В память о моей матери

ВАЛЕНТИНА АСТАПЕНКО - http://www.proza.ru/avtor/valentinaast - ЧЕТВЁРТОЕ МЕСТО В ТЕМАТИЧЕСКОМ КОНКУРСЕ "ОТЗВУКИ ГРУСТИ" МЕЖДУНАРОДНОГО ФОНДА ВЕЛИКИЙ СТРАННИК МОЛОДЫМ

        Где горе ни ходит, а нас не минует. Баба Вера умирала. Не думала-не гадала, что это конец… всё надеялась поправиться.
       Уже лет семь её мучил сахарный диабет. С каждым годом увеличивали дозу инсулина, но сахар в крови повышался. Отчего она завелась, эта болезнь, никто толком и не знал.                Сама баба Вера рассказывала детям, что по молодости много пила сырой воды с вареньем – так её душила жажда. Потом вспоминала, что воспалялась у неё печень, врачи советовали есть больше сладкого. А может, из-за случая, когда её избодал поселковый бык и она долго не поднималась с кровати…
       Вернее всего, приключилось это всё на нервной почве. Столько пережить за свою жизнь! Родилась она в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Бедность несусветная. Вечные нехватки-недостатки. Война. Потеряла четверых детей из-за болезней, которые были в те времена почти неизлечимы. Осталось в живых пятеро ребятишек. По сю пору за каждого душа болит.
       - Эх, ребятки, какой палец ни укуси, всякий больно, - любила говаривать она.
       И чтобы поднять на ноги свою ораву, а во время войны и без мужа Виктора, баба Вера ночами занималась рукоделием, вязала удивительной красы платки, скатерти, салфетки, а днём ходила на базар продавать всё это офицерским жёнам. Тем и сводила концы с концами.
       Так и прожила свой век в заботах, в ожидании и печали. Муж вернулся с войны, думала – на счастье, а оказалось – на беду: стал пить. Праздников боялась, как чёрт ладана. Скандалы. Побои. Всё терпела, молчала. Соседки жалели её:
       - Уйди ты от него, Вера, пожалей себя ради Христа!
       - Да куды я пойду? У меня ить куча детишков. Кому я нужна с пятерыми-то? Ничего, пьяница проспится, а дурак – никогда.
       Времечко идёт, как водичка течёт. Дети выросли. Младшая Людмилка в восьмой класс пошла. То ли чувствовал муж, что старость не за горами, то ли что-то другое, а стал меньше чудить – прикладываться к бутылке. Жили теперь дружнее. Но, как на грех, навалилась на него болезнь. Два месяца отваживались с ним врачи в больнице: не могли утихомирить высокое давление. Привезли домой. За неделю его и скрутило. Произошло кровоизлияние в головной мозг.
       Оставшись одна в пятьдесят два года, баба Вера голосила день и ночь, так тяжко ей было. Вроде бы только-только белый свет стала видеть, и на тебе! Ночами соскакивала с кровати в холодном поту: муж не давал ей покоя ни живой, ни мёртвый.
       Утром рассказывала на работе женщинам:
        - Вижу, какая-то площадь. На площади – водоколонка. Я подхожу, а рядом вижу бочку. Смотрю: в ней – коровья голова. Повернулась она и вздохнула. А я говорю: «Да почему она вздохнула, ведь голова-то мёртвая?» Глядь, а туловище-то -  мужа моего! И тут вдруг сам-то вылез да и бежать. Бежал-бежал, схватил камень и как бросит его прямо мне в грудь, «Пойдём,- говорит,- теперь в баню». На том и проснулась.
       Женщины толковали и так и сяк.
       - Ну почто ты так убиваешься по ём? Мало он тебя забижал?! Что прошло, за тем не гонятся.
       - Ты вот чо, Вера, съезди-ка с девчатами на кладбище да насыпь землицы с могилки себе за шиворот. Небось, печаль-то и пройдёт. Чего так себя терзать: отрезанный ломоть к буханке не прижмёшь.
       - Слышь-ка, Вера Степановна, я знаю верный способ, как от тоски избавиться. Сходи рано утречком к реке, умывайся холодной водицей да с верой-то во исцеление от тоски и говори: «Вода текуча, возьми мою болезнь болючую, тоску тоскливую с рабы Веры на раба Виктора».
        …Через год расформировали посёлок. Баба Вера с дочерьми переехала в город, где жили двое её сыновей с семьями. Устроилась в ресторан техничкой, сама зарабатывала себе на кусок хлеба да ещё и детям помогала. За добросовестный труд получила удостоверение «Участник коммунистического труда». Ей и квартиру благоустроенную выделили. И это на старости-то лет! Пока ноги носили да глаза видели, без дела не сидела. То после работы носки да варежки детям и внукам вязала, то на продажу что-то… Её без работы никто ни разу и не видел.
      Девчата замуж вышли, у каждой теперь дети, но к матери забегают частенько: то укол поставить, то полы помыть, то просто о своём житье-бытье матери поплакаться. Сыновья тоже заглядывали, но реже. Хоть и не старались говорить о своих семейных дрязгах, чтобы не волновать её, но она чувствовала: что-то не договаривают. И тогда обычно тихонечко выспрашивала:
       - Чо случилось-то дома? Я сон нехороший видела. Лучше рассказывайте, не бередите мне душу.
      Делать нечего – открываются.
      - Вы, сынок, сильно-то не шикуйте. У денег глаз нету. Глядишь, ширк-ширк – и все денежки расширкали. Берегите копеечку. Без денег-то везде худенек. Вон уж пинжак у тебя… того и гляди локти вывалются. Небель да хрустали – что? Деревяшки да стекляшки. Главное, сынок, чтоб здоровье было. Копейку на питанье потрать. Не жалей.

       … И вот как-то в морозные дни отключили тепло в квартире бабы Веры. Младшая её дочь Людмила дважды вызывала слесарей, но никто так и не пришёл. Один - был пьян, а другой наотрез отказался идти не на свой участок:
       - Что нам, делать нечего? Пусть замерзает.
       Баба Вера куталась в платки, кофты, в валенках по комнате ходила, а всё-таки простыла. Дети звали к себе, но она не пошла: не привыкла мешать кому-нибудь.
      В шесть утра загремел будильник. Нужно встать, прокипятить шприц для укола. Чуть не упала, успела ухватиться за спинку кровати, так её кидало из
стороны в сторону: кружилась голова, в груди всё горело. Опять легла на кровать.
       Позвонили. Это старшая дочь Валентина, должно быть. Пришла поставить укол. Баба Вера, кряхтя и ойкая, пыталась подняться, но ноги почему-то отказывали, и она упала на пол, на колени, ползком добралась до двери, открыла.
       - Мама, что с тобой?
       - Не знаю, плохо мне.
       Вызвали «Скорую». Валентина не успела даже переодеть мать в чистую рубашку, как минут через пятнадцать прошёл в комнату молоденький врач.
       - На что жалуетесь?- спросил он, брезгливо бросив взгляд на бабу Веру, вспотевшую, уже покрытую гнойничковой сыпью (сахар пошёл в поры).
       - Ноги не ходют. Мокрая, как мышь. Весь платье, как клеёнка, стал. В грудях у меня горит, - с трудом, еле ворочая языком, пожаловалась она.
       - Покажите язык… так…
       Врач выписал аспирин, парацетамол и кальцекс. Баба Вера силком проглатывала таблетки, с трудом пережёвывала протезами мясо, которое надо было есть обязательно при её заболевании.
       На следующий день ей стало хуже. От еды отказывалась:
      - Не могу я… меня сорвёт, - и пыталась заплакать. Валентине до смерти было жалко мать, но слёзы распускать ей не позволяла, да и себе тоже.
      - Ничего, мама, всё обойдётся. Вот только есть тебе нужно, с болезнью бороться, - говорила, а сама уже понимала, что дело совсем плохо. Ноги в стадии парализации, да и руки чуть шевелятся.
       Дочь, дождавшись, когда мать стала засыпать, побежала на свою работу, оформила отпуск без содержания, там же обзвонила всех братьев и сестёр и опять вызвала «Скорую». Бежала высунь язык к матери: нужно ещё приготовить обед, чем-то накормить больную.
       Пришёл всё тот же молодой врач.
        - Повернитесь…  не охайте, мне нужно Вас прослушать.
        Баба Вера хотела было рассказать, как ей больно дышать, какая невыносимая ломота под рёбрами, но только застонала и от боли, и от обиды.
        - Воспаления я не нахожу, - буркнул он и выписал антибиотик.
       Температура не спадала всю ночь: тридцать девять и девять. Утром пришла средняя дочь Нина. Увидев мать в плачевном состоянии, разрыдалась. Валентина строго прикрикнула:
       - Не смей! Прекрати сейчас же. Лучше иди на кухню да свари маме что-нибудь на молоке. Она ничего не ест, кроме яиц всмятку и бульона. Я побегу вызывать врача.
   Не успела она выскочить за двери, как бабе Вере стало совсем плохо.
       - Пить… Дай водицы глонуть…Нечем дышать… Открой окно и двери… скорей!
      Нина укутала её шалями, минуты на две распахнула форточку. Взгляд матери стал блуждающим, неосмысленным. Она силком выталкивала из себя последние слова:
        - Выноси цветы…
        - Мама! – в ужасе припала к ней Нина. Она знала от матери, что живые цветы выносить, когда в доме покойник.
       Позвонили. Это «Скорая». Следом влетели Валентина и Людмила. Женщина-врач взялась за пульс больной.
       - Почти не прослушивается… - мрачно и с сожалением выдохнула она. Вдруг жёстко, укоризненно покачала головой и повысила голос:
       - Что же вы мать довели до такого состояния?! У неё двустороннее воспаление лёгких. Срочно в больницу!
      Девчонки обливались слезами. Они не сводили глаз с матери: та силилась что-то сказать, но язык уже не слушался.
      - Не надо… в боль… пить…
      Бабу Веру с большим трудом завернули в одеяла и унесли в машину. Людмила поехала с ними. Нина осталась в квартире (не смогли найти ключи), а Валентина – бегом на трамвай. У неё дома температурила маленькая дочка.
      В больнице, прямо в приёмнике, делали какие-то уколы. Людмила, дрожа
всем телом, словно в беспамятстве, всё твердила:
      - У мамы – диабет. Нельзя глюкозу.
      - Уйди ты отсюда! Без тебя знаем, что делать. Да выгоните её отсюда! … Придёшь позже.

      … Через час дочери пришли снова в больницу, но бабы Веры уже
 не стало. На её лице так и застыла навсегда то ли полуулыбка, то ли укоризна. На груди покойно, впервые без дела, отдыхали натруженные руки.


Рецензии