, я не закричала, как ты, наверно, ожидал, а спокойно отошла в сторону. Тогда ты сказал, что я сильная и что я – человек без нервов. Нет, нет, конечно, я тогда жутко испугалась.  Просто не сразу сообразила, что надо делать. Нет, я очень слабая. Я все время в мыслях возвращаюсь к одному и тому же, вижу и переживаю вновь одно и тоже. Как в испорченном калейдоскопе. Я даже в анонимном письме не могу назвать тебя по имени. Знаешь, почему? Ты, скорее всего, будешь смеяться, но мне просто до физической боли невыносимо хотя бы про себя шептать твое имя. Меня сразу бросает в слезы. Медленные, слепящие слезы. И сейчас все те же слезы, как плотная серая завеса, скрывают от меня квадрат окна, и я снова вижу перед глазами 21 ноября 2011 года. Тот день, который начался так прекрасно и так ужасно окончился.
….. Тогда с утра светило солнце, а потом небо затянуло тучами, и пошел мелкий холодный моросящий дождь. Тот самый, от которого сыреет одежда и ветер достает, кажется, до самых костей. В Лондоне всегда так: то дождь, то солнце и наоборот. Был выходной, суббота. Я убежала к тебе из дома с самого утра, наспех переделав всю работу по дому.  Ты ждал меня у моего подъезда, небрежно развалившись на чугунной скамейке и припарковав рядом сверкающий от недавней мойки мотоцикл.
-Кэт, знаешь, что у меня есть? Не дожидаясь ответа, ты с видом триумфатора помахал у меня перед носом двумя маленькими продолговатыми бумажками.- Это два билета в «Джерси», в соседний кинотеатр. Дают «Человека – паука». У нас почти три часа. Пойдем?
-Ну разве я могу устоять перед такой атакой?- рассмеялась я,- Весь день свободен, пойдем. Да, кстати, а нас пустят?
-В смысле?
-Ну, есть фильмы, куда не пускают школьников, а я-то, в отличие от тебя учусь в школе.
-Да пустят, конечно. Но в случае чего я скажу, что тебе 18.
-А 18 мне будет через два года, когда тебе будет, ой как много – 20 лет. Какой ты древний, Алекс! Мне в тот день точно попалась смешинка, смех рвался отовсюду.
Смеясь и дурачась, мы добрели наконец до кинотеатра, ты бросил «харлей» на парковке, и мы вошли в зрительный зал, благо до фильма оставалось пять минут, не надо было сидеть в очереди.  Интересно, почему во всех зрительных залах так ужасно холодно? Скоро у меня  уже зубы стучали.  Билеты оказались на предпоследний ряд.
-Что ж не на последний?- лукаво спросила я, играя рукавом твоей куртки, свернутой на подлокотнике зрительного кресла. – Там все целуются, там темно.
В полумраке я поняла, что ты тоже улыбаешься.
-Я тебя и здесь буду целовать. Сколько захочешь!
-Да ладно. Все, фильм уже начинается.
Весь сеанс мы хихикали на задних сиденьях. Ты шептал мне на ухо различные анекдоты, и я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос на весь зал.  В перерыве ты стоял  в очереди  в буфет и принес нам пачку еще горячего попкорна, который мы и уплетали все оставшееся время, поминутно запуская в пакет руки и царапая друг друга по пальцам, выхватывая кусочки горячей кукурузы побольше. Было ужасно весело!
Потом мы носились по городу на ревущем от избытка чувств или топлива «харлее», проскакивая на красный свет и не тормозя на перекрестках. Нам нравилось пьянящее чувство азарта и опасности, когда мы слышали за спиной гудки полицейской сирены, и когда ты, резко бросал мотоцикл в какую-нибудь подворотню и уходил от любой погони. Прохожие удивленно таращились на нас во все глаза, а мы проскакивали мимо пешеходного перехода, обдавая их тучами пыли. Мы были свободны – уличные гонщики, короли лондонских трасс. Казалось, будто сам дух непокорного, вольного,  живущего полной жизнью и не оглядывающегося  на прошлое, города несся за черным дымом,  вылетавшим из сопл двигателя.
Уже под вечер, после дождя, ты сказал, что пора везти меня домой. Я запротестовала, но ты одним долгим поцелуем прервал все попытки сопротивления. Ты снова вывел мотоцикл на какой-то перекресток. … И в этот момент, с другого конца трассы, сбоку, на встречную вылетел большой черный джип, отчаянно сигналивший. Ты со всей силы мотнул рулем вправо, уворачиваясь от летящего на нас кузова джипа, но водитель машины, вместо того, чтобы свернуть, крутил руль в ту же сторону. Джип немного замешкался и боком прижал нас к обочине. Как в замедленной съемке, я неподвижно застыла на сиденье мотоцикла, почти боком пытавшегося побыстрее вырулить, а прямо на меня летел сплошь заслонивший собой небо черный кузов. Ты понял, что вырулить не удастся. У нас была одна секунда.  Ты развернулся и сильно толкнул меня в грудь. От резкого удара я слетела с мотоцикла и, перекувырнувшись несколько раз через голову, откатилась к обочине. Сзади себя я услышала глухой удар. Я обернулась. «Харлей», ломаясь под давлением джипа, жалобно скрипел, как раненое животное, изо всех сил пытаясь вырваться из западни. Джип, перевернувшись, плотно лег, подмяв под себя мотоцикл. Дымящиеся колеса машины по инерции продолжали бешено вращаться в воздухе. Вокруг уже сигналили  полицейские, выли сирены и толпились люди, а я все стояла, полностью оцепенев от ужаса, не замечая ни кровь от случайного пореза, ни синяки, ни вращающиеся подле меня небо и землю. Внезапно паралич спал, и я рванулась к «харлею». Какие-то люди уже пытались приподнять чертов джип и достать искореженный мотоцикл. Я пригнулась туда, откуда виднелся переломанный руль «харлея», меня отталкивали, кричали, что машина может взорваться, но мне было все равно. Я не слышала ни звука, я не слышала ни звука из-под покореженных машин.  Наконец, кто-то домкратом отвалил джип, откуда сразу бросились вытаскивать громко стонущего  и чертыхающегося водителя. То, что я там увидела, будет вечно преследовать меня в кошмарах. Растоптанный, истолченный безжалостным ударом мотоцикл зажал между сломанных рам твое обмякшее тело. Я толкала тебя, стянула с твоей головы смятый шлем, на котором застряли клочья длинных светлых волос, и отшвырнула его, била тебя по щекам, обхватив руками и положив на колени твою голову, чувствуя, как сквозь мои стиснутые пальцы быстро, толчками, просачивается кровь, и я не могу ее остановить, не могу зажать какую-то рану. А сколько их было, этих ран. Твоя черная куртка вся промокла. Я кричала что-то врачам, а меня пытались отпихнуть от тебя, а я не пускала. Я никому не должна была тебя отдавать. Кажется, я кричала и вопила кому-то в лицо проклятия и билась об тебя, пока прямо в ухо мне не прошипели, что это все, что ты мертв, и никто тебе уже не поможет. Тогда я будто оцепенела. Полностью. Сразу. Наповал.
Как ты мог погибнуть? Как ты – минуту назад смеющийся, счастливый, с горящими глазами – как ты мог погибнуть? Перестать жить. Ты, всегда так жаждавший этой самой жизни, какого черта ты погиб? Как? Да что же это за мир такой!  Почему люди умирают, я вас спрашиваю? Почему Бог допустил твою смерть? За что? Как мне теперь без тебя в этом бездушном ужасе? Куда бежать? Что делать? Нигде я не могла найти ответы на свои вопросы, не могла и не могу. Почему я осталась в живых? Зачем ты меня спас? Зачем? Я будто оказалась в лабиринте, из которого нет и не может быть выхода. Шатаясь, как пьяная, я тогда вернулась домой. В глазах стояла машина скорой помощи, которая увезла тебя неизвестно куда. Я пыталась втиснуться между врачей, но меня отшвырнули прочь, как куклу, сказав, что мне нечего здесь делать. Меня допрашивал полицейский, но я не могла вымолвить ни слова. Я сжалась в глухой ко всему комок, похожий на тот, что подступил к горлу и обвил шею плотным тройным узлом.  Мать, мама, к которой я хотела броситься на шею, накинулась на меня с вопросами, где это я получила такие ссадины по телу. Я взахлеб говорила ей про тебя, про нас с тобой, про аварию, но она не слушала, она не верила, не хотела верить. Она сказала, что главное – что я осталась живая, а до этого малолетнего уголовника ей нет дела. Как она смела так тебя назвать?   Я набросилась на нее с кулаками, она схватила меня за волосы и поволокла в ванную. Я заперлась там и долго, бесконечно долго, сидела на бортике ванны, и не могла даже заплакать. Почему ты? Почему не я?
…Тогда был ноябрь. Сейчас май, но мне все хуже и хуже. Я не могу думать о тебе, меня душит боль, но я думаю о тебе постоянно. Я пишу тебе письма на навсегда закрытый адрес просто чтобы выговориться хоть перед немым голубым монитором ноутбука. Я даже вслух сказать что-то о тебе не могу. И чем дальше, тем больнее просыпаться каждое утро с первой мыслью о тебе и об аварии и сознавать, что тебя больше нет. Вот так просто. Нет и все. И мне это письмо-то отсылать некуда,  сегодня соцсеть Facebook заблокировала твой адрес и удалила его. Даже эту ниточку мне оборвали.  Я не буду прощаться. Я никогда не верила, что ты мне ответишь, хотя надеялась, надеялась каждым оголенным нервом души. Но это все. Я написала об этой аварии, потому что больше не могу сдерживаться. Наверно, я и правда схожу с ума. Если это поможет хоть на долю секунды забыться, то….»
8.
Меня раздражает все вокруг. Постоянно. Как будто кто-то сыпет горстями соль на запекшуюся рану. Утром, наливая себе из электрочайника кипяток, я обожглась и, дернувшись, плеснула  горячей водой прямо на линолеум. Первый раз увидела, что линолеум может на глазах сморщиваться и коробиться от кипятка.  Тут еще мама прошла в кухню.
-Что происходит?
-Пролила кипяток на пол,- как можно спокойнее ответила я. Она подошла поближе. Увидев сморщенный линолеум, она слегка остолбенела.
-Что ты делаешь? Ты вообще знаешь, сколько он стоит? Ты знаешь, сколько мне приходится пахать с утра до ночи, чтобы у нас был этот чертов линолеум?
Все по обычной программе, начала за здравие, кончила за упокой. И вот так она срывает на мне злобу каждый день. Или я на ней, не знаю.
-И где ты все время шляешься по вечерам? Где? Ее горящие глаза действуют на нервы, как скрип металла по металлу. Пронзительный, сверлящий уши, назойливый скрип.
-Не твое дело, - кричу я и, схватив рюкзак, валявшийся под стулом, и так и не позавтракав, срываюсь с места, громко хлопая дверью.
-Совсем от рук отбилась, ненормальная! – несется мне вслед.
Ей хорошо, она сейчас спокойно пойдет на свою работу и просидит там до вечера. А мне нужно тащиться в сто раз опостылевшую школу. Нужно постоянно пребывать в напряжении,  ежесекундно поджидая, не устроит ли твой жутко любимый класс тебе какой-нибудь очередной подвох. Нужно неподвижно сидеть за партой, изображая высокомерную, холодную недотрогу, вжимаясь в то же время в стул, как загнанный зверек, и мечтая провалиться сквозь землю. А я устала от напряжения. Если кто-то меня слышит, у меня все тело, весь мозг болит от вечной настороженности и не менее вечного одиночества. Я даже расслабляться как все не умею. Вон, прямо у меня перед глазами мой одноклассник Андерс лижется, в смысле целуется, с какой-то мелюзгой, на два класса меньше, и делает это перед дверью директора. Вон, она даже ногу на него задрала, выставив на всеобщее обозрение длиннейшие пятидюймовые и давно вышедшие из моды шпильки. Я хватаю учебник и делаю вид, что внимательно изучаю его. Все лучше, чем смотреть на это дешевое шоу и страстно, до рези в желудке, мечтать оказаться там. Вспоминать, как сладко замирает на губах долгий поцелуй. Заново слышать этот чуть хриплый, низкий голос, который шепчет на ухо какие-то слова. Твой голос. Думать о тебе, о наших вечерах на городских крышах и, открывая глаза, видеть неопрятную долговязую девицу, которая откровенно вешается на шею главному плейбою школы. А он не отстает: надо же на ком-то технику отрабатывать. Хороший контраст мечты и реальности. Не знаешь даже, смеяться или плакать.
…После очередной репетиции к выпускному,  я сижу прямо на гимнастических матах спортзала, сваленных в углу в кучу, и рассеянно поглядываю по сторонам. Картина маслом : «Не подходить!» Однако, некоторые не понимают. Вот что сейчас принесло сюда Джеймса?
-Что сидишь?
-Устала после наших обезьяньих плясок- отвечаю я. Надо же что-то говорить!
-Мне тоже не нравится танец, слишком много движений. В танце должна быть душа, а не техника.
Он мечтательно прикрывает глаза.
-Какая еще душа? Мой резкий голос возвращает замечтавшегося аутсайдера на грешную землю.
-Душа- это самое лучшее, что есть в человеке, его сущность, его тайна. Только у одних душа чуткая, открытая, а у других…
-А у других ее вообще нет. Что за детские сказки ты тут несешь? Ну, скажи, например, у меня есть душа по-твоему?
-Конечно есть.
-И где? Любой другой уже давно заметил бы в моих словах издевку и ушел, но только не этот. Такое ощущение, что ему даже нравится такая манера разговаривать.
-Твоя душа в твоем сердце. Просто она спит. Она закрылась от всех и не желает ни с кем говорить. Так?
-С чего ты это взял?- я пытаюсь скрыть резкостью невольное замешательство. Неужели на моем лице так четко читаются мои мысли? – Тебе-то какая разница?
-Просто так.  Слушай, Кейт, раз уж мы все равно последние уходим из зала, давай я понесу твою сумку до школьного входа?
Я обернулась. Да, в спортзале никого не было. Снова переведя взгляд на Джеймса, я заметила, что у него, оказывается, большие, продолговатые, бархатные карие глаза. Как у оленя. И эти глаза выжидающе  на меня смотрят. Я протянула ему сумку.
-Бери, неси, если хочешь.
Он перехватил сумку за ремень и охнул.
-Там у тебя что?
-Книги и тетради,- непонимающе ответила я. Что ему надо?
-Надо же, а я думал, что кирпичи с соседней стройки. Только сейчас до меня дошло, что он смеется. Еще чего! Я встала и быстро пошла к выходу. Он пошел за мной.
В школьном коридоре Джеймс нагнал меня и пошел рядом. В школе сегодня не было второй смены, коридор был пуст.
-Кейт, знаешь, насчет вопроса о душе..
-Ну?
-Вот ты идешь сейчас по школе так быстро, будто за тобой кто-то гонится, и вся в черном..
-У нас такая форма, если ты не знал.
-Нет, дело не в этом. А я иду за тобой в светлом костюме. То есть, можно сказать, что именно в этот момент за твою душу сражаются ангел и демон.
Я вообще-то быстро хожу, чтобы прошмыгнуть мимо людей. Не люблю смотреть людям прямо в глаза, у меня слишком тяжелый пристальный взгляд, его могут расценить как вызов, а я не буду готова.
-Слушай, не думаю, что коричный можно считать особенно светлым цветом. И вообще, если уж ты мнишь себя ангелом, кто же тогда демон?
-Не знаю. Может, ты сама.
Хорошо, что выход совсем рядом. Я давно ни с кем не говорила, даже голова заболела.
-Ладно, все. Давай мне сумку. Пока.
А зачем, спрашивается, я сбежала? Почему я всегда отовсюду сбегаю? Школа – как вакуум, там уроки, подготовка к тестированиям за весь курс, глухая вражда с остальными детьми. Там мне иногда удается немного отвлечься. Сегодня по небу бродят огромные бело-серые тучи. Опять будет дождь. Вот почему у меня так раскалывается голова. Я провожу ладонью по лицу,  и мои пальцы натыкаются на длинный тонкий рубец у виска, под волосами. Шрам, оставшийся от удара о землю после того дня… Проклятье! Как мне хоть немного ослабить стальной обруч воспоминаний и никому никогда не высказанной и неразделенной боли, если даже мое собственное тело напоминает тот день? Если сам город напоминает тот день.  Если вся моя жизнь превратилась в ожидание чуда. Мне все время кажется, что вот-вот ты подойдешь ко мне, как всегда сзади, и коснешься моего плеча, и я сладко вздрогну и обернусь, и все будет, как раньше. Я жду. Жду, не знаю, сколько времени. Собака Хатико, о которой недавно сняли фильм, ждала хозяина четырнадцать лет. Ты для меня в тысячу раз больше, чем тот хозяин для собаки. Мне кажется, я жду тебя вечность.
Я делаю уроки прямо на ступенях пустого школьного крыльца, пока меня не прогоняет пришедший сторож. Оказывается, уже наступили  сумерки. На прилежащей  улице зажглись фонари. Домой идти не хочется. Как часто я пыталась подойти к матери,  прижаться к ее теплому, чуть подрагивающему от сквозняка телу, поиграть полами халата, поговорить. Просто поговорить. Такого не случалось с четвертого класса. А теперь и подавно.  Желудок громко урчит, кажется, будто слышит вся улица. Ужасно хочу есть. Привычным движением вставляю в уши провода наушников и включаю музыку. Тяжелый рок сотрясает мозг и все тело.
9.
Я иду по блестящей, щедро поливаемой дождем, улице, сверкающей огнями витрин и вывесок. Гирлянды лампочек развешаны даже на деревьях. Вечером воздух очень свеж, пришлось набросить на плечи ранее обвязанный вокруг пояса свитер. Идти мне, по сути, некуда.  Зонта у меня нет. Дождь спокойно течет за шиворот свитера, но я не обращаю на него внимания. Музыка, гремящая в ушах на полной мощности, уже приелась. Мимо меня струится широкий людской поток. Интересно смотреть на людей в толпе. Каждый из них смотрит сквозь тебя, каждый здесь для остальных – пустое место, как и остальные для каждого. Я отдаюсь на волю толпы, пусть меня прибьет к какому-нибудь берегу.
Бесцельно бродя по вечернему городу, в конце концов, я останавливаюсь на минуту перед каким-то большим серым зданием, опутанным проводами вывесок, чтобы застрять там. Электрический баннер над входом гласит, что передо мной ночной клуб «Арс». Буйство света внутри, тогда как снаружи сумерки уже переходят в ночь, побуждает войти. В конце концов, не все ли равно,  где провести ночь, когда от дома тошнит?
Фэйс-контроль я прошла быстро. Наверно, мой старый черный  свитер  приняли за новаторский наряд. Клуб, по сути, состоял из одного огромного зала, расцвеченного разноцветными огнями при полной темноте. По углам большой, смутно просматриваемой сцены, стояли две колонки, до потолка. Казалось, что стены зала пульсируют в ритме металлического рока. «Металлика», «Нирвана», «Scorpions»- это только те, чьи песни я узнала. Остальные были мне незнакомы. Сбоку, у стены, стояла барная стойка. Я подошла туда и уселась на высокий вращающийся черный стул. Странно, сиденье оказалось мягким, наверное обтянуто искусственной кожей. Я как-то думала, что такие стулья очень жесткие. Бармен – прыщавый парень лет двадцати пяти, машинальными, точно отработанными движениями рук успевал одновременно протирать бокалы и наполнять их, и с размаха толкать бокал, чтобы он сам  скользил по стойке прямо в руки посетителю. Я встретилась с ним взглядом.
-Что-то ты молодо смотришься. Сколько тебе лет?- спросил бармен неожиданно тонким голосом. Мне надоело удерживаться в рамках. В конце концов, это моя жизнь, мое время. Можно было и подерзить, меня здесь никто не знал.
-Какое тебе дело? Лучше налей – ка мне коктейль.
-Горячая,- осклабился бармен. – Тебе нужна «Кровавая Мэри».
-Давай, что хочешь, мне все равно.
Он быстро смешал прямо в высоком, слегка позванивающем при любом движении, бокале, затем элегантным жестом протянул напиток мне. Я схватила бокал и выпила залпом. Лучше бы \я этого не делала! Коктейль оказался острым, режущим язык. Не знаю, что именно туда намешали, но привкус спирта чувствовался остро. Сначала я стояла у стойки, соскользнув со стула, оглушенная, и еле сдерживалась, чтобы  не вызвать рвоту и не выплюнуть все содержимое желудка прямо на белую рубашку проклятого бармена. Определенно, в коктейле была водка, причем, наверно, не лучшая. Так что я стояла и ловила ртом воздух, дыша как выброшенная на берег рыба. Но уже в следующую минуту ощущения изменились. Тошнота и муть в голове исчезли. Приятное тепло потекло по животу, расходясь по телу мягкими волнами. Голова слегка кружилась, но даже как будто стала более ясной, чем всегда. Я выпрямилась и улыбнулась бармену.
-Милый коктейльчик,- проговорила я, слегка растягивая слова,- Сделаешь еще?
-Ты думаешь, меня можно обмануть? – усмехнулся он.- Ты сейчас опрокинула в глотку бокал почти чистого спирта и чуть не задохнулась, не попросив никакой закуски. Это значит, что ты либо пьешь, как лошадь, уже лет десять, либо ты здесь впервые.
-Надо же, какой умный. Может я здесь и впервые, но мне нравится. Сделай еще коктейль и точка.
-А денег хватит? – ехидно осведомился он.- Или предпочитаешь другой способ оплаты?
Я посмотрела на него недоуменным взглядом. Он расхохотался.
-Слышишь, девочка, отдайся мне в подсобке клуба, и «Кровавая Мэри» будет твоей вечно. При этом он ухмылялся, как похотливый осел.
-Да пошел ты, - вяло отозвалась я,- Лучше скажи, где здесь туалет, а то твой коктейль сейчас окажется на твоей стойке.
-Налево за поворотом. Я снялась с места и потащилась туда.
-Стой, подожди же. – донеслось из-за стойки.-  Я Дэйв, слышишь? Зовут-то тебя как?
-Кэт,- не оборачиваясь, бросаю я.
В туалете мне пришлось обнимать унитаз добрых полчаса. Весь коктейль ушел в лондонскую канализацию. Боже, я даже представить себе не могла, что человеку может быть так плохо, как мне. Мало того, что у меня было паршиво и муторно на душе, так еще после выпивки и рвоты маленькая, облицованная голубым кафелем,  комнатка бешено вращалась перед глазами, так что, после любого движения приходилось долго соображать враз отупевшим мозгом, на полу ты или на потолке. И как, в довершение всего, расплатиться с барменом Дэйвом за коктейль, имея тридцать фунтов в кармане? Интересно, сколько этот коктейль вообще стоит? И как теперь идти домой, плохо помня даже где этот самый дом находится?
Когда я наконец выползла из туалетной кабинки, то  бросилась к окну ванной комнаты и распахнула его. В комнату хлынул поток свежего ночного воздуха, отчего голова заболела еще больше.
-Девушка, вам плохо? В ванную протиснулся какой-то парень, заросший трехдневной щетиной. Глупый вопрос. Неужели по мне не видно?
-Как вы сюда прошли, это же женский туалет? – запинающимся голосом спросила я.
-Здесь он один на всех, что поделать – экономия места,- ответил парень, спокойно глядя на меня.- Слушай,  ты же еле на ногах стоишь.  Первый раз выпила?
Я кивнула. Что толку отнекиваться, если и так все понятно?
-И платить нечем? Тут уже меня прорвало на слезы. Я стояла перед незнакомым парнем, в ванной комнате, освещаемой несколькими голыми лампочками, и пропитавшейся туалетной вонью, и плакала навзрыд, размазывая слезы по лицу грязными пальцами. Глупее не придумаешь!
-Ну, успокойся, не плачь. Он подошел и слегка погладил меня по дрожащему плечу. Я так давно не чувствовала обыкновенного человеческого участия, меня никто не ласкал так долго. Все как-то само собой прорвалось. Я повалилась первому встречному парню на шею и, всхлипывая и чертыхаясь, выложила ему   всю свою историю. От начала и до конца. Ожидала, что он засмеется, и поэтому, выплакавшись вдоволь, с опаской посмотрела ему в глаза. Парень смотрел на меня с глубокой жалостью. Обычно я терпеть не могу, когда меня жалеют, но теперь мне было безразлично.
-Кто ты?
-Кэт. Кэтрин.
-А я Джон. Ты попала в передрягу, Кэйти, но любому делу можно помочь. Я люблю помогать людям, особенно если это в моей власти. Он порылся в кармане и достал  какой-то маленький пакетик, наполненный белым порошком.- Вот,- он протянул мне пакет,- здесь решение всех твоих проблем. От этого мозг работает в сто раз лучше и чувства играют в крови. Это лучше любого коктейля.
Я тупо уставилась на пакетик с порошком. Нет, я же не последняя дура. Нам в школе все уши прожужжали про такие вещи, поэтому я без труда догадалась, что он мне дает.
-Наркотик?- слабым голосом спросила я.
-Ну почему так резко? – обиделся Джон.- Скорее средство исполнения желаний.
-У меня денег не хватит.
-Хватит. Поверь мне. Ради такой как ты, его можно отдать бесплатно. А с барменом я расплачусь, не бойся. Скажу ему, что ты моя девушка.
Эти слова сильно резанули меня по сердцу. Никто не смеет называть меня своей девушкой. Тем более этот неудачник- наркодилер. Еще такой уверенный в себе, надо же. Я перевела взгляд с Джона на пакетик у него в руке. Не все ли равно? Мой дом больше похож на тюрьму, где надсмотрщиком служит собственная мать, моя школа еще хуже, моя память услужливо рисует мне картины сравнения прошлого и настоящего. Вряд ли одна доза что-то испортит. Я протянула руку и взяла пакетик. Джон удовлетворенно хмыкнул. Еще бы – он ведь заполучил себе новую жертву. Впрочем, мне все равно.
-На вот, возьми. Это одноразовый шприц. Разведи порошок в воде или в аспирине, так даже лучше, и вколи в вену. Спрячься где-нибудь, подальше от людей. Потом, когда придешь, обговорим остальное.
-Я больше не приду, - отрезала я. Парень криво усмехнулся.
-Все так говорят….
Я повернулась и ушла.


10.
Прошло еще два дня, прежде чем я решилась, наконец, распечатать пакетик. Я вернулась домой со школы затемно, сегодня была долгая репетиция. Миранда требует филигранности каждого движения. А как, спрашивается, добьешься филигранности, когда твой партнер по танцу жадно пожирает тебя глазами и при этом от него несет сигаретным дымом за целую милю?  Примерно это я и выложила Джеймсу прямо в лицо. Тот криво усмехнулся и ничего не ответил. Как всегда.
Дома меня встретила мертвая тишина. Мать уехала в командировку по работе на три дня. Неожиданным избавлением следовало воспользоваться. Почему я так отношусь к матери? Потому что она так и не сумела понять тебя. Она не поняла, что полудетская влюбленность ее дочери очень быстро развилась в настоящую взаимную страсть, еле-еле удерживавшуюся в рамках нормы. Она не поняла, что та авария унесла с собой душу ее дочери и ее только раскрывшееся для мира сердце. Она ничего этого не поняла. Впрочем, я не осуждаю ее. Просто, в последнее время мне все труднее держать себя в руках, любое вмешательство в мое пространство, любое, пусть даже простое, обращение вызывает у меня приступ неконтролируемого раздражения и злобы.  Мне больно и противно даже просто говорить с людьми. Мне нужен только ты и никто иной. С того момента, когда я смотрела последний раз в твои бездонные синие, как море, глаза, я ранена в сердце самым острым оружием на свете. Моя душа попала в донельзя глупую западню. Еще не до конца оттаяв от зимы девичества, еще не сбросив оковы тепличного детства, она оказалась обречена увянуть и оледенеть, замерзнуть, как ранний весенний цветок. Глупо и невыносимо сознавать, что я не рассчитала своих сил, идя навстречу первой любви. Наивная девочка из благополучной семьи, я ожидала, что любовь – это нечто вроде волшебного мира добра и счастья, мира спокойных тенистых долин и тихо журчащих среди камней ручейков. Первая же боль сломила меня, и первая же любовь превратила мое сердце в выжженную пустыню, где память стала вечным тлеющим пожаром на незаживающих ранах.  Я оказалась в лабиринте. Бежать по нему невозможно – так раскалены стены и каменный пол, а редкие лужи дождевой воды отдают кипятком и серой. Какой-то кошмарный сон. Мне надоело, таская все это в душе, как гниющую свалку, каждый день словно выставляться на посмешище всему миру, пусть этот мир – всего лишь скопище нескольких десятков знакомых мне людей.  Я устала постоянно думать о тебе и мечтать о встрече, и знать, прекрасно знать, что этого никогда не будет.  Я хочу забыться, утонуть в апатии, которая с каждым днем все больше завладевает мной. Сколько можно ждать?
Пакетик порошка я распечатала, укрывшись от людских глаз на пыльном чердаке нашего большого типового дома. Выше только грязная плоская крыша и небо. Надпись на мешочке гласила «Морфина гидрохлорид». Я высыпала порошок в стакан воды, смешанной с аспирином, и еще перемешала и взболтала. Получилась мутная серо-белая жидкость. Я нагнулась к стакану, чуть не упираясь в воду носом,  и понюхала смесь. Никакого запаха, и, насколько я поняла, никакого вкуса.
Механическими движениями я вытащила пластмассовый одноразовый шприц и насадила на него стальную иглу. Затем я погрузила шприц в стакан и потянула на себя. Он бесшумно вобрал в себя все содержимое стакана. Как раз одна доза. В школьных предупредительных роликах я видела, как  наркоман, прежде чем сделать укол, перетягивает вену выше места входа иглы. Я тоже затянула себе правое плечо куском тряпки, найденным на чердаке, и  осторожно погрузила острие иглы в набухшую синеватую вену.
Минуту или две ничего не происходило. Затем крыша чердака, испещренная мелкими дырами, сквозь которые капал надоедливый омерзительный дождь, начала вращаться по часовой стрелке, будто насаженная на исполинскую шпеньку. Голову заволок мягкий туман, похожий на тот, который иногда накрывает Темзу в вечерний час. Где-то зазвенели колокольчики и запели какие-то птицы. Я открыла глаза.
Чердак, дождь и дырявая крыша испарились. Я лежала на берегу небольшого, громко журчащего под самым ухом, лесного ручья, а над моей головой теснились, смыкая кроны, уходившие на невероятную высоту, серо-зеленые, раскидистые плакучие ивы, и солнце, пробиваясь сквозь резные листья, освещало их толстые, дуплистые, похожие на бочки, черные стволы.  Лень было даже приподняться. Все мое тело налилось свинцовой тяжестью, будто я целый день работала, не разгибая спины, и вместе с тем, мне было невероятно легко. Никаких мыслей в голове, никакого стального обруча на висках, никаких уколов в сердце. В душе поселилась бешеная легкость. Я чувствовала, что любой порыв ветра, даже самый незаметный, тут же поднимет меня над этим ковром изумрудно-зеленой, мягкой, чуть колючей и щекочущей пальцы травы, и унесет куда-то за кроны высоких ив.  Мою кровь наполнили маленькие пузырьки, похожие на пузырьки в бутылке газировки, выпитой после хорошей пробежки. Мимо меня в стремительном вихре проносились маленькие звезды. Неужели на небе столько звезд?
Ручей холодил мою разгоряченную руку и терялся в высокой траве. Слышалось только журчание ледяной воды. Листья на ветке ивы прямо над моей головой слегка трепетали на ветру.
А между тем никакого ветра не было и в помине. Наоборот, под тенистыми зелеными сводами не ощущалось той прохлады, которая обычно бывает в лесу, да еще и рядом с водой. Воздух был сперт и тяжел, он слишком долго застаивался здесь, без всякого движения. У него был странный привкус чего-то очень кислого и одновременно очень горького. Я попыталась пошевелиться, но не смогла даже вздохнуть полной грудью. Я ясно видела свою руку, все еще лежащую в воде, но абсолютно ее не чувствовала. Сама вода, секунду назад весело журчавшая, вдруг смолкла и застыла. Все кругом замерло, будто замороженное.  Только сейчас я поняла, что давно ничего не слышу. Никаких звуков не было в этом странном,  неизвестно откуда взявшемся, лесу. Никаких птиц, никаких зверей. Даже комаров, и тех не было, хотя они обожают такие места. Ничего, совсем ничего.
Усилием воли я все же подняла руку и дотронулась до листьев перед собой. И отшатнулась, как от вида гремучей змеи. Воск! Листья были не живые, они были слеплены из воска. Толстые, пыльные, жирные, мягкие, как пластилин, и абсолютно неподвижные. Они свисали надо мной, как плети, они угрожали упасть на меня, они обвивали мою руку, как щупальца спрута. Трава, на которой я лежала, была восковая, мнущаяся под тяжестью моего тела. Цветы на черных узловатых ветках деревьев, похожих на старые, дряблые, сморщенные руки, были столь вычурно яркими, столь ядовито-красивыми… Кричащий розовый, как помада на пухлых губах одноклассницы Руты, кроваво-красный, как  твоя кровь, брызнувшая на меня, стоящую на коленях около разбитого вдребезги «харлея»,  душащий, удушливый желтый, как лондонский туман,- все цветы были из чистого воска. Ничего живого не было в лесу! Я попыталась вскочить и бежать, но воск впитывался в меня, цеплялся за растопыренные пальцы и пригвождал непослушное податливое тело к земле.
В этот миг я почувствовала, что проваливаюсь в бездну. Лес, ручей и трава разом ухнули куда-то в пропасть, увлекая меня за собой. Голова горела, в висках бешено стучало, я почти теряла сознание, но почему-то снова и снова как бы выплывала на поверхность и, вместо того, чтобы отдаться на волю волн и забыться, принуждена была бороться, задыхаясь, кричать еле слышным шепотом, рваться куда-то кверху, одним словом – жить. А я так устала от пыток и жизни!
Очнулась я все на том же месте, на том же чердаке и с тем же нудным дождем в ушах. Внезапно дверь чердака отворилась.
Отворилась дверь и в комнату вошел ты. Тот самый, в том же наряде, который был на тебе в тот вечер. Та же черная куртка, те же длинные, разлохмаченные светлые волосы, те же кожаные перчатки с раструбом. Почему ты так жутко бледен? Ну да, ты же мертв, а призраки всегда бледны… Ты медленно, бесшумными шагами приблизился ко мне. Я с ужасом, страхом и бешеной надеждой всматривалась в тебя. Почему ты молчишь? Почему твои глаза, которые я помню серыми или синими, как небо над Лондоном, теперь черны, как могила, как разверстая пропасть? Я смотрела на твою куртку и видела на черной коже крупные темно-коричневые потеки запекшейся, застывшей, засохшей крови. Я смотрела на твое бледное лицо и видела неподвижно застывшую на виске синюю жилу, рассеченную искореженным металлом надвое. Ты стоял прямо передо мной, улыбаясь застывшими, бескровными губами. Мое сердце так заледенило  от ужаса, что я не смела пошевелиться. И в то же время как мне хотелось этого! Мне было все равно, призрак ты или нет, я видела тебя, я почти ощущала тебя рядом. Еще непознанная мной, неизвестная сила всколыхнулась с самых глубин моего существа и затопила мой мозг. Я никогда не целовала тебя! Я никогда не говорила о своей любви! Сколько раз, блуждая в потемках и краснея от нескромных мыслей, я сгорала от еще незнакомого пламени желания и мечтала отдаться тебе, но так этого и не сделала!  Господи, зачем ты отнял его у меня? Я бы все отдала, чтобы прикоснуться сейчас к тебе.
Я рванулась с места и почти подползла к тебе, как собака, наконец нашедшая своего хозяина. Мои ноги меня не слушались, уколотая шприцем рука опухла и немилосердно  болела, когда я волочила ее по дощатому полу чердака, набивая ссадины и занозы. А ты все так же неподвижно стоял и бесстрастно смотрел на меня неподвижным холодным взглядом. Почему ты так смотришь? Скажи мне, почему ты так смотришь на меня?
-Кэт…. Кэтрин…,- проговорил, почти простонал ты. Я вздрогнула всем телом. У тебя такой странный голос, я испугалась этого незнакомого голоса. Твой голос звучал резко и хрипло, как несмазанная телега, как скрип заброшенного дома, где двери стонут на ржавых петлях, качаясь на ветру.  Но я ответила. Я не могла не ответить.
-Алекс? Это действительно ты? Что же с тобой сделали…- прошептала я еле слышным шепотом. Так бывает в кошмарах : ты пытаешься кричать, но из груди  вырывается только шипенье. Не знаю, сплю я сейчас или нет, но ощущение точно такое же.
-Где же ты был все это время, Алекс? Почему ты никогда мне не снишься? Ну хоть во сне приди ко мне, ну что тебе стоит, вернись ко мне, слышишь! Хоть сегодня, Алекс, услышь меня, ну пожалуйста! Я лежала на полу и, выгнувшись всем телом, протягивала к тебе руки, но мои холодные, мокрые от пота, пальцы хватали только  пустоту. Неожиданно ты вытянул вперед руку, повисшую, словно плеть, и будто позвал меня за собой. А затем начал медленно, ужасающе медленно, поворачиваться, туда, где в стене чердака было проделано маленькое слуховое окно,  перекрещенное двумя деревянными брусьями. 
Я хотела подняться на ноги и побежать за тобой, но, как тогда в лесу, мое тело словно приросло к  полу. Какая-то сила еще удерживала меня на пороге жизни, не давая сорваться вниз. Кто-то еще хотел, чтобы я жила, но я этого не хотела! Отпусти, отпусти меня! – хрипела я неизвестно кому и тоскливым взором парализованного следила за тобой, жадно пожирая глазами твой силуэт на фоне светлого слухового окна. Проклятое окно, его деревянные перекрещенные плашки отбрасывали на серые доски тень в виде правильного креста. Я увидела, как ты ступил на этот крест, и доски задымились под твоими ногами, а ты даже не обратил на это внимания.
-Алекс! Подожди, Алекс! Взгляни на меня! Возьми с собой! Я устала жить, забери меня! Прошу тебя!- кричала я, чувствуя на губах горячие, как адский огонь, соленые и горькие слезы, и понимая, что ты не слышишь, что ты не обернешься. Моя голова упала и с тупым звуком ударилась об пол, словно камень о камень.
Когда я подняла голову, я будто вынырнула и из оцепенения, и из кошмарного, потустороннего видения. Когда я подняла голову, тебя уже не было.  Я огляделась. Дощатый чердачный пол был весь в потеках дождевой воды, падающей через прорехи в крыше. Дождь, еще более усилившийся, громко стучал по старому шиферу. Казалось, что вся двенадцатиэтажка глухо содрогается под каждой каплей, падающей на нее. Рывком я встала на ноги. Голова ощутимо кружилась и немного тошнило. Стакан, валявшийся подле меня, был пуст. Когда я, слегка пошатываясь, сделала пару шагов, под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз. Моя нога раздавила одноразовый шприц. Я перевела рассеянный взгляд на опухшую вену. Я стала наркоманкой.
11.
С утра я была в ужасном настроении. Тело болит и ноет так, будто на мне пахали всю ночь. В зеркало страшно даже взглянуть – бледное, худое лицо с отталкивающими кругами под глазами и спутанные, сбившиеся в колтун черные волосы. Машинально, только потому, что так надо, я подогрела в микроволновке вчерашний рыбный суп и сделала себе два бутерброда с колбасой. Дуя ошпаренными губами на горячий чай в большой белой керамической чашке, я, по привычке, смотрела в кухонное окно. С девятого этажа видно только пару коршунов, медленно кружащихся в голубом небе. Наверно, солнце сейчас освещает их лениво развернутые крылья с белыми перьями по краям и желтые глаза, неподвижно всматривающиеся в какую-то точку на земле. Как же хорошо было бы стать такой же, как этот коршун.  Летать высоко-высоко, далеко от всех людей, от большого города, от тревог и потрясений, и быть свободным в любой момент унестись куда угодно. Как на «харлее». Проклятье! Опять все та же мысль! Сколько можно?
Я уставилась отрешенным взглядом на красные и черные круги, скрещенные узором на белой скатерти стола, и не заметила, как вновь погрузилась в воспоминания. В конце концов, это все, что у меня осталось.
……Самый конец мая. Нежная молодая листва деревьев уже успела испытать на себе разрушительное воздействие города, на тонких смолистых, зеленых листочках уже налипла грубая серая уличная пыль.  Несколько дней не было дождя, что для Лондона большая редкость. Под вечер мы сбежали в большой городской парк. Там у нас было тайное место – большой, росший вдоль земли, наподобие естественной скамейки, серый ствол старого вяза. Теплый, прогретый солнцем за день,  испещренный морщинами и причудливыми изгибами коры, он был лучшим местом на земле.  Мы сидели, прижавшись друг к другу, на стволе вяза, по которому бегали маленькие черные муравьи, а рядом, прямо на ярко-зеленой от закатного солнца траве, лежал твой слегка пыльный «харлей».
-Алекс, ты сегодня надолго? Или через пять минут опять сорвешься и умчишься куда-нибудь?- спрашивала я, беспокойно всматриваясь в твои спокойные, чуть смеющиеся глаза.
-Нет, Кэти, не бойся, никуда я от тебя не денусь. Нас распустят на лето через неделю-другую и тогда я вообще от тебя не отстану, так и знай! Ты повернулся ко мне и взъерошил пальцами мои волосы. Обожаю это движение. Я сразу же полузакрыла глаза и заурчала, как довольная кошка. Ты тихо засмеялся.
-Ну вот, опять урчишь. Смотри, от этих звуков все люди в парке разбежались.
-Да ладно, конечно. Между прочим, урчание у меня – признак высшего удовлетворения.
-Да? А похоже, что признак голоса голодного желудка. Ну что ты хихикаешь, он ведь именно так и урчит.
-Ну ладно, хватит подшучивать надо мной. Посмотри лучше наверх.
Ты послушно поднял голову, туда, где сквозь крону вяза просвечивало яркое солнце, заставляя щуриться и жмуриться.
-Красиво.
-Что именно?
-Все. И солнце, пронзающее листья, и муравей, который ползет у меня по пальцу и ужасно щекочет.. Ты с притворным ужасом начал нервно встряхивать рукой, пытаясь сбросить надоедливого муравья, но тот, похоже, заполз тебе под футболку и не собирался вылезать.
-Эй, Алекс, не раздави мураша! Смотри, как тебя любят животные.
-Ага, а меня они спросили? Нет, стоп,- прервал ты сам себя, - этот муравей меня отвлек. Что я хотел сказать? А, я говорю, что самое красивое для меня в этом вечернем парке….это….
-Ну?
-Твои глаза, Кэт. Взгляни на меня, я хочу еще разок посмотреть, как таинственно они мерцают на закате. Я заулыбалась и покраснела. Ты продолжал:
-Погляди на траву у твоих ног, Кэти. На траву, на каждую травинку, освещенную солнцем. Видишь, со стороны света трава ярко-зеленая, а с нашей стороны – темная, как мох. И как все это сочетается. Твои глаза точно такие же, как это зеленое, прогретое солнцем травяное море. В них легко утонуть.
-А я и не знала, что стритрейсеры умеют так ухаживать,- усмехнулась я, играя прядями своих тогда еще длинных кос, чтобы скрыть краску и невольное смущение.
-Ну, мы же не пещерные люди. А вообще,  стритрейсерство, гонка по ночным улицам –это прекрасно, но в тысячу раз прекраснее гнать мотоцикл не просто так, а для тебя. Гнать на пределе, зная, что у финишной черты тебя ждут и в тебя верят. Именно это мне говорят твои глаза.
-А знаешь, что мне говорят все твои гонки? Я боюсь, Алекс. Я боюсь отпускать тебя одного на шумные и страшные улицы, я это уже тебе сто раз говорила. Ну скажи, вот что я буду делать, если ты однажды сломишь где-нибудь себе шею? Я, может быть, тоже обожаю смотреть в твои глаза, признаваться, так признаваться. Что я буду без них делать?
Ты обхватил рукой мою голову и поцеловал в лоб.
-Крошка моя, Кэти, что ж ты так боишься? Ничего со мной не будет, ничего я себе не сломаю. Запомни, Кэт,- тут ты посмотрел прямо на меня серьезным, упрямым взглядом,- запомни, что бы не случилось, я всегда буду рядом с тобой. Если жизнь разлучит нас, я обязательно вернусь к тебе, слышишь? А ты всегда будешь меня ждать. Я уткнулась в твое теплое плечо и кивнула. Твои слова эхом звучали у меня в ушах. Это была словно клятва, обещание никогда не разлучаться. Я так не хотела, чтобы это мгновение кончалось. Я нагнулась к земле и подобрала отшелушенные длинные тонкие волокна сухой прокаленной коры.
-Давай повяжем эти нити себе на пальцы, Алекс. И никогда не будем снимать.  И если мы будем далеко друг от друга, один из нас посмотрит на кольцо на  левом безымянном пальце, а другой за много миль почувствует взгляд друга и мысленно ответит. Тогда мы будем знать, что все хорошо.
Я вытянула руку, и ты осторожно повязал мне древесные волокна на палец, скрепив их для верности тонкой бечевкой. Получилось очень красивое колечко, тепло светившееся на солнце. И такое же я повязала на палец тебе.
…..В раздумье я перевела взгляд на левую руку, которая все еще сжимала горячую чашку чая. Там все еще было повязано то самое кольцо из бечевки и древесных волокон. Я так и не снимала его.
Вам приходилось когда-нибудь  пытаться не расплакаться, сдерживать слезы, вплотную подступающие к горлу, и одновременно мучиться от жестокой головной боли и тошноты? Приходилось когда-нибудь нервно кусать губы, если ваш взгляд натолкнется на дорогой сердцу предмет? А когда таких милых, приятных безделушек и маленьких вещей – целый дом и целый город? Куда, в таком случае убежать? Неужели от себя не убежишь? Когда у тебя в жизни есть смысл, когда тебе есть к кому бежать вечером и кому позвонить, когда скучно, тогда эти безделушки хочется прижать к сердцу и шептать им тысячу нежных слов, посылая тихие нежные взгляды их владельцу и с дрожью в душе ловить обратные стрелы огромных серо-синих, со стальным отливом глаз. Но когда телефон молчит уже столько дней, когда мои глаза отрешенно смотрят на пустую комнату и болят от яркого света и шума, - тогда кольцо на пальце,  шум двигателя чужого «харлея» на улице, шум, который я различу среди всех других шумов, как ни затыкаю себе уши, аромат моих духов, который ты так любил вдыхать, даже мой белый шелковый шарфик, который ты так часто теребил пальцами – тогда все это превращается в кошмар, в пытку воспоминаниями. И самое страшное в этой пытке – бесконечность. Ведь забыть очень сложно, почти невозможно. И чем больше ты хочешь забыть, чем больше пытаешься отвлечься – тем ярче ты помнишь каждое мгновение короткого счастья, каждый звук, каждое слово, выжженное огнем в твоем мозгу. Ты ничего не забываешь, но никак не можешь показать хоть кому-то свои чувства. Ты должна молчать. Пусть ты чувствуешь, как льются через край злоба, боль, бессмысленная ненависть, как рвет сердце, словно когтями, пустившая мощные корни первая любовь, обернувшаяся первой пыткой, - ты никому ничего не должна, да и не сможешь рассказать.  Ты должна ждать, но ты уже не можешь.
У поворота дороги я встретила Джеймса.
-Привет. А я вот заметил тебя в начале улицы. Дай, думаю, подожду, дойдем до школы вместе. Хочешь, понесу твою сумку?
-На, неси. Хотя, ты же говорил, у меня там кирпичи?
-Да нормально. Слушай, Кейт, что с тобой происходит?
-А что со мной? – довольно резко оборачиваюсь я.
-Ты вся бледная, как привидение. Ты, наверно, больна?
Спасибо, что подсказал, как выкрутиться.
-Да, я плохо себя чувствую, Джеймс, так что не надо особенно со мной говорить. Любой звук мне уши режет.
-Ладно, извини пожалуйста.  Некоторое время мы шли в молчании, которое нарушал только трепет листьев на майском ветру. До выпускного осталась неделя. Сегодня начинаются решающие контрольные тестирования. Странное дело, меня всегда так волновала учеба, я тряслась по поводу любой контрольной, а теперь… А теперь мне вообще все равно, что будет. Материал я знаю. Мысли слегка путаются. С самого утра меня бросает то в жар, то в холод. Машинально я беру себя за руку и считаю пульс. Синяя жилка на запястье бьется, как пойманная в сеть птица. Похоже, я действительно больна. И почему меня так трясет, не могу сдержать крупную дрожь, скоро начну стучать зубами, хотя на улице довольно жарко?
-Кейт?- снова раздается голос Джеймса.- Сегодня в «Джерси» дают «Мстителей», а у меня как раз два билета. А младший брат заболел. Может сходим в кино вместе?
«Джерси», снова этот кинотеатр «Джерси», где мы с тобой смотрели «Человека-паука» в последний вечер. Перед глазами встал большой,  темный  и холодный зрительный зал, два билета на предпоследний ряд, ты, рядом со мной, дым от сигареты у тебя в руке. В зале было запрещено курить, и ты вышел на улицу. Ты курил, мне это не нравилось, а ты украдкой смеялся, но пытался бросить. Рядом со мной ты не курил, спасаясь от влечения затянуться крепким черным кофе обязательно без сахара. Я и сама теперь пью такой же.
-Кино?- говорю я, отрываясь от мыслей,- Зачем мне кино? Мне, мне надо готовиться к тестированиям за курс школы, и я не хочу отвлекаться. Мне пора, извини.
Спиной чую, что Джеймс смотрит на меня. У него такое лицо, когда он обижен, что даже взглянуть больно.  Влетаю в школу, захлопывая за собой тяжелую белую входную дверь, пластик глухо стучит за спиной.
12.
Неделя до выпускного. Понедельник.
Контрольное тестирование по алгебре. Большая аудитория, обшитая белыми панелями. Наш бывший класс филологии. Белый лист на парте передо мной. Экзаменатор принес листы с заданиями. Три больших сероватых листа с двадцатью пятью заданиями. Терпеть не могла алгебру все школьные годы. Каким-то невероятным образом все десять лет мне удавалось получать в табеле пятерку по математике, но перед контрольным листом все знания улетучились из мозга. Вся аудитория забита незнакомыми мне учениками из соседних школ нашего района города, района Сайл-Хэнд. Спереди от меня долговязая блондинка, немного похожая на Руту, дерзко задрала под партой ногу на ногу, открыв мини-юбку. Дождавшись определенного момента, на часах было двадцать минут двенадцатого, она подняла руку и попросилась в туалет. Система глухого оповещения у нас безотказна. Ролики распространяют слухи, что в наших школах жестко пресекается списывание, что, если ученик попробует списать, сосед по парте тут же сдаст его. Как бы не так. Сосед по парте просто не сможет сдать соседа, потому что списывают они, чаще всего из одной тетради. Десять лет это были мои тетради. Парадокс: я была в классе первой по учебе, и последней, с кем хоть кто-то хотел бы перекинуться парой слов и, тем более, подружиться. Кстати, из моего класса, в аудитории только Джеймс, за три парты от меня, на ряду справа. Он в алгебре разбирается, но только с помощью моих шпаргалок. Невольно я вспоминаю, как ты показывал мне здание своего университета – Лондонской высшей школы экономики. Ты точно щелкал алгебраическую жуть, как орех. Вот только мне это сейчас не поможет.
Я долго готовилась к этому тестированию. Из двадцати заданий первого уровня сложности быстро решаю восемнадцать. Проверять не буду, если начать проверять, можно за секунду найти у себя кучу ошибок и, в итоге, переправить верный ответ на неправильный. Такое со мной уже случалось.  Мой черновик весь исписан черной гелевой ручкой. Не отдыхая, сразу перехожу ко второму уровню. Сердце от волнения стучит так, что меня всю трясет. Сама того не замечая, я мерно раскачиваюсь на месте взад-вперед, в такт ударам пульса. В голове шумит так, что я едва слышу тиканье часов, отмеряющих экзаменационное время, хотя они висят в шаге от меня. Первое задание второго уровня я делаю, хоть и не с первой попытки. На втором застреваю намертво. Как болото, чем больше рвешься, тем сильнее и глубже увязаешь. Бросаю его, перехожу к третьему. Снова ступор. Голова горит и раскалывается, руки начинают трястись, как у  пьяницы. По всему телу градом катится пот. Самое противное – чувствовать, как горячий, липкий пот по каплям катится по груди, под атласной белой кофточкой, прибереженной специально для такого случая.
Облегченно вздохнув и трясясь, как осиновый лист, я откладываю от себя бланк с ответами. Встаю, никого и ничего не видя, быстро подхожу к столу экзаменатора, кладу бланк на стол, ловлю ободряющий взгляд из-под роговых очков и вымученно криво улыбаюсь в ответ, скорее шепчу, чем говорю «До свиданья!», и выкатываюсь за тяжелую дверь. Перед тем, как броситься бежать по коридору, успеваю увидеть в дверной проем Джеймса, все так же неподвижно сидящего перед листом бумаги.
Меня всю трясет, гнет и выворачивает. Недавнее напряжение вдруг резко схлынуло, оставив по себе тяжелую апатию. Голова теперь болит постоянно, будто сжатая в тиски. Даже глазами моргать больно. Я, спотыкаясь, иду по Килмор-роуд, потом прохожу под тенистыми деревьями маленького переулка и выбираюсь на параллельную Килмор улицу Вулф-стрит. Она гораздо уже и спокойнее, и людей здесь меньше. На углу семиэтажного дома, прислонившись к стене, стоит черная долговязая фигура. Я быстро иду к ней.
-Джон, это ты?
Парень в черной, просаленной ветровке резко оборачивается.  В зубах у него дешевая сигарета. Терпеть не могу сигаретный дым. Он усмехается мне в лицо, выдыхая дым через ноздри и показывая в улыбке желтые зубы.
-Что ты кричишь, мы же не одни в городе?- неодобрительно бросает он мне, сплевывая на землю жвачку. –Давай, пойдем за гаражи.
Чуть поодаль стоит вереница обшарпанных, исписанных не совсем пристойными граффити гаражей. Вулф-стрит – это не центр, не Сити, тут нет толп туристов, для которых можно выскрести каждый булыжник в мостовой. Джон ведет меня за высокий, обшитый синей фанерой, гараж, я молча следую за ним. В тупичке, у замшелой кирпичной стены, он останавливается.
-Принесла? Давай сюда.  Я вытаскиваю из кармана жакета три смятые бумажки по пять фунтов стерлингов и робко протягиваю ему.
-Нет, ты меня за кого держишь? Помнишь, как я платил за тебя в ночном клубе «Арс»? Твой коктейль стоил сто двадцать фунтов, плюс десять фунтов стоила стартовая доза. Итого,  ты мне должна сто тридцать фунтов стерлингов.
-И где я, по-твоему, их возьму? Мой голос дрожит от  сдерживаемой ярости, но внешне я спокойна.
-А это твои проблемы, киска. Хочешь- иди работать, хочешь- укради у кого-нибудь.
-Украсть? Я никогда в жизни…
-Ну, что поделать, все бывает в первый раз,- бесстрастным тоном отвечает дилер.
-Значит, ты не дашь дозу?
Он неожиданно смягчается.
-Почему не дам, с чего ты взяла? Я сегодня добрый. Давай так, киска, я беру сейчас твои пятнадцать фунтов и даю тебе в долг дозу. Одну дозу, слышишь? Одну дозу лучшего аналога дезоморфина. Что поделать, «царь дури» слишком дорог даже для меня самого.  Ну, что ты повесила свой длинный носик?
-Джон, не надо говорить со мной в таком тоне.
-Да ну? – он хохочет мне в лицо,- С тобой? А кто ты такая, киска? Запомни, здесь я диктую правила, а ты соглашаешься по ним играть.  И не возражаешь.. Он достал из кармана ампулу и повертел у меня перед глазами.- А то я могу ее и отобрать. Я жадно рванулась к ампуле, но он, гораздо более высокий, чем я, просто поднял руку вверх. Стеклянная ампула, заполненная беловатой жидкостью, засверкала на солнце. Я попробовала достать рукой, но он не давал. Ему доставляло зверское, садистское довольствие играть со мной, заставлять меня подпрыгивать, как собачонку на задних лапках, чтобы потом швырнуть мне жалкую подачку. И самое противное было то, что я прекрасно понимала свое положение, понимала, что даже этот прыщавый переросток имеет надо мной власть, которая выше власти самой королевы, потому что это власть дозы. И эта доза, единственное, что мне нужно, в его руках.
Наконец, когда ему надоела забава, он кинул ампулу мне в руку, так же, как собаке бросают кость. Я испугалась, что ампула разобьется и вцепилась в нее обеими руками.
-Ты втягиваешь меня в долги,- равнодушно констатировала я факт.
-Ты давно по уши в долгах, Кэйти. Ну, что, ты готова отказаться от дозы, чтобы я простил тебе долг?
-Это очередная ложь.- холодно отчеканила я. – И ты знаешь, что поймал меня, что я не откажусь от дозы. Ты наверно на хорошем счету в преисподней, Джон, там приветствуют очередную жертву дури.
Джон вздохнул. Это была одна из его уловок – подпустить немного нежности и жалости, а потом захлопнуть капкан.
-Я тоже не по своей воле пошел в этот бизнес, Кэйти. Сама посуди, что еще мне светило в трущобах Ист-Энда? А так я могу заработать и выбраться из этой зловонной ямы. Сама понимаешь, ничего личного. Бизнес есть бизнес.
-Да,- как эхо отозвалась я.
…Я укололась прямо за этими же гаражами, едва только Джон завернул за угол. За неполную неделю это стало у меня обязательной нормой, ритуалом, если хотите.  Но в гидрохлориде морфина я разочаровалась сразу после первой дозы. Наркотик не дает забвения. Работа и учеба не дают забвения. Боже мой, только сейчас начинаю понимать, насколько пустозвона учеба и насколько тупа и мерзка работа, когда пытаешься найти в них убежище. Морфин тоже не может дать убежище. Я укололась четыре раза. Четыре дозы. Четыре кошмарных видения.
Мне мерещилось, что это не ты, а я лежала на руле измочаленного мотоцикла тогда, в ноябре. Неужели это было полгода назад? Или год? Или с той аварии прошла тысяча лет? В таком случае, как бы мне хотелось уже сто раз истлеть в могиле. Нет, нет, не то. Пусть изобретут таблетку забвения, спасительный укол. Выпить такую таблетку – и уснуть на сто, на тысячу лет, а потом проснуться – и  чтобы все было как раньше. Чтобы тот же вяз рос в городском парке, те же птицы летали над головой.
А может,  не было аварии, а? Может, это просто кошмарный сон, греза после дозы?  И я сейчас проснусь у себя дома, и мама, как раньше, ласково позовет меня завтракать, а потом позвонишь ты, и мы убежим на весь день, упорхнем, как птицы, в солнечное лето и будем делать все, что захотим?  И ты будешь сидеть рядом со мной, приобняв меня за чуть подрагивающие плечи, и шептать мне в ухо так, что я не буду разбирать ни слова, я буду только улыбаться мягким губам и горячему дыханию, щекочущему ухо?
 Нет. Нет и все. Доза не дает забвения. Доза бесполезна. Она не дает утешения, она дает боль. Она не заставляет забыть воспоминания, ноющие в душе, как старая рана, она вновь и вновь воскрешает их. Каждое воспоминание, каждый день, проведенный с тобой – это маленькая ранка, маленькая ссадина на обнаженной коже души. Наркотик не помогает. Вместо того, чтобы притупить боль от маленьких ранок, доза их растравляет, снова вскрывает каждую, вскрывает медленно, и сотня маленьких ранок постепенно сливаются в одну большую.
Доза дарит надежду на время дурмана. Каково же просыпаться с улыбкой на губах, в ожидании чуда, и видеть перед собой не бездонные волнующие глаза единственного друга, а крапиву и бурьян свалки, и серые стены гаражей? Сознавать, что ты сама, твое существо сидит сейчас, безвольно привалившись к обшарпанной, нагретой солнцем стене гаража, сидит в той самой атласной кофточке, в какой ты была на экзамене. Сознавать, что ты уже не принадлежишь себе, ты даже не ела сегодня, не зашла домой после экзамена, нет, ты сразу побежала за дозой.
  Самое страшное – понимание. Осознание полной беспомощности, полной неспособности хоть что-то изменить. Я не могла спасти тебя в ноябре. Я не могу помочь самой себе в мае. Я ничего не могу. Я могу только машинально пересчитывать  сухие головки репейника, налипшие на белый атлас рубашки. Доза дает возможность беспристрастно рассмотреть себя со стороны. Но гидрохлорид морфина – это хороший капкан, очень хороший. Ничего не давая, он берет все. Как наркодилер Джон, чьей фамилии я даже не знаю. Как моя исколотая всем, чем только можно, память, высасывающая из меня все соки.
 Я не знаю, с чем можно сравнить наркотик. Меня сможет понять только тот, кто так же, как я блевал на чужие заборы после дозы, кто корчился на земле от неземного блаженства дурмана и просыпался от рези в голодном желудке и пустоты в мозгу. Меня поймет тот, кто искал в наркотике друга и утешителя, а нашел западню. Это символ – уличный фонарь и мотылек.  Представьте себе, уличный фонарь в душный майский вечер после дождя. Он светит холодным неоновым светом, он освещает, но не греет. Но мотылек, только вчера рожденный, не замечает всего этого, он видит яркий, веселый, манящий свет. И он летит на него, летит, не разбирая дороги. И попадает в капкан. Он вьется вокруг фонаря и, выбрав момент, садится на кажущуюся холодной лампу. А эта лампа, этот фонарь, раскален до крайности. Мотылек обожжен, его мозг иссушен страшной болью, но он не может взлететь. Его ноги прилипли к огненному стеклу, он медленно поджаривается заживо, но не может улететь. И все время, пока он сидит на огне, он ведь все понимает, бедный мотылек. Он хорошо понимает, куда он попал, и что с ним, в итоге, будет. Он все понимает, но не может сорваться с иглы, не может ничего изменить. И потому, что он слишком слаб, и потому, что сеть слишком крепка. Мотылек и фонарь. Человек и наркотик. Я и моя доза. Доза. Вот к чему свелась вся моя жизнь. Мне нужна только доза.
13.
Вторник.
Я задыхаюсь. Постоянно. Минувшая ночь была ужасна, день после нее – еще хуже. Контрольное тестирование по литературе. Я даже не помню, что именно было написано в заданиях, и какие ответы я заносила в бланк. Помню только тему для сочинения. «Что такое любовь?». Что можно ответить на этот, столь простой вопрос? Любовь  для меня сейчас – это постоянная, ноющая боль во всем теле. Она не очень сильная, ее вполне можно терпеть, надо только покрепче стиснуть зубы. Временами она утихает, временами образ, один-единственный образ, запечатленный в памяти, как бы слегка стирается, когда некогда о нем думать, когда с головой уходишь в работу или в рутинные дела. Тогда немного легче. А потом наступает беспокойство. Ты нигде не можешь найти себе места, ты мечешься по своей наглухо запертой комнате из угла в угол,  останавливаешься, долгим взглядом впиваешься в окно, по которому ползут серые капли вечного дождя. Ты тоскуешь. Твоя тоска не до конца познана тобой самой, ты не можешь толком объяснить, что с тобой происходит, ты просто принимаешь это как должное, и никуда не можешь убежать от странного томления, от неуемной жажды встречи. Ты не можешь удержаться от того, чтобы не бросить внезапно все дела и не отправиться бесцельно слоняться по улицам, надеясь услышать любимый голос.  Ты ждешь. Ты не можешь не ждать. Ты бродишь по вечернему городу, ты выбираешь переулки потемнее, потому что не хочешь никого видеть и ни с кем говорить. В такие минуты ты ничего не боишься, ты отрешена от всего, ты ждешь, ты надеешься, ты ищешь, ты помнишь. И тогда любое лицо, случайно промелькнувшее в толпе, воскрешает в памяти до боли знакомые черты, ты бежишь к нему, ты следишь за ним, ждешь, когда он обернется…- и разочарованно стараешься побыстрее скрыться в толпе, чтобы кто-нибудь не поймал твой жадный алчущий встречи, одной только встречи, взгляд. И когда этой встречи нет, когда твой призыв остается без ответа, - тогда ты будешь видеть одно и то же лицо везде: в облаке, в луже дождевой воды под ногами, во всех людях огромного, душного, холодного города, которому ни до кого нет дела.  Отчаявшись, ты почувствуешь, как твою грудь разрывают ненависть и отчаяние. Ты злишься на все: на людей, на дождь, на город.  Жизнь превращается в комнату кривых зеркал: ты повсюду ищешь, и нигде не находишь.  Тебя перемалывает в своих жерновах исполинская мельница, имя которой –город. Город, который свел вас, и который вас разлучил. Молох, подаривший счастье и отнявший его. Город, превратившийся в паноптикум, где все искривлено и извращенно напоминает тебе о том, что ты потеряла. Тебе некуда бежать.  Боль в теле просыпается, накатывает на тебя волнами, захлестывает с головой, и не собирается отпускать. Да ты и не хочешь, чтобы тебя отпустили. Все твои мысли направлены на один предмет, на один образ. Все твои чувства, все твои желания – в нем. Ты не можешь убежать от  того, кто занимает твое сердце, потому что он – в тебе самой. Потому что вы настолько плотно приросли душами друг к другу, что не оторвать. Разве  можно легко разорвать свинец и золото, пролежавшие десятки тысяч лет в земле и переродившиеся один в другого?  Вот, что такое для меня любовь.
…Мое тело горит, мои руки ледяные, а по вискам струится пот. Мне жарко и холодно одновременно. К горлу постоянно подступает тошнота. Исколотая, набухшая, толстая багрово-сиреневая вена на руке, в которую я столько раз всаживала шприц, превратилась в один большой синяк. Правая рука воспалилась, в пальцах невозможно держать ручку. В голову будто втыкают тонкие длинные иглы. Все время руки сводят судороги, а живот- острая резь. На экзамене я еле досиживаю положенное время, выбегаю из школы подальше и прячусь от города на том самом чердаке своего дома. Там я приваливаюсь к стене, и долго стою так, тяжело дыша. Нет, я не стою, я грежу с открытыми глазами. На самом деле, я давно сползла по стене вниз, и лежу прямо на полу. На секунду приступ отступает, но тут же наваливается с новой силой.  Чтобы никто не слышал моих стонов, я стискиваю зубы так, что они намертво слипаются и наливаются тупой болью. Голова трещит так, что глаза, наверно, выкатываются из орбит, и мокрые насквозь от пота волосы прилипают к вискам. На глаза мне свешивается такая мокрая прядь. Обидно, прядь волос щекочет глаза, а у меня даже сил нет, чтобы поднять руку и убрать ее. Я, скрючившись, лежу на полу, обхватив руками живот, и прижав колени к подбородку. Лучше не двигаться, не шевелиться, не корчиться, потому что, когда дергаешься, болит еще сильнее. Во рту пересохло, ужасно хочется пить. Все передо мной заволок какой-то плотный красноватый туман. Не знаю, есть ли он в реальности, или только у меня в воображении. Вообще уже плохо различаю сон  и реальность. Осмелившись, наконец, сдвинуться с места, содрогаясь всем телом от жутких ударов в сердце, я ползу по полу, цепляясь ногтями за трещины в досках, ползу к спрятанной вчера ампуле. В тайничке ничего нет. Где моя ампула? Где моя доза? Дайте мне дозу, кто-нибудь! Неужели я укололась вчера сразу же, не спрятав остаток? Ничего не помню, что было вчера. В памяти – сплошные черные провалы.  Где я? Что со мной стало? Укол, один укол, пожалуйста..
Дрожащими пальцами достаю из кармана телефон и набираю номер Джона. В душе – вязкий, как грязь, страх. Мне нужно сейчас же услышать хоть чей-нибудь голос, пусть даже моего дилера. Хоть какой-нибудь звук, кроме скрежета моих зубов!
-Але.- раздается в трубке сухой, недовольный голос.
-Д-джон,- шепчу я, стуча зубами,.- п-помо-г-и мне, п-пожалуйста.. П-приезжай. Я дам адрес.
-Кто это? Чего тебе надо?
Он не узнает меня. Неужели у меня настолько изменился голос? Он же сам дал мне номер своего телефона.
-Это Кэт. П-пожалуйста, Джон. Дай мне дозу.
-С ума сошла? Какую еще дозу? Плати долг, киска, и не названивай мне.
-Т-ты же говорил, что ты д-добрый.
-Отвали. В телефоне запищали долгие гудки.  Я от усталости и злости даже заплакать не могу. Остается только одно – ждать. Ждать, пока ломка отпустит хоть ненамного. Но сколько еще ждать? От абстинентного синдрома не спасают никакие обезболивающие, тут нужна доза. А ее нет. Сколько мне ждать?
….Я не знаю, сколько времени я пролежала там, на чердаке. Какой-то уже скорее инстинкт, чем сознание, побудил меня спуститься вниз и идти домой. Трясущейся рукой я открыла дверь и вошла в квартиру. Мне нужна доза. Если для нее нужно украсть, я украду. Мне уже все равно. Я знаю, где мать хранит деньги.
На шум в коридоре выходит мать.
-Кейт? – она,  кажется, ахнула, увидев меня. Давно не виделись! Она смтрит на меня как на привидение. Еще бы, мокрые черные волосы, бледное, как полотно, лицо, провалившиеся глаза с расширенными зрачками- есть на что полюбоваться.
-Кейт, что ты делаешь? – мама устремила взгляд на шкатулку у меня в руке. В ней она хранит мелкие драгоценности. Мой, горящий волчьим огнем взор не предвещает ничего хорошего. В коридоре зеркало, поэтому я могу представить, на что похожа  в ее глазах.
-Мне нужны деньги, мама- жестко отвечаю я.
-Так. Зачем?
Я уже не могу просто спокойно стоять и тихо и мирно разговаривать!
-Потому что я наркоманка! – кричу ей прямо в лицо.- Я хочу уколоться, и мне нужны деньги на дозу. Ясно тебе?
Она отшатнулась.
-П-п-почему?
-Потому что я хотела быть любимой, а меня никто не понял! Потому что я любила, а рок распорядился иначе!  Потому что я волчица, у которой отняли волка! Потому что я мотылек, а доза – мой огонь, и я не могу улететь! Прощай!
-Убирайся вон отсюда! – почти стонет мама, прислонившись к стене. Я поворачиваюсь и, прижимая к груди шкатулку с драгоценностями, выбегаю из дома, громко хлопая дверью. Кажется, мать упала на пол и плачет. Мне все равно. Дайте мне дозу!
14.
Среда.
Эту ночь я провела на чердаке. Молча. Всегда молчать! Когда люди игнорируют тебя, потому что ты в чем-то не такая, как все – молчи. Когда хочется поделиться наболевшим хоть с первым встречным, когда устаешь смотреть на мир недоверчивым волчьим взглядом – молчи. Когда извиваешься на полу, когда смотришь в слуховое оконце чердака, напряженно следя, как ночная тьма постепенно сменяется серым рассветом, рассветом, с которым кончается ломка,- все равно молчи. Как мне это надоело!
На последний экзамен – тестирование по английскому, я пришла в той же белой атласной рубашке, что и в прошлый раз. Во-первых, потому что мне все равно, что на мне надето, во-вторых – потому что больше одеть просто нечего. Этот экзамен я не помню вообще. Помню только, как, прижав холодные пальцы левой руки к горячему лбу, пыталась написать какой-то текст. В аудитории стояла тишина. Только в большое белое пластиковое окно с громким жужжанием билась черная муха. Наверно, она не могла понять, что с ней происходит, почему она видит прямо перед собой серенькое низкое небо и крыши домов, но не может вырваться на волю. Не может преодолеть невидимую преграду оконного стекла.
Выйдя с экзамена, я остановилась на верхней ступени школьного крыльца и замерла, нерешительно прислонившись к одной из колонн. Вчера, отдав Джону шкатулку с двумя серебряными кольцами и золотым набором, я все-таки получила дозу. По-моему, Джон с каждым разом дает мне все меньше, шприц, раньше заполненный, теперь наполовину пуст. А моя жажда с каждым днем все сильнее. Наркотик не утоляет жажду забвения, он пробуждает свою жажду. Жажду дозы. Чем дальше, тем больше хочется, и тем меньше дают. Вчера я уже укололась. Сегодня мне снова нужна доза, но Джон не даст ее просто так. Он требует платы. Денег. Много денег. Куда мне идти?
Матери дома сейчас нет, она на работе, а ключ у меня. Какое странное чувство- красться, как воровка, в свою собственную квартиру. Да я и есть теперь воровка. Ключ тихо скрипит, поворачиваясь в замке. Со вчерашнего дня в квартире ровным счетом ничего не изменилось, и все же… И все же она теперь чужая.  Я здесь больше не живу. Я ушла из дома. Драгоценностей у матери больше нет, это я знаю точно. У меня самой есть только пара дешевых блестящих стекляшек. Джон за них не даст и поглядеть на ампулу.
Я перерыла всю квартиру. Денег нет. Куда мать их дела? Спрятала, конечно, чтобы любимая дочка не добралась. И правильно. Так и надо.  Получай, Кейт Ломбарт, за свою дурость по заслугам! Я с раздражением захлопываю дверцу шкафа. Оттуда выпадает маленькая потертая книжка. Механически поднимаю ее. Это старый фотоальбом, с уже посеревшими и пожелтевшими фотографиями. Надо же, это мои фотографии, все до единой. В детстве я не любила фотографироваться,  поэтому почти везде у меня хмурое и недовольное лицо. Я вообще редко улыбаюсь, считаю это ненужным. Странно, мне казалось, что мать всегда выбрасывает старые фотографии, она говорила, что это бессмысленные сантименты, а тут – целый альбом. Осторожно открываю шкаф и возвращаю альбом на место.
Захожу  к себе в комнату. Мне нужны хоть какие-то вещи. Сгребаю в охапку  серый свитер, джинсы и майку.   Все, пора уходить. Только вот куда? На чердаке я выдержу еще, может быть, дня два, а дальше?
….Засунув вещи в сумку, возвращаюсь в школу. Я помню, мисс Миранда вызывала нас сегодня, для последней репетиции. Сегодня среда. Выпускной в пятницу. В спортзале от класса человек девять, остальные наверняка отмечают окончание экзаменов.  Миранда встречает меня недовольным взглядом
-Кейт, ты опаздываешь. Ты не забыла, что у тебя на вечере выступление. Уже знаешь, что будешь делать?
-Знаю, мисс Миранда. Играть на гитаре.
-Кейт, говори нормальным тоном! Что с твоим голосом? Отвечай: что конкретно ты будешь играть?
А что с моим голосом? За исключением того, что он сорван, и стал глухим и хриплым, никаких проблем нет.
-Мисс Миранда, у меня, кажется, ангина, поэтому я не могу разговаривать. Не волнуйтесь, с гитарой все будет нормально.
-Мисс Миранда, правда, Кейт болеет уже несколько недель,- встревает в разговор Джеймс. Только его мне не хватало!
Потом мы в двадцатый раз разучиваем занудный прощальный вальс, и Джеймс в двадцатый раз неловко вертит меня на месте, чуть не роняя. Неожиданно он пригибается ко мне и шепчет.
-Кейт, остановись. Ты зря это делаешь. Так нельзя.
-Что нельзя?- мрачно спрашиваю я. – Не сбивай меня, я и так не могу запомнить движение, а тут еще и музыка
Своим ответом он повергает меня в крайнее смятение.
-«Дурь», Кейт. Остановись, ты долго не выдержишь.
-С чего ты взял? С ума сошел?
-Не горячись. Ты же вся дрожишь. Видела бы ты свои расширенные зрачки. Это хорошо заметно, Кейт. Ты давно на игле.
Я зашипела ему в ухо, замерев посередине танца.
-Какое тебе дело, что со мной происходит, Джеймс?  Не лезь ко мне, не трогай меня. Мне не надо твоих упреков и твоих предупреждений.
-Кейт, но мне не все равно…- робко шепчет он.
-Зато мне все равно! – злобно бросаю я.- Все равно, ты понял? Отстань от меня!
Я напряглась и резко оттолкнула его, так, что он отлетел и врезался в соседнюю пару танцоров. Рута принялась осыпать меня колкостями, я стояла и молча смотрела на нее исподлобья. Джеймс, не обращая внимания на остолбеневшую мисс Миранду, поднялся, подошел сзади и сильно  стиснул мои плечи. Я вскипела и дернулась, но он даже не шевельнулся. Прозвенел звонок. Репетиция кончилась.
-Что ты делаешь, Джеймс, отпусти меня!
-Успокойся, Кейт, и выслушай меня. Я не знаю, что там у тебя случилось..
-Это тебя не касается.
-Не прерывай меня,- отрывисто проговорил он, еще сильнее сдавливая меня в своих тисках.- Я не знаю, что с тобой произошло, но я хочу помочь. Не будь сумасшедшей, не отвергай мою помощь, ведь тебе все равно больше не к кому обратиться. Остальные поголовно настроены против тебя.
-Как и я против них.
-Я знаю. Почему ты так ужасно выглядишь? Ты что, ушла из дома?
Я выгляжу, наверно, очень жалко, раз последний аутсайдер класса сочувствует мне. Нет ничего хуже жалости.
-Да. Я ушла из дома. И что?
-Тебе некуда идти? Ты можешь переночевать у меня. Не бойся, ты в безопасности.
-Я ничего не боюсь, Джеймс, я просто тебе не верю. С чего это ты вздумал мне помогать?
-Просто я вижу, как тебе плохо. Ты не хочешь это показывать, но чем больше скрываешься, тем сильнее заметно.  Я правда хочу помочь, Кейт. Не гони меня, пожалуйста.
В его голосе неожиданно зазвучала такая мольба, что я внимательно всмотрелась в него. Длинный, коротко стриженый, парень с карими глазами, в светло-коричневой майке с черным логотипом спортивной фирмы стоял рядом и молча смотрел на меня. Он мало говорит, он всегда только смотрит. Но как смотрит..  Может и правда переночевать у него? В конце концов, кому какое дело, где я ночую.
-Хорошо,- вздохнула я,- пойдем.
15.
Джеймс жил на Уоррингтон-стрит, в получасе ходьбы от школы, в типовой девятиэтажке, на пятом этаже. Интересно, моя квартира под номером 378, его – 278. И из окна, похоже,  открывается такой же вид на серые лондонские высотки. Он открыл дверь.
-Заходи. Квартира оказалась темноватой, но вполне уютной. Темноту создавали тяжелые серые шторы с черной бахромой, висевшие в гостиной. Серые шторы, серые обои с золотистыми, тускло блестящими завитушками, и большой темно-серый или темно-синий  ковер. С темным полом резко контрастировал молочно-белый потолок с небольшой люстрой.
-Ты можешь идти в мою комнату, тогда я расположусь здесь.- изо всех сил стараясь быть дружелюбным, проговорил Джеймс.
Все же кое-что меня насторожило.
-Слушай, ты что, живешь здесь один?
-Сейчас да. Младший брат уехал в Бирмингем к родственникам. А отец работает вахтовым методом, он энергетик. Его не будет еще недели две.
-А мама?
Джеймс слегка изменился в лице.
-Она ушла от отца. Пять лет назад.
-Извини, пожалуйста.
-Ничего страшного,- ответил он и надолго замолчал. Я тоже молчала и, присев на край дивана, смотрела в окно. Из него не открывался никакой вид, я ошибалась. Здесь был какой-то тупик. Вплотную друг к другу, чуть не смыкаясь стенами, стояли четыре девятиэтажки. Далеко внизу проезд перегораживала бетонная стена, за ней виднелось что-то похожее на большой пустырь, застроенный бараками. Дальше начинался Ист-Энд. Я не очень хорошо знаю Лондон, хотя прожила тут семнадцать лет, но эти места были мне знакомы. Раньше я жила неподалеку отсюда. Но Джеймса не видела никогда.  Он пришел в наш класс только в этом, последнем школьном году, и сразу сел за мою парту. Долгое время я, вечно погруженная в себя, смотрела на него, как на мебель. А он оказался неплохим парнем. Мне вдруг так захотелось в это верить. Я мало кому верила в жизни, хотя считалась в классе наивной дурой. Во всяком случае, меня было легко обмануть. Я обычно тяжело схожусь с людьми. Но сейчас мне ужасно захотелось хоть кому-то довериться…
Между тем, Джеймс, видимо, вспомнил о моем существовании.
-Ты иди, вон та дверь, там моя комната. Располагайся, а я пока сварю кофе.
Только сейчас я поняла, что дико устала. Нет, не от сегодняшнего экзамена и репетиций, нет.  Я просто устала. Устала тосковать, грустить и ждать. Постоянно ждать.  Устала рваться к тому, кто кривыми когтями впился мне в сердце, искать его повсюду, и нигде не находить. Я устала от постоянного волнения и напряжения. Устала сдерживаться и улыбаться, когда хочется плакать. Устала быть сильной и самостоятельно устраивать свою жизнь, бесцельно метаться по городу, нигде не успокаиваясь. Я устала от борьбы. Устала от жажды дозы, жажды, которая преследует меня неотступно, и даже сейчас я едва сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не побежать через весь город к Джону в «Арс». Даже мой собственный дом никогда не мог стать для меня надежным убежищем, тихой гаванью. А здесь было так спокойно…
…Комната Джеймса оказалась маленькой и узкой, похожей больше на нишу в стене. Здесь тоже были стандартные сероватые обои.  И все эти обои были заклеены яркими,  огненных, красных и оранжевых тонах, постерами, плакатами и картинками. И на каждой – дракон. Сотня огромных драконов. Похожих на того, которого он однажды нарисовал в тетради на перемене. Наверно, Джеймс обожает драконов. Он очень скрытный, я год сижу с ним за одной партой и ничего о нем не знаю.
У стены стояла кровать, застланная темно-коричневым, почти черным покрывалом. Как-то сюда же помещался и отделанный под дерево письменный стол, на котором стоял небольшой компьютер. В комнате царил хаос: на кровати валялись кипы  спортивных журналов, на столе стопкой высились учебники, вперемешку с дисками всевозможных игр, смятыми листами бумаги и чашкой с недопитым чаем. Я поставила в угол свою сумку и села на кровать. Вошел Джеймс с двумя чашками кофе.
-Осторожнее, он горячий. Пригубив кофе, я разочарованно подняла голову.
-Он с сахаром?
-Да,- он кивнул,- а что?
-Нет, ничего. К кофе прилагались бутерброды с маслом и колбасой. Надо признать, было очень вкусно. Если бы не мои дрожащие руки и горячая голова. С каждой минутой в горле пересыхало все больше. У меня начиналась ломка, и, чтобы не показать виду, я до боли вонзала ногти в ладони, а сама принужденно улыбалась. Один вид еды вызывал у меня приступ тошноты.
-Тебе плохо?- голос Джеймса показался мне громом.
-Немного,- с усилием выдавила я,- Но того, что мне нужно у тебя нет.
-Может, тебе прилечь?
Я кивнула и повалилась на кровать, натягивая на себя покрывало.  Джеймс смотрел на меня странным взглядом, как кошка на пойманную мышь.
-Что ты на меня так смотришь?
Он смутился и быстро отвел глаза.
-Ничего. Спи. Он поднялся и вышел.
Я долго лежала, укрывшись теплым покрывалом с головой, и все равно стучала зубами от холода. И в то же время я вся горела. По временам мне казалось, что стены комнатки сдвигаются и медленно наступают на меня. Мне мерещилось, что в окно, на высоту пятого этажа, вползает какой-то многоглавый и многорукий черный монстр, похожий на гигантское,  ожившее и расползшееся чернильное пятно, и что он хватает меня за горло ледяными лапами и начинает душить. Но я не кричала, онемев от ужаса. Какой-то частью сознания я понимала, что все это нереально, что это только бред, но, клянусь, от этого было еще хуже. Я, например, сознавала, что рядом со мной на табуретке стоит моя чашка кофе и лежит недоеденный бутерброд, но греза превращала этот натюрморт в клубу зыбкого тумана, мерцавшего багровыми всполохами. Именно так красноватая керамическая чашка блестела на солнце, заглянувшем сюда.
Иногда по телу пробегала судорога и тогда меня колотило, как от холода. А иногда отпускало. Джеймс не заходил ко мне. Краем уха я слышала, будто с очень далекого расстояния, тихое бормотание телевизора в соседней комнате. А здесь было тихо. Открывая глаза, я видела на фоне окна неподвижно застывший силуэт. Я знала, что это ты, но не могла ни радоваться, ни бояться. Я была похожа на камень, из которого была построена эта девятиэтажка, я была так же холодна и неподвижна. Я чувствовала себя загнанным зверем, забежавшим в последнее убежище, чтобы зализать свои раны в тишине и покое и хоть немного времени не слышать вой своры гончих, бегущих по его следу. Но зверь хотя бы может собрать силы и убежать из норы, я же не могла и этого. Похоже, я пролежала так до самого вечера.
Солнце уже давно прекратило светить в окно, когда дверь заскрипела снова. Я слегка приподняла голову и вгляделась сухим воспаленным взглядом в сгущавшиеся сумерки. Вошел Джеймс.
-Ты спишь, Кейт? – тихо спросил он. Я не ответила. Если бы мне тогда сказали, что от того, что я сейчас хотя бы пошевельнусь, зависит моя жизнь, я все равно не тронулась бы с места.
-Спишь. Это хорошо. – его голос долетал до меня как бы через стену ломки. – Ты спишь, ты лежишь сейчас на моей кровати, и не отвечаешь мне. И это хорошо, потому что я не слышу твоих резких выпадов и обидных слов. Ты всегда гнала меня от себя. Ты всегда гнала от себя всех, никогда ни с кем не разговаривала, обходила людей высокомерным молчанием, смотрела на всех исподлобья.  Никто не хотел подходить к тебе, и ты не подходила ни к кому. Я смотрел на тебя, а ты смотрела мимо. Сквозь меня и сквозь всех, ты никого не видела.  Странно, правда? Странно то, что ты, девушка, которая всегда строила из себя недотрогу и смеялась надо мной, теперь неподвижно и безмолвно, как бревно, лежишь на моей постели. Ты ведь слышишь меня? О, я знаю, что слышишь. Ломка обездвиживает тело, но, к сожалению, не отключает мозг. И угасающее сознание заточает себя самое в темницу собственного тела. Не правда ли, люди придумали себе прекрасную игрушку – наркотик?  Они с такой легкостью садятся на иглу и думают, что нашли решение всех проблем. А находят они удовольствие? Слышишь меня, Кейт,- он начал трясти меня за плечо,- нашла ты удовольствие в дозе? Нет, не нашла. Наоборот, доза пробудила в тебе жажду. Знаешь, откуда мне все это известно?
Год назад, в сентябре, мы приехали в этот город. Меня определили в 173 школу на Килмор-роуд. Я мало с кем общался, и меня не интересовало, кто будут мои одноклассники. Я пришел в класс третьего сентября и сел за ближайшее свободное место. Сидевшая рядом девушка повернула голову и равнодушно посмотрела на меня. Да, Кейт, это была ты. Большие тусклые темно-зеленые твои глаза окатили меня ушатом  холода. Но в этих глазах я прочитал то, чего до меня никто не видел. Под слоем льда и снега эти глаза скрывали глухое, никем не замеченное одиночество. Ты не заговорила со мной, я же боялся дотронуться до тебя хотя бы словом. Я захотел еще раз посмотреть в эти глаза. Я стал искать встречи с тобой. Я пытался втянуть тебя в разговор, я рисовал картинки в тетради, чтобы привлечь твое внимание. Помнишь того дракона? Тогда мне удалось достучаться до тебя, пусть ненадолго. Я впервые услышал твой голос, твой холодный, чуть звенящий голос, и он свел меня с ума. Но ты не слышала ничего. Не раз, сидя рядом с тобой, я слышал, как ты тихо шепчешь чье-то имя. Я не знал, чье, но заранее его ненавидел. Ты пробудила во мне жажду, схожую с той, которую сейчас испытываешь ты. Только моей дозой была ты, Кейт.  И, так же, как и ты, я не находил никакого удовольствия, только все возрастающую жажду. Я понял, что влюбился, но это было все равно, что влюбиться в камень. Ты преображалась за стенами школы. Один раз я видел тебя на «харлее», ты сидела позади какого-то парня в черной куртке и смеялась. Я никогда не слышал твоего смеха, никогда.
А потом ты замкнулась окончательно. Ты не снимала черный костюм, как будто одела вечный траур, ты редко отвечала на уроках, хотя твои тетради пестрели пятерками. Ты с головой ушла в учебу, но что-то грызло тебя, подтачивая изнутри. То, что заставило тебя идти в ночной клуб «Арс» и пить коктейль «Кровавая Мэри». То, что посадило тебя на морфин. То, что гложет тебя и сейчас.  Такая же любовь, как и моя, только вот не ко мне. Но мне все равно, кого ты там любишь. Джон уже достаточно тебя обработал. Ты удивлена, тем, что я знаю Джона? Бедный, наивный мотылек, залетевший на огонь! Знаешь, кто подсадил тебя на иглу? Я, Кейт, я и никто иной.  Джон – мой хороший друг, мы вместе росли в Ист-Энде, а потом я уехал из города.  Уехал, чтобы вернуться и встретить тебя. Я люблю тебя, Кейт, и знаю, что ты меня слышишь. Я попросил Джона посадить тебя на морфин, чтобы отомстить.  Мы не знали, где тебя караулить, но однажды ты сама пришла к Джону в «Арс». Случайности не случайны, теперь я это знаю.  Я слишком долго желал тебя, ходил за тобой, как тень, носил за тобой сумку, а тебе было все равно! – его голос начал срываться и грубеть, он еле мог держать себя в руках.- Я решил сломить твою волю, твое пренебрежение, твою любовь к другому. Наркотик подходит для таких целей лучше всего. Я знал, что отчаявшись, ты все-таки попросишь помощи. А просить тебе некого. Рядом всегда был только я. И ты, девушка, которую я любил, сама пришла ко мне. Вот только время упущено, Кейт. Ты мне больше не нужна.  Но ты нанесла мне обиду, ты не заметила мою любовь, и месть следует довести до конца.
Он резко накинулся на меня, как вихрь, и мертво сжал в объятьях. Я напряглась и попыталась сбросить его с себя, но он не поддавался. Его длинные пальцы вцепились мне в волосы и безжалостно рвали их. Я извивалась и корчилась, как лошадь под седлом. Извернувшись всем телом, я вцепилась в него. Ломка отняла у меня силы, при каждом движении голова жутко кружилась, но я вцепилась в него. Я укусила его за руку, впилась зубами ему в основание большого пальца. Он глухо зашипел от боли и привстал надо мной, надавив мне на грудь коленом. Затем он начал расстегивать джинсы. При виде молнии замка, стремительно ползущей вниз, меня захлестнули бешеный страх и бешеная злоба. Я заскрежетала зубами, пытаясь укусить его снова, я рвала пальцами покрывало, измятое черное покрывало, но он придавил мои руки как тисками и не отпускал. Он нагнулся ко мне, обдавая меня горячим дыханием и попытался поцеловать. Я укусила его за оттопыренную губу. Он взвыл, дотронулся пальцем до рассеченной губы и увидел на пальце кровь. В следующий миг он со всей силы ударил меня по лицу наотмашь, еще раз, и еще раз, он бил меня так, что моя голова колотилась об стену. Потом он обхватил меня руками и я почувствовала самую дикую боль в своей жизни. Я хлестала его по лицу, он немного замешкался. Напрягшись, я отпихнула его и вскочила на ноги, путаясь в складках покрывала и ничего не видя в темноте комнаты, которую освещало только серое в сумерках окно. Покрывало задержало его на секунду. Дверь была заперта. Я подбежала к окну, вскочила на подоконник и распахнула окно настежь. Он встал и, ухмыляясь, смотрел на меня.
Потом он вдруг резко бросился вперед. Вздрогнув, испугавшись, я отступила на шаг назад с подоконника и провалилась в темноту. Падение длилось пару секунд, затем я со страшной силой рухнула на что-то жесткое. В голове у меня была только одна мысль : бежать! Бежать куда угодно! Я попыталась встать, но все тело пронзила острая боль. Очень болела левая нога, на нее невозможно было ступить. Наверно, упав с пятого этажа, я ее сломала. Я рванулась вперед и перевалилась через какую-то стенку с острыми краями, ободрав себе бок, и упала на землю. В полутьме я сообразила, что приземлилась в мусорный контейнер, стоявший под окнами. Мне было безразлично, что с Джеймсом. Страх придал сил, а мысль о свободе билась в виски. Я вскочила и, хромая, медленно побежала прочь из этой клоаки.
…Во всем городе я могла найти помощь только в одном месте. Я ковыляла домой. К маме! Пусть она выставит меня за порог, но хотя бы я увижу родное лицо. Больше идти мне некуда. Но дойти до дома со сломанной или вывихнутой ногой было все равно, что дойти отсюда до моря. Я бежала, припадая на ногу, довольно долго, но наконец остановившись, чтобы перевести дух, поняла, что всего лишь обошла четыре девятиэтажки. Вдали, между домами, закрывавшими небо, тускло блестела лента Темзы. Я побежала к реке. Небеса решили добить меня. После жаркого дня по асфальту начали с шумом бить крупные капли дождя. В минуту я промокла до нитки. За что ты так меня мучишь, дождь?
….Наконец, я добралась до дома. Знакомая черная громада двенадцатиэтажки встала передо мной. Спотыкаясь, я вошла в подъезд, и закрылась в лифте. Ярко блестела красным светом кнопка 9. Лифт быстро поднимался вверх. Его двери открылись прямо напротив моей квартиры. У меня не было при себе моих вещей, и ключа.  Я просто несколько раз ударила кулаком в дверь.
Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем за дверью послышались шаги. Дверь открылась. На пороге ярко освещенной прихожей стояла мама и напряженно всматривалась в черноту лестничной клетки.
-Мама,- выдохнула я- прости меня, пожалуйста. Свет из прихожей осветил меня с ног до головы. Изодранная в клочья грязно-серая кофта, глубокие царапины на боку и на животе, из которых  сочилась кровь, висевшие на одной пуговице распоротые  джинсы и опухшая красная нога. Голова у меня вдруг страшно закружилась, мир перевернулся, я бессильно сползла по стене и больше ничего не видела.
16.
Четверг.
….Я снова была на крыше. На жесткой разогретой солнечными лучами крыше двенадцатиэтажки. Вечернее небо было обложено низкими темно-серыми тучами. Вдали, у горизонта, где теряющийся во мраке город сливался с небом, алел круг заходящего солнца. Красное солнце, желто-багровые полосы на небе, рассекавшие на части синеву свинцовых туч, и холодный ветер, предвещавший дождь. Далеко внизу, если при взгляде с крыши не сильно кружилась голова, можно  было увидеть бесконечную огненную ленту, петляющую между домами. Она постоянно меняется, то причудливо изгибаясь в сумерках, то делая повороты в самых неожиданных местах. Далеко внизу, под ногами – большая улица, забитая автомобилями и мотоциклами и освещенная фонарями, закрепленными прямо на ветвях деревьев.  А позади нас, позади двенадцатиэтажки возвышаются мрачные громады высоток. Темные башни, в двадцать четыре и в сорок восемь этажей, башни, такие, что увидеть их крыши можно только  задрав кверху голову, пока не заболит шея, и то невозможно разглядеть в темном небе их острые шпили –громоотводы. Только иногда можно заметить тонкие иглы, мерцающие в красных лучах заходящего солнца.
И двенадцатиэтажка, всегда казавшаяся мне центром мира, оказалась маленькой и хрупкой перед теми, кто высился позади нее. Здесь солнце уже полностью скрылось за высотками. В непроницаемых стенах зажглись маленькие огоньки- это в чьих-то окнах включили свет. Такие огни в теплый ясный вечер соседствуют со звездами в вышине. Но сейчас тяжелые тучи скрыли от нас звезды, а освещенных окон в сорокавосьмиэтажных домах позади совсем мало. И внизу кажется, что как будто меньше огней, чем всегда. И фонари горят не так ярко, полускрытые туманом. Будто сумрак набросил на город тонкое, но непроницаемое покрывало. Тишина. Скоро будет буря, а вместе с ней придет и дождь. Здесь, на высоте, уже чувствуется предгрозовой холод.
Но я стою на коньке крыши совершенно спокойно. Меня не пугает земля далеко внизу. Так далеко, что я вижу отсюда крышу публичной читальни – настолько маленькую, что она кажется перегнутой пополам картой. Если голова закружится, если хоть немного оступиться, то падение неминуемо. Но ты ведь не отпустишь меня, правда? Я чувствую, как в мои плечи, сквозь теплую ткань свитера, вцепились твои пальцы. Ты стоишь позади меня, и от тебя слегка несет дымом. Хорошо, что тут ветер.
-Алекс,- я поднимаю руку и, не оборачиваясь, глажу тебя по щеке,-  ты снова курил тайком?
Ты приглушенно смеешься.
-От тебя ничего не скроешь, Кэт. Даже чашка крепкого кофе не спасет от тебя. Но я обещаю, что точно брошу.
-Конечно, бросишь,- улыбаюсь я,- уже полгода бросаешь.
Кури, сколько хочешь, Алекс, ты же знаешь, как мне это нравится. Ты и сам знаешь, как приятно щекочет язык и ноздри сигаретный дым, когда он смешан с тысячей запахов и шумов большого города. Мне нравится в тебе все, Алекс, даже твои сигареты, начатая пачка которых, я знаю, смутно белеет в предгрозовом сумраке, высовываясь из кармана темной куртки. Мне не надо оборачиваться, я это чувствую.
Ты уткнулся носом мне в затылок, и теперь меня греет сзади твое дыхание.
-Тебе здесь нравится, Кэт?- прогудел ты, стискивая меня  в объятьях еще сильнее.- В Лондоне редко бывает такая гроза, как та, что начнется сейчас. Посмотри, какое затишье перед большой бурей. Хочешь, мы вместе пойдем на грозу? Туда, где сильнее всего чернеет небо, туда, где смыкаются крыши трех двенадцатиэтажек.
-Нам придется прыгнуть на соседние крыши?- спрашиваю я уверенным тоном, хотя мне, конечно страшно. Но к моему  страху примешивается изрядная доля азарта,  и ты это понимаешь.
-Ты боишься?
-Нет,- отвечаю я, прижимаясь к тебе, - Только держи меня крепче.
Ты схватил меня за руку, и мы побежали вперед, скользя по узкому, почти неразличимому в грозовой полутьме, карнизу крыши, стоку водосточной трубы, громко дребезжащему под ногами. У меня сердце обрывалось при каждом лязге этой железной трубы, на которой только мы и держались, но я не закричала от страха. Я только еще сильнее стиснула твою ладонь в своей. Моя рука покрылась холодным потом и стала скользкой,  но я не отпускала. И ты не отпускал. И я твердо знала, что даже здесь, на узком обрезке стали, в шестидесяти метрах над землей, со мной ничего не  случится. Потому что ты рядом.
Мы подбежали к темному провалу между двумя крышами. На глаз, ширина пропасти была около двух метров. Дальний край крыши терялся в сумраке. Неожиданно тишину нарушил громкий дробный стук. Я содрогнулась.
-Не бойся,- резким низким голосом, какой бывает  в минуту волнения, сказал ты,- Это дождь стучит по крыше. Ты готова?
Я кивнула. И мы прыгнули через пропасть между домами.  Не размыкая рук. Мы прыгнули и вместе, не удержавшись на ногах, от толчка покатились по мокрому скату соседней крыши, чувствуя спинами холодный дождь, от которого скользили ноги. Мы резко остановились. Я, склонив голову набок, смотрела на тебя. И вдруг засмеялась. Ты тоже засмеялся. В темноте, завешенной стеной дождя, я почти тебя не видела, но я слышала твой смех совсем близко, в шаге от себя. Я не знаю, почему мы смеялись так весело и безудержно, может быть, давало о себе знать напряжение или в нас бушевал адреналин после такого прыжка. Я стояла на крыше, дождь тек по моей шее, дальше, под свитер, мои волосы слиплись под дождем. И из ночного мрака вынырнул ты и прижался губами к моим губам. Ты целовал меня, и я, закрыв глаза, чувствовала на губах сладковатый привкус летнего ливня. А потом сзади нас сверкнула молния, осветив на мгновение застывший город, и прямо над головами  загрохотал гром, так, что я вцепилась в тебя и спрятала лицо у тебя на груди. Ты захохотал в голос и поднял за щеки мою голову так, чтобы я смотрела тебе в глаза, и снова поцеловал. Рядом с тобой даже дождь казался не таким холодным.
Наш долгий поцелуй под дождем будто слил нас с самой природой. Когда небо обрушивало на нас очередной поток ливня, мы, как в танце, сильнее сжимали в объятьях друг друга, когда с оглушительным треском над нами сошлись в битве гром и молния, ты впился пальцами в мои мокрые волосы и принялся яростно взъерошивать их. Твоя рука скользила по промокшим насквозь прядям, тогда ты схватил меня за плечи и начал целовать все неистовее. И я отвечала тем же. С каждым раскатом грома во мне просыпалась другая «я»,  неведомая мне самой. Прижимаясь к тебе всем телом, я будто возносилась в небеса вслед за ветром и дождем. Ты был громом, я была молнией. Мы кружились в дождевом вихре, мы не ощущали холода и страха, только бесконечную и безграничную радость, мы были больны друг другом, мы опьянели от самих себя.
Ты, не замечая разбушевавшейся стихии, начал снимать с меня свитер. И тут я будто очнулась. Я встала в какой-то ступор, мне стало страшно. Я не готова к тому, что должно случиться дальше.  Я боюсь. В тот момент я испугалась тебя, на секунду ты предстал передо мной зверем, готовым наброситься на меня и растерзать. Я не могла этого позволить. Очнувшись, я ощутила холод ледяных струй дождя, которые текли мне за шиворот, почувствовала вой ветра и грохот уходящего грома, а главное – ощутила страх. Я, не отдавая себе отчета, перехватила твою руку.
-Я не хотела бы спешить, Алекс,- проговорила я столь тихо, что ветер, наверно, отнес все мои слова.  Но ты услышал. Я поняла это по тому, как резко ты отпустил меня. Потом ты ласково положил мне на плечи  свои руки. Ты знаешь, какие тяжелые у тебя руки? Я почувствовала себя тростинкой, готовой в любой момент переломиться под этими железными руками. Ты слегка прикоснулся ко мне губами и потрепал пальцами за подбородок.
-Я подожду, пока ты будешь готова, Кэт. Не бойся.
-Все хорошо?
-Конечно. Однако, нам пора, ты  промокла и замерзла.
-Нет.
-Я чувствую, как ты вся дрожишь. Пойдем.  Ты  обхватил меня за плечи и увлек за собой обратно на чердак. На тот самый чердак, где я столько  корчилась от ломки….
…..Я открыла глаза и снова оказалась в своей комнате. Я ощущала сильную слабость, но, впервые за много дней, голова не болела и не кружилась. Из-за стены доносился хорошо знакомый аромат свежесваренного кофе и жужжание телевизора. Странное дело. Только теперь я начинаю понимать.
«Убежища!» - кричишь ты людям, но они отворачиваются и стыдливо или насмешливо спешат побыстрее пройти мимо тебя. «Убежища!» - взываешь ты к одиночеству, но оно с адской ухмылкой раскрывает перед тобой зловонную пасть. В одиночестве нет жизни, нет никаких звуков, которые производит жизнь. Там нет вообще ничего. В книгах я читала про ад, о нем же говорил нам пастор на прошлогодней рождественской проповеди. В аду все время слышится скрежет зубовный. В таком случае, я могу сказать, что ад – это игрушка, придуманная кем-то, чтобы получить власть над толпой. Толпа пойдет за любым, кто обещает ей райское блаженство. Но любой ад лучше, чем одиночество, потому что там хоть что-то есть. Хотя бы это что-то и сам дьявол. А одиночество, которое я так опрометчиво призвала себе на голову,- это мой собственный, рукотворный и персональный ад. Без всего. Без тебя. Только тишина.
«Убежища!» - зовешь ты дозу, ищешь спасения в наркотике. А тот уже ждет тебя, чтобы утопить в своем болоте. Символ – мотылек и огонь. И человек, который сознательно толкнул тебя на это. Джеймс. Посадить на иглу и говорить при этом о любви? Как доза может быть похожа на любовь?
Но самое страшное то, что пытаясь очернить в собственных глазах Джеймса, я в то же время знаю, что не могу особо  обвинять его. Я слишком хорошо его понимаю. И задавая себе вопрос, может ли любовь быть похожей на дозу, я отвечаю: да, может. Более того, любовь, какая бы она ни была, счастливая ли, или несчастная – она и есть самый сильный наркотик на свете.  Теперь я знаю, что самая действенная доза – это взгляд глаз того, кто тебя любит. За один взгляд любимых глаз рыцари в старину отдавали жизнь, и я понимаю их.  Я никогда не знала, как сказать тебе о своей любви. Но в тот миг, в который я возвращаюсь и возвращаюсь в мыслях, в миг, когда жизнь висела на тонкой нити между пылающим джипом и ревущим мотоциклом… Когда ты одним сильным движением вытолкнул меня из горящего «харлея», оставшись там навсегда, оборвав одним ударом эту нить,- только тогда я поняла все. Это не скажешь словами. И это никогда не забудешь. И каждое мое воспоминание о тебе – это одновременно сильная боль и сильная радость. Радость вечно хранить в сердце того, кого ты любишь и никогда не забывать. Боль – вечно помнить, что ты была счастлива и полна надежд, а теперь ничего нет. Но ведь было. И не хочу, не могу я принять то, что ты погиб, я не буду этому верить. Я всегда буду тебя ждать. Ты помнишь тот вечер в парке у старого вяза? Ты обещал, что мы будем вместе, чтобы ни случилось, ты поклялся в этом. А клятва нерушима. И я верю, что мы все-таки встретимся, я хочу быть с тобой, хочу снова увидеть тебя, снова прижаться к тебе и услышать громкий стук твоего сердца.
Мотылек радуется, когда летит на огонь. Мотыльку больно, когда пламя лижет его тонкие невесомые крылышки. Мотылек и огонь. Радость и боль. Две стороны одной медали, два конца одной дороги. Два начала того огромного, щемящего и большого, того, что люди называют любовью. Чувствовать то, что я чувствую ежесекундно – это самая сладкая боль на свете. Для меня она – наваждение, для Джеймса – проклятие. Я не могу ненавидеть его за то, что он чуть было не сделал со мной. Наверно, здесь в чем-то и моя вина. Я действительно ничего и никого вокруг себя не замечала. Джеймс кажется мне моим двойником: в нем словно сошлись все темные стороны моей души. Ты тоже, наверно, мой двойник, только в тебе был свет. Может быть, я сужу слишком резко и максималистично,  но для меня это так. Человек среди людей – как в комнате с зеркалами: он видит свои черты в каждом, кто его окружает, так же, как и они видят себя в нем. В этом причина и любви и ненависти. Поэтому, несмотря на всю злобу мою на людей и на Джеймса, я их понимаю. Я понимаю, что толкнуло Джеймса на попытку изнасиловать меня, я понимаю, что толкало моих сверстников обходить меня стороной, но я вряд ли смогу когда-нибудь простить все это или хотя бы забыть. Я могу проклинать их тысячу лет, но какой в этом смысл?
В конце концов, понимаешь, что единственное убежище, которое тебе еще оставляет судьба – это твой родной дом. Каждый дикий зверь рано или поздно возвращается в родную нору. Так и я, как мотылек, опалив себе крылья, униженно приползла домой. Я ожидала криков, побоев, ненависти, но не прощения.  Она, конечно, поняла, что могло со мной случиться. И все-таки приняла.
Только сейчас я поняла, что мать не может ненавидеть дочь. Пусть по-своему, но она любит своего ребенка и всегда примет его обратно, под свое крыло. Я столько времени шарахалась от собственной матери, сама не зная, почему.  Боже, перед сколькими людьми я виновата! Перед мамой- за то, что отмахивалась от нее, за то, что обокрала ее, отдав за дозу ее украшения. Может быть, они не слишком дорогие, эти серьги и кольца, но в сто раз больнее, наверно, сознавать, что тебя вышвырнула из своей жизни собственная дочь. Простит ли она меня когда-нибудь? Простит и будет любить, и все будет так, как раньше? Сколько можно тешить себя надеждами? Она никогда не скажет этого в лицо, но горький осадок останется в сердце навсегда. Разве такое сотрешь из памяти?
Я и перед тобой виновата, мой Алекс. Виновата, что заставила тебя спасти себя. Если бы я не поехала с тобой тогда, в ноябре, может, все было бы по-другому.  Я могу ждать вечность, но это не вернет мне тебя. Тебя – того, кто разбудил в мрачноватой застенчивой девчонке девушку, того, кто всегда понимал меня и принимал такой, какая я есть.  И того, кто подарил мне жизнь. Ты спас меня, чтобы я жила, а я сама сломала себя тоской и наркотиками. Ты дал мне самое дорогое- жизнь, а я  швырнула ее на дорогу. Зачем мне жизнь наркоманки, жизнь от дозы до дозы, жизнь до последнего укола, зачем? Зачем мне ежеминутно помнить то, что у меня было, и чего я лишилась? Зачем мне вечно маячить на глазах матери, и стыдливо прятать свои глаза, как застигнутой преступнице? Больше всего на свете я хотела быть чистой именно перед ней, и что теперь? Нет, мама не будет слышать себе в спину крик «Твоя дочь-наркоманка! Твоя дочь – воровка!». Не будет этого! Никто ничего не узнает. Хватит.
Я встала с постели, потряхивая отчаянно кружащейся головой. В тайнике под кроватью у меня хранились шприцы и гора обезболивающего, и осколки от ампул. Я сгребла все это в коробку из-под обуви. Мама была на кухне. Тенью я проскользнула мимо закрытой двери и вышла на лестницу. Там я с отвращением спустила коробку в мусоропровод. Это оказалось так легко. Похоже, у меня еще осталась какая-то воля. Я больше не буду искать и жаждать дозы, довольно. И плакать и страдать я тоже больше не буду.
В моей комнате, в шкафу висит мое зеленое платье, так давно купленное. Неужели прошло только чуть больше двух недель? По-моему прошли десятилетия. На стене по-прежнему висит отрывной календарь. На нем все еще двадцатое апреля. А сегодня двадцатое мая. Месяц, только месяц прошел. Как же долго тянется время! Но больше так тянуться оно не будет. Завтра мой выпускной. Завтра я приду туда, и буду танцевать вальс с Джеймсом. А потом.. Мама поймет дочь. Я хочу быть с тобой, и никто мне не помешает!



17.
Пятница.
Утром я достала из шкафа платье и разложила его на кровати. Сегодня день окончания школы. За последнее время я совершенно забыла и о школе, как таковой, и о выпускном, и вообще обо всем. Из-под кровати я вытащила пыльный черный футляр с гитарой. Инструмент привычно лег в руки. Сегодня вечером нужно будет сыграть перед всей школой.
Школа… Что я о ней помню?  Прошедшие десять лет слились в памяти в один бесконечный год, омут, в котором, время от времени, мелькают самые яркие воспоминания. А больше ничего. 
Я помню, как в шестом классе впервые пришла на школьную дискотеку. Кажется, был Хэллоуин. Все нарядились в причудливые костюмы нечисти. Рута была русалкой с рыже-каштановыми распущенными волосами, Андерс вырядился вампиром и пугал девчонок с параллельного класса вставными клыками желтовато-белого цвета. На ту вечеринку я пришла в костюме призрака – в длинном белесом балахоне из старого тюля и в маске, закрывавшей лицо. Привидением там я и осталась. Вечеринка прошла мимо меня. Другие смеялись, танцевали, пели какие-то песни, а я сидела за столом и смотрела на них. Потом начались танцы. Выключили свет, и зал освещался теперь только фонариками в телефонах. Заиграла музыка, и я встала и прошла к сцене. Но никто меня не пригласил, и всю дискотеку я проторчала у стены..
Еще я помню, как, однажды, я, пошла в школу с гитарой, потому что репетиция начиналась сразу после уроков, и забежать домой не было времени. Вернувшись в раздевалку, я нашла футляр открытым, а струны на гитаре – порезанными. Кроме того, весь гриф инструмента оказался вымазан чернилами.  С того момента я полностью отстранилась от одноклассников. Моим основным занятием стала учеба, в ней я искала забвения. Странное дело, всю жизнь я ищу забвения, но его нигде нет. На переменах я, нацепив на лицо маску холодности и высокомерия, откровенно презрительно смотрела на одноклассников, считавших меня гордячкой и недотрогой, и открыто насмехавшихся надо мной. Потом открытое противостояние сменилось глухой враждой. К концу школы все мы смотрели сквозь друг друга. И только я знаю, как  сильно иногда мне хотелось хоть на миг стать такой же, как они, так же дурачиться, гоняться друг за другом, общаться, ссориться и мириться. Хотя я действительно презирала их.
В десятом классе школа для меня превратилась в тюрьму, я бежала из ее стен, чуть только затихал звонок с последнего урока. Я бежала к тебе и забывала обо всем. Нам было хорошо вдвоем, мы убегали, а нас преследовали, мы прятались, а нас настигали. От себя не уйдешь. Вернее, не уйдешь от своего прошлого, от своих страхов, от своих привязанностей. Я ненавидела мое окружение, но не могла долго обходиться без него. Ссора и насмешка стали нужны мне, как собаке нужны окрик и палка хозяина, так она видит жизнь.  Это был мой наркотик, один из многих. Каждая наша привязанность –это наркотик. Мы приковываемся к месту, к человеку, к среде так, что не разорвать. И даже если место похоже на кошмар, человек – твой заклятый враг, тем более, когда их много, то мы все равно не можем уйти. Что-то тянет обратно. И это что-то – привычка. Самые сильные цепи, которые мы куем себе сами.  Я знала только такую жизнь, и не просила о другой.
Ты был моей единственной отдушиной. Потом захлопнулась и она. На секунду рок показал мне другую жизнь, жизнь, где счастье не в том, что сегодня ты не выдал злобы и не на ком не сорвался, жизнь, где не надо притворяться и прятаться. Но только я всей душой потянулась к этой, новой жизни, она растворилась, как душный мираж. И вернуться обратно в болото, когда ты познал вкус вольного ветра, оказалось невозможно. Все мое существо восстало против этого. Я уцепилась  за воспоминания, моя жизнь превратилась в переписку с пустотой.  Я написала двести одно письмо, и ни одно из них не дошло до адресата. Ни на одно из них я не получила ответа. И я прекрасно знала, что ответа не будет, но продолжала писать. Потому что только так я могла отвлечься от мыслей, вцепившихся мне в мозг, отвлечься от запаха горелого металла, въевшегося мне в ноздри, отвлечься от кошмара, повторяющегося каждую ночь. Отвлечься от аварии, разрезавшей мне жизнь на «до» и «после». Но я устала писать в никуда. Я устала успокаивать себя письмами. Моя жажда требовала новой жертвы, и я села на иглу. Но и этого оказалось мало, чтобы залечить громадную черную дыру в сердце. Ни одна насмешка, ни одно издевательство, никакое одиночество не могут ранить сильнее, чем обманутая надежда. Обманутая надежда на счастье, превратившая любовь в болезненную жажду, в ноющую тоску, в глухое молчание. Отсюда уже не выбраться. Я устала бороться и ждать тебя. Я разочаровалась во всем, и все мне надоело. Эту мысль я вынашивала уже давно, но сегодня она неожиданно встала передо мной с отвратительной резкостью. И, как не претит мне то, на что я иду, но я это сделаю.
…В комнату вошла мама.
-Кейт, почему ты достала свое платье?
-Сегодня у меня выпускной, мама.
-И ты хочешь пойти туда? Зачем? Зачем тебе снова их видеть? Ты же еле на ногах стоишь.
Наверно, мама догадывается, что тот, кто пытался надругаться над ее дочерью, сегодня будет там. Пусть будет. Меня это не пугает. Струсить, отступить для меня гораздо хуже, чем еще раз взглянуть в лживые карие глаза Джеймса и ему подобных, кто там соберется.
-Я должна там быть, мама.  Одна. Не ходи за мной. Она вздохнула и опустила голову.
…Я надела платье и подошла к зеркалу. За прошедшие две недели я исхудала так, что оно висит на мне, как на вешалке, и из-под ткани выпирают острые плечи, готовые вот-вот распороть натянутые швы. Только темные зеленые глаза на бледном лице горят лихорадочным огнем в тон зеленому цвету платья, книзу переходящему в почти черный. Еще раз одернув на себе ткань, я взяла за ручку футляр с гитарой и пошла к двери.
-Уже все?- тихо спросила мама.
-Да. Она подошла и обняла меня за плечи. Первый раз. И последний.
-Удачи тебе, Кейт.
-Спасибо.
….Школьный спортзал превратился для меня в арену для ристалища.  Одна его часть была заставлена рядами стульев для учителей, родителей и гостей. Каждый стул был украшен алой лентой. Такие же ленты были протянуты над головами людей по всему залу. По углам висели гирлянды алых шаров. Они сверкали огненно-красным цветом в огнях софитов и вспышках камер, укрепленных на штативах по краям импровизированной сцены. Я прошла тенью мимо гудящих одноклассников и стала у стены. Объявили наш выход. Мы быстро построились в пары, парень с девушкой, и на секунду застыли на местах. Кто-то крепко сжал мою руку холодными пальцами. Я обернулась и чуть не задохнулась от возмущения и злобы. Джеймс! Наши взгляды скрестились, как два меча. Его ужасающе холодные  карие глаза встретились с моими пустыми зелеными. Если бы я могла, я бы на месте впилась ему в горло ногтями, как рассерженная кошка, но у меня хватило сил, чтобы медленно кивнуть и отвести взгляд. Колонна двинулась, мы, под грохот музыки из колонок и аплодисментов, вошли в зал и расселись по местам. Мне досталось место рядом с Рутой. Когда-то давно мы были подругами. Потом она оттолкнула меня, а я – ее. С тех пор близко мы не общались, но не раз сталкивались глазами на переменах. Рута научила меня делать глаза пустыми и холодными, как черные туннели, и никогда не улыбаться, потому что улыбка в стае одноклассников расценивалась, как слабость. Теперь мне не было до нее дела. Она сидела рядом, не видя меня в упор, надушенная духами, отдающими одеколоном, в каком-то темном  платье с корсетом. Выделялись только кроваво-красные губы и такой же красный шарф на платье.
Джеймс сел где-то позади меня, и мне все казалось, что я спиной чувствую его взгляд. Взгляд кошки, упустившей уже пойманного воробья.
Потом началась торжественная часть выпускного бала. Нас поздравлял директор школы Майлз, мисс Миранда вручала нам аттестаты и плакала, прижимая  рукав платья  к левому сухому глазу, а правым осматривая зал. Когда мне вручали похвальный лист отличника и медаль, зал затих. Я не услышала ни одного хлопка в ладоши, хотя за минуту до того, зал гремел. Я повернулась к сидящим и оглядела их всех ледяным взглядом, презрительно усмехаясь краешками губ. Мои глаза неотрывно смотрели на Джеймса. Это было все, что я могла сделать – уйти с высоко поднятой головой. А он смеялся мне в лицо, пожирая меня страстным взором.
После вручения аттестатов, предоставили слово нам. Несколько человек читали приготовленную речь, другие в это время вручали учителям алые розы. Все было кроваво-алым на этом вечере, в восемь часов. Алые шторы и белый тюль, алые ленты и алые шары, алые губы Руты и алый цветок в петлице  белого пиджака Джеймса. Казалось, даже лица были окрашены в цвет крови. Даже огонь свечей был красным, красноватые отблески ползли по стенам и по платьям разряженных и жеманных моих одноклассниц. На секунду мне померещилось, что я не на выпускном балу, а на каком-то шабаше, где все, даже слезы, фальшиво и наигранно.  Фальшь была повсюду. Фальшь была, когда мы пели песни для учителей и улыбались, щипая друг друга сзади за локти, чтобы вызвать на чужом лице непроизвольную гримасу боли. Всюду фальшь.
Потом был последний школьный вальс. Высокие парни в темных костюмах с алыми розами изящно подавали руки сидящим куклам. Джеймс подал руку мне. Я нарочито медленно взялась за самые кончики его пальцев и сильно их сжала. Он провел меня между рядами учителей, там я едва не запуталась в длинных складках платья, но ничем этого не выдала. Заиграла музыка, и мы закружились, привычно, как машины, выполняя тщательно отрепетированные движения, перебрасывая  друг друга, приседая на колени и наклоняя головы, и при этом жадно пожирали друг друга жесткими взглядами. На наших лицах были дежурные улыбки, но наши глаза не смеялись. Когда музыка ускорялась, я вонзала в подушечки его пальцев ногти, наслаждаясь красными полукружьями, медленно проявлявшимися на них. Когда ритм замедлялся, он притягивал меня к себе и наклонял набок, цепляясь мне за волосы и дергая их с такой силой, что у меня в глазах темнело. Но я изящным движением поднималась и улыбалась прямо ему в лицо.
Когда вальс закончился, мы отшатнулись друг от друга. Я, опустив глаза, осталась стоять одна на сцене. Микрофон голосом мисс Миранды объявил мой номер. Я подошла к своему месту и вытащила из футляра гитару. Как робот. Потом я села на приготовленный стул, нацепила на палец медиатор и со всей силы ударила по струнам. Дождавшись, пока в глубинах зала смолкнет низкий мощный звук, я ударила снова, заставив струны звенеть, как плач ребенка.  На выпускном балу я играла для своих врагов, для своего мучителя реквием Моцарта. «Ангелы и демоны». Быстрая, мятущаяся музыка то ускорялась и гремела на весь зал, то резко обрывалась, то замедлялась постепенно и затихала низкими громовыми раскатами. Музыка сердца, музыка кровоточащей раны на балу цвета крови, музыка последнего свидания с жизнью рвала и резала на части зал. В те три минуты, отведенные на номер, я вложила всю жизнь. Всю любовь, всю боль и все отчаяние, какие я знала, - все слилось в вечной мелодии. Зажав горячий от напряжения медиатор, я неожиданно резко ударила по струнам, оборвав музыку, как внезапный выстрел обрывает полет птицы на самой высокой точке. Зал молчал. Под гробовое молчание я встала, сжала в руке гитару, и, не оборачиваясь, быстро вышла. Моя песня была спета. Больше делать здесь мне было нечего.
Быстрыми, размашистыми шагами я шла по лондонской улице Килмор – роуд, не обращая внимания на встречный поток людей и машин, и все еще крепко прижимая к груди ненужную мне гитару. Рок, словно насмехаясь надо мной, заставил разойтись вечные лондонские тучи. Над моей головой висело высокое зеленоватое небо, освещенное уже скрывшимся с глаз солнцем. В девять вечера зажглись фонари. Небо погасло полностью и побледнело. Я шла вперед, ничего не замечая. Мне было безразлично, куда идти. Машины проносились мимо, угрожающе пыхтя, какой-то мотоциклист пролетел, обдав меня горячей пылью и снова дернув за больной нерв. Но мне все равно. Любой звук вызывал у меня тошноту. Ломка внутри меня разгоралась с новой силой. Это была наша улица. Здесь мы с тобой каждый день проносились на таком же «харлее», как сейчас этот парень. Здесь, в этом цветочном магазине, ты однажды купил мне белые лилии. Три большие белые, как снег, лилии. Я унесла их, и целую неделю они стояли у меня в комнате, на окне. И сейчас я иду мимо магазина и вижу в освещенной витрине такие же цветы. Зачем я их сейчас вижу? Зачем мне бесконечно напоминать о тебе? Сколько еще?
Недолго, совсем немного осталось. Я ускоряю шаг. Почти бегу, не замечая уличной пыли на платье, забыв где-то гитару, и потерявшись в городе. Я свернула на боковую улицу, потом в какой-то переулок, и заблудилась. Да, чтобы найти себя, надо потеряться. Пусть город укажет мне мой путь, пусть он  сам выведет меня к моей цели. Сделай это для меня, Лондон! Тебе всегда безразличны те, кто, как муравьи, копошатся у твоих ног, сделай же исключение! Поднимается ветер. По узкому переулку летит облако пыли, поднятой с земли. Оно обволакивает меня,  в нос ударяет запах бензина и горячего асфальта. И сигаретный дым. Сигаретный дым, как яд, входит в мои ноздри, он течет по венам вместо крови, он заставляет бешено колотиться сердце. Не мучь меня, Лондон! Не воскрешай во мне боль утраты, прошу тебя! Скорее, скорее..
Внезапно дома, сомкнутые вокруг стеной, расступаются. Мои горячие от быстрого бега щеки обвевает свежий холодный ветер. Асфальт влажный, значит поблизости вода. Еще рывок! Я выбегаю прямо на проезжую часть. А впереди – две огромные серые башни, увенчанные острыми зубцами. Впереди – бездонный омут большой мутной грязной реки, расцвеченной огнями. Впереди – два пролета огромного моста, и стальные тросы, которые его держат. Кровавый мост. Тауэрский мост. Темза. Я у цели.
Полный круг. Год назад я стояла вместе с тобой на крыше двенадцатиэтажки и смотрела на огни большого города. Сегодня эти огни обступили меня сплошной стеной. Дорога по мосту вся искрится от фонарей, фар, и гирлянд. Те же самые огни, что встречали нас, теперь провожают меня. В конце концов, все возвращается на свои круги. Даже жизнь. Я больше не буду любоваться вечерней Темзой с крыши высотки. Сегодня я наконец встречусь с тобой.
Быстрым шагом я всхожу на мост, как на эшафот. Асфальт под ногами заметно вибрирует от колес сотен тысяч машин, проносящихся мимо. Я иду к высоким перилам моста, сделанным в виде  ограды с железными змеями орнамента. Одна такая железная змея смотрит прямо на меня пустыми зрачками, расправив огромный воротник на шее, распахнув пасть с тонкими клыками и высунув наружу тонкий, холодный, липкий раздвоенный язык. Кобра. Таких кобр сотня на этой железной ограде, почти в мой рост. Приподнявшись на носках, я смотрю вниз, на темную воду Темзы. Сейчас вечер. Дальний берег почти не виден. Река пуста, нет ни прогулочных кораблей-ресторанов, ни маленьких катамаранов, оставляющих после себя длинный пенистый след на спокойных волнах. Волнами на меня накатывает странное щемящее беспокойство. Поймет ли меня мама, простит ли? Все лучше, чем иметь дочь с клеймом на руке. Мой взгляд непроизвольно скользит по правой руке, по бурой, все еще опухшей вене, куда я вводила иглу шприца. Клеймо на всю жизнь. Значит, ненадолго. И слабая улыбка трогает мои обветренные пересохшие от волнения губы.  И тупое отчаяние накрывает с головой. Говорят, Тауэр – проклятый мост. Что ж, поздравляю, сегодня он получит новую жертву.
Рывком я подтягиваюсь на прутьях ограды, и перегибаюсь вниз.
-Кэт! Стой, Кэтрин! Как хлыстом по спине. Меня передернуло. Этот голос, этот проклятый, резкий, металлический голос! Господи, что же ты со мной делаешь? За что мне еще и призрак?
Я нагибаюсь над пропастью еще ниже и  хочу прыгнуть. В следующий миг резкий толчок в спину отшвыривает меня назад, к краю дороги. Голова закружилась от злости. Зачем мне мешают? Я обернулась и застыла на месте. Черная куртка.  Темные джинсы и потертые ботинки.  Длинные светлые волосы. Я, не помня себя, падаю. Сильные руки подхватывают меня. Твои руки. Я даже говорить не могу, только прижимаюсь к твоей груди, только цепляюсь пальцами за куртку, боясь, вдруг она исчезнет. Наконец я поднимаю голову и тихо спрашиваю
-Это ты?- И чуть позже- Это в самом деле ты?
-Я, Кэт, я. Ты молчишь, только смотришь на меня и тяжело дышишь.
-Откуда ты? Откуда? Я не говорю, я могу только шептать.- Где ты был все это время? Где?-, повторяю я , как заведенная.
-В больнице. И полгода – в инвалидном кресле. Сегодня мне разрешили выйти из дома. Ты смотришь на меня пронзительными синими глазами, ты стиснул меня руками, как куклу, и прижимаешь к себе, и я цепляюсь за тебя, и боюсь отпускать.
-Но, мне же сказали, что ты… что тебя нет.. – почти простонала я, зарывшись лицом в твою куртку. Не ту самую, но так похожую.
-Они долго держали меня в больнице. Сказали, что я пришел в себя только через две недели. Забинтовали все тело так, что пошевелиться невозможно. И никаких звуков, кроме лекарства в капельнице, кроме стука падающих капель.
-Почему ты не нашел меня? Я злобно смотрю на тебя. Прости за злобный взгляд. У меня путаются мысли. За пять минут жизнь перевернулась и закрутилась, как карусель..
-Я искал, Кэт. Но нигде не мог тебя найти. Спрашивал у врачей, но они сказали, что ты не пострадала. Это хорошо. Я звонил в твою школу, но там сказали, что у них сотня девушек с твоим именем. В Facebook  твоя страница была закрыта, потом удалена. Кэт, я ведь даже фамилии твоей не знаю. Я нашел в соцсети тридцать девушек с именем Кейт и только в  Сайл- Хэнде, только в этом районе города. ..
-Я писала тебе … Ты вынул из нагрудного кармана толстую пачку листов, перевязанных бечевкой.
-Вот они, твои письма. Двести одно. Я не мог с тобой связаться, но эти письма приходили мне каждый день, с неизвестного закрытого адреса. Я знал, что это твои письма, я выучил их все наизусть…
-Я не верю,- в бешенстве я бью тебя наотмашь по щеке. Ты вздрагиваешь. Тебе больно? О, прости, прости меня, но я не знаю, что думать – Где ты был? Почему так долго? Почему ты пришел только сейчас? Я раскачиваюсь взад-вперед, как сумасшедшая и смотрю на тебя взглядом сумасшедшей – бессмысленным и злобным.
-Прости меня, Кэт,- ты хватаешь меня и сильно встряхиваешь. Потом ты обнимаешь меня и целуешь, а я бью тебя кулаками и отбиваюсь.
-Уйди, уйди от меня. Уходи откуда пришел..- мой голос ломается до тонкого вопля, почти писка- Исчезни, оставь меня в покое. Сколько можно меня мучить?
-Я никуда не уйду, Кэт, и не оставлю тебя в покое. Кэт, смотри мне в глаза. Взгляни на меня, Кэт! Не плачь, не плачь, не смотри на меня так. Я здесь, я с тобой, все. Все, Кэти, понимаешь? Все, все закончилось. Не гони меня, я не отпущу тебя.  Я шел сюда через весь город, потому что ты любила это место. Я думал найти тебя здесь. И нашел. И ни за что не потеряю вновь. Ты стиснул меня снова, уткнулся лицом мне в плечо. Ты тяжело и хрипло дышишь, прерывисто, едва сдерживаясь. Ты плачешь? Не плачь, Алекс, поцелуй меня, и не отпускай..
-Ты больше никуда не исчезнешь, Алекс?
Вместо ответа ты поднял вверх левую руку. На тонком бледном безымянном  пальце чернеет колечко из древесной коры и бечевки.
-Ты не снял его?
-Я же поклялся, что мы будем вместе. И никто и ничто нам не помешает. Я тоже поднимаю руку с кольцом. Наши руки переплетаются, и ветер треплет наши волосы вместе.
-Я Кэт Ломбарт ,  Алекс,- шепчу я тебе на ухо.- И ты даже не представляешь, сколько мне нужно тебе рассказать.
Ты расправляешь пальцами мои смятые волосы и долго гладишь их.
-Кэт. Если хочешь, скоро ты будешь Кэт Морра, и никто тебя у меня не отнимет. Мне тоже нужно много сказать тебе.  И спросить, почему ты хотела прыгнуть с моста?
Я посмотрела в твои глаза и улыбнулась сквозь слезы.
-Кэт Морра?  Это предложение? Ты кивнул.
-Я согласна. В твоих глазах зажглись огненные искорки, как звезды в темном небе. Ты рывком вскочил  и подхватил меня на руки, и закружил на месте. Я закричала и засмеялась, умоляя тебя прекратить. Ты смеялся и кричал, что это никогда не кончится. Наконец ты поставил меня на землю. Твое лицо раскраснелось от радости и мое тоже. Я поцеловала тебя и проговорила:
-Почему я прыгала с моста? Потому что тебя не было рядом, Алекс. Потому что я люблю тебя и не могу без тебя ни минуты. Потому что ты сильнее любого наркотика для меня. Потому что ты – все, что у меня есть. Посмотри, как ты изменился. У тебя теперь серые, как сталь, глаза, и жесткая складка губ. А твои волосы потемнели, они уже не золотистые, как раньше. Но это все хорошо, не думай, мне так нравится на тебя смотреть. У меня все мысли перепутались, ты же не сердишься? Посмотри, как изменилась я, во что меня превратила тоска. Я так долго искала тебя, Алекс. Ты снился мне в страшную минуту, мне мерещилось, что ты мертв и пришел забрать меня к себе. Но теперь все хорошо, ведь правда?  Держи меня крепче, и никогда-никогда не отпускай!   -Я, наверно, говорю ужасно быстро и сбивчиво, но никто из нас не замечает этого. Мы только смотрим друг на друга, наша речь запутанна, мы берем друг друга за руки и гладим друг друга по лицам и волосам. По мягким, скользящим моим черным и твоим жестким светло-каштановым волосам. Мы нашли друг друга. Я нашла тебя. И пусть наши мысли скачут с пятого на десятое, и мы боимся отвести глаза в стороны, боимся, что каждый из нас исчезнет, растворится в сумерках, как призрак.
-Никогда, моя Кэти.  Я не отпущу тебя и никому не отдам. Пойдем! Пойдем со мной, Кэт, дай мне руку!
-Подожди, Алекс.- на меня снова налетают воспоминания, я вздрагиваю в твоих руках,-  Обещай мне, что никогда больше не будешь ездить на «харлее»…
-Обещаю.  Я никогда не прощу себе, что подверг тебя такой опасности….
-Опасности, глупый? Ты же меня спас.. Мой родной, мой хороший, как же долго я тебя ждала.
-Идем со мной, Кэти. Идем, иначе я задушу тебя в объятьях прямо здесь, на мосту…
И мы взялись за руки, и медленно пошли по мосту, мимо железных змей, в глазах которых плясали отблески вечерних огней. Мы шли, ты положил руку мне на плечо, а я прижалась к тебе. Мы шли, и огромный мост дрожал и трясся позади. Его разводили на ночь. А мы шли, не оборачиваясь, и смотрели только друг на друга. Впереди, перед нами, в сизой дымке тонул огромный Лондон, но даже он был слишком мал для нас двоих. Он расстилался перед нами и подчинялся нам, он приветствовал нас всеми своими огнями и улыбался нам. А я слушала звук твоих шагов, ощущала твое дыхание, ловила стук твоего сердца так близко, как это часто бывало в  моих страшных снах, когда тебя не было рядом.
 Прощайте, все страшные сны, что мне снились когда-то. Прощайте, тоска и одиночество.  Прощайте, жажда и доза, и ломка, и смерть. Теперь мы вместе, вместе в нашем городе, в городе для нас двоих. Мы вместе и нам ничего не страшно. И сейчас будет начало лета, и у нас впереди целая вечность. И ты рядом, живой и здоровый, и бледное вечернее небо над нами озаряется тысячью огней, и ветер шепчет в уши какую-то старую песню. И ты  обязательно купишь себе черную немецкую овчарку, о которой мечтаешь, и мы будем выгуливать ее вместе. Только больше никогда не садись на «харлей». Я тебе не позволю. Я прицеплюсь к тебе, как цепляются друг к другу цветы на  отвесных скалах Корнуолла, и не отпущу. Ни за что.
 И кончился, и больше не начнется холодный лондонский дождь, дождь, который свел нас и разлучил, и свел снова. Прощай, лондонский дождь. Наконец-то моя душа нашла долгожданный покой, слившись с твоей.  Наконец-то меня оставила ломка. Наконец-то все хорошо. Все хорошо….






Июль 2015 г.