Так получилось. Часть третья. Левушка. Окончание

  Он понимал, что тонет. Он всем открыто говорил, что все... ему конец.  О!!!... Бедная его душа металась, как в огне... И выхода не знала. Она - душа была бессильна бороться с собственным безумием. И Левушка все это понимал. Он понимал, что никогда семью не бросит, но предает её и, предавая, губит собственную душу.
  И он, конечно, начал пить. Пил понемногу. Ровно столько, чтоб собственную подлость приглушить, или хотя б от сердца отодвинуть. Она же, совесть, ничего не понимает. И никто ничего не понимает.

  Он летом при храме устроился работать. Все делал аккуратно, не придраться. Все починил. И незаметно от отца Антония совсем немного кагора выпивал без разрешения. Считай, что воровал. Отец Антоний обнаружив, рассердился, схватил за шиворот и со словами "Вот тебе, зараза такая", кирзовыми сапогами надавал ему поджепников, но не прогнал.

   Лера Валерьевна, не находя сил видеть мужа всегда навеселе, не находя сил для какого-то объяснения, взяла детей и уехала на все лето к родителям. А Левушка сумел за это время сломать ногу, сбежать из больницы домой и на костылях приходить в храм. Его желтые глаза стали еще золотистей. Взгляд, как отражение солнечного света без звука всегда пел... Ему б уехать!... Или в тюрьму попасть! Или связать и силой увезти куда-то!... Или убить немножко...

  Но... Все иначе разрешилось. Он умер сам.

  Во дворе при храме стояла его старенькая машина. В ней он и выпивал. Не сильно. Понемногу. На этот раз он купил ром и после первой рюмки появилось ощущение приятной тупости. "Все хорошо" - ром тихо прошептал. И это "хорошо" хотелось закрепить.
  Ему нравилось пить наедине с самим собой. Никто никому не мешал, и сам собой доволен оставался. "Хорошо, - думал Левушка, - что пьяный мысленный бред чаще всего забудется уже на следующий день, иначе сколько бы мусора душевного, оживая, закрепилось". Налил вторую рюмку и больше двинуться не смог.

  Так и остался с полной рюмкой. Сердце окончательно сломалось. Был закат, и солнца луч соединился с его последним рыжим взглядом. И этот взгляд все высказал и все открыл, и улетел, прося прощенье. О, Боже, ты меня пойми. Прости. Запутался. Так получилось...

  Лера Валерьевна сразу прилетела. Детей оставила.  Она себя считала виноватой в смерти мужа. Это она его бросила. Это она его предала.

   Её помогали все; деньгами, делом, советом и просто с нею пили чай. А она постоянно себя винила. Постоянно. Одно и то же. Все о своей вине. Вся высохла от слез.
  Похороны прошли спокойно. Батюшка ей помогал во всем. Все Левушку любили. И Лера это знала. И он всегда всем помогал. И всякую работу выполнял легко с улыбкой рыжих глаз. И всякие дела без хвастовства в его руках решались.

  И вот! Теперь всё страшной пустотой заполнилось все то, где он дышал когда-то. Лера хотела уйти к нему. Нет, не убить себя... растаять... От этой мысли глаза её, два озера в слезах, всегда светились болью.

  Все её слезы растаяли мгновенно, когда одна знакомая случайно проговорилась на тему "Лева - Жанна".  Лера не могла поверить, но... решила  этот  факт проверить.    В лоб, напрямик всех спрашивала - это правда? И все смущались. Она все поняла. Пришла домой, достала фотографии похорон. Стала смотреть. Вот её грустный Левушка в гробу. Справа от него она, жена, а слева любовница. Вот еще... еще...
 
  Прекрасно. Просто прекрасно. И все знали. И никто ей не сказал. Но эта!!! Она его сгубила! Дрянь! И хватило же наглости прийти на похороны и разговаривать со мной, фотографироваться... Ты мне заплатишь...

  В воскресенье она налила в маленькую баночку воды. Завернула её аккуратно. Хорошо оделась. Накрасилась и пошла в церковь.
 
  Бледная до синевы, с тонкими искривлёнными от боли губами, опустив огненный взгляд в пол, она отстояла всю службу. Молиться не могла. Ждала.
 
  Когда служба закончилась, она поднялась на клирос и громко, очень громко, на весь храм, стала объяснять Жанне, кто она есть и что её ждет. "Я вылью эту серную кислоту в твои глаза, если ты еще раз здесь появишься. Дрянь. Ты будешь жить с уродливым лицом. Оно всем раскроет твое душевное уродство. И на суде твоё уродство я докажу... Воровка. Ты украла у меня не только его сердце... Ты украла его жизнь... И грязь твоя упала на всех вас, кто рядом был и видел это... Смотрели... Развлекались... И сами осквернили не только мою жизнь!... Грязь на всех на вас упала...

  Все в храме слышали все это. Отец Антоний быстро поднялся на клирос, и Жанна мгновенно спряталась за его спину. Он руки положил на плечи Леры. Она, его отталкивая, кричала о красном фонаре, который следует повесить, о мерзости, о боли...
  Он мысленно молиться стал и руками, не прикасаясь к ней, её обнял. Она заплакала. Сквозь слезы слова ему бросала - Вы... И церковь... Как это можно! Как же так! Как Бог такое разрешает! Вы не священник. Вы не любите людей Вы себе в алтаре пол утеплили, а где мы стоим, цемент и ноги замерзают. И вы пример любви! О, Господи, как больно...

  Отец Антоний тихонько попросил принести святой воды. Дал выпить. Она, дрожащими губами сделала несколько глотков и внезапно, оттолкнув его, выбежала из храма. Она никогда не войдет в эти стены. Она никогда им не простит.

  А Жанна страшно испугалась. Её лицо и шея  покрылись красными пятнами. Отец Антоний только упрекнул, что и погулять-то  тихо не можешь, грешишь на всю округу. Казалось бы, он должен укорять и обвинять её в греховной страсти. Но! Он всем сердцем понимал, что это бесполезно, что человек в своих поступках от праведности так далек! Он - человек за все заплатит сам. Уже при жизни. 

Отец Антоний Жанну попросил уйти, а Женю регентом назначил.


Продолжение следует.