Сын кулака повесть, продолжение Федосьи

Подайте, ради Христа (часть 1)

Вьюга. Вот уже третий день она неустанно кружила по городу. Сначала метелица собирала снег во дворах, превращая его в позёмку, затем разбрасывала всё это по опустевшим улицам, и, наконец, стала забираться в трубы, подвывая и плача там, пугая людей.

Но в воскресенье непогода начала отступать, и восьмилетний Гошка, выбравшись вместе с матерью из подвала одноэтажного дома, служившим им укрытием и жильём одновременно, двинулся по направлению к церкви, где начиналась вечерняя служба.

Мальчик шёл голодный, сгорбившись, измученный, с трудом передвигая ноги в старых дырявых башмаках, на два размера больше ещё маленькой ножки, одетый в такой же старый рваный зипун, едва прикрывавший его полуголое худое тело, больше напоминавшее скелет, в нахлобученной на голову шапке–ушанке с растопыренными «ушами». Мать была одета и того хуже, выглядев глубокой старухой в свои неполные сорок лет.

1931 год. Голод и разруха охватили всю страну.

Гошка и Анна Петровна уселись сбоку на ступеньки прямо перед входом в церковь и, вытянув перед собой руки, стали просить милостыню.

«Подайте, ради Христа…» – повторял мальчик входившим в Храм слабым голосом. Выглядел он настолько жалко, что некоторые посетители делились с ним горбушкой черствого хлеба, кладя её в протянутую руку.

Вечером они вернулись в свой подвал, съели скудную еду, принесённую из церкви, и, полуголодные, улеглись на пол из голых досок, стараясь быстрее уснуть, чтобы не чувствовать ни голода, ни мороза, проникающего в их жильё из всех щелей.

Ночью мальчику приснился сон, который часто ему виделся. Он снова находился в большом доме деда с бабушкой, дяди (братья его матери только–только уехали охранять границы их огромного казацкого поселения), а они с матерью и другими женщинами (сёстрами и невестками) отправились рано поутру доить коров, пасти лошадей, жать хлеб, собранный мужчинами.

А вечером к ним неожиданно пришли люди в чёрных кожаных куртках, всё забрали, увели скотину, а им, между делом, сказали грозным голосом: «Собирайтесь, поедете на Соловки либо сами идите, куда глаза глядят!»
Проснувшись глубокой ночью, мальчик сел на холодном полу и, опершись сзади руками, долго сидел так, не в силах понять, где быль, а где явь.

Спасите, люди добрые (часть 2)

Трудно сказать, сколько он так просидел в полузабытьи. Память, словно по кругу, волнами возвращала его в «отчий дом»…

Это случилось год назад, в середине лета. Жара стояла по–настоящему июльская, хлеба удались на славу, и работы у всех Пахомовых было хоть отбавляй, с зари до поздней ночи. Кто пас лошадей, кто собирал хлеба на зиму, кто доил коров на утренней зорьке, а кто охранял границы их большого казачьего поселения.

В тот день Гошку разбудила поутру Федосья – старшая сестра. Он был в семье самый младший из всех братьев и сестёр.

– Вставай, Егорушка, пора коров на выпас отправлять, а то жара пойдет, заморятся. Да и пастух уйдёт без наших коровёнок. Семен уже с лошадьми на речке, часа два, поди как.

Гошка поднялся сразу. Дед начинал ругаться, если кто ленился, никому спуску не давал. Он был могуч в плечах, крутого нрава, и его все побаивались даже в станице.

Мальчик прошёл из своей комнаты мимо других по всему второму этажу, спустился на первый, миновал комнаты братьев (дом был преогромный) и пошёл к колодцу. Зачерпнул оттуда ледяной воды и, как взрослый, голый и босой, окатил себя с головы до ног, чтобы окончательно проснуться.

Федосья оказалась права. Пастух уже ушёл со стадом на пастбище, и Гошка, заправски погоняя кнутом, погнал своих бурёнок к нему. До пастбища было с километр. Он шёл по дороге рядом с пшеничным полем и не мог наглядеться на колосья, которые в лучах солнца колыхались из стороны в сторону, точно море золотистого цвета, то набегая волной, то уходя куда–то в сторону.

Сдав коров с рук на руки станичному пастуху, мальчик решил искупаться в речке, что была рядом с пастбищем. Подбежав к воде, прыгнул туда прямо с метрового берега, и… ударился головой о торчащую корягу, потеряв сознание. Придя через мгновение в себя, он сначала не понял, не осознал, что произошло. А быстрое течение подхватило его в этот момент и занесло в круговорот.

– Спасите, люди добрые! – с трудом сумел крикнуть он, приподняв каким-то чудом голову над вращающейся круговертью.
Старший брат Семён вёл в то же самое время коней на водопой. Лошади их табуна ступали медленно и чинно с высоко поднятыми головами: «Вот мы – красавцы какие!»

Услышав крик о помощи, Семён, не раздумывая, вскочил на лошадь без седла и прыгнул на ней подальше в реку. Бросив рысака, который тут же без ездока подался к берегу, казак поплыл к Гошке, изо всех сил работая руками.
Он успел в последний момент. Брат уходил с головой под воду. Схватив Егорку за волосы, Семён вытолкал его из круговерти омута, а сам оказался там. Очутившись на чистой воде, Гошка вскоре ощутил сыпучее дно под ногами.

Семёна стало тянуть ко дну. Вода бешено крутилась в этом проклятом месте. Семён опускался под воду медленно, сжав плотно губы и широко открыв глаза. Нога казака почти коснулась ила, когда он, попрощавшись мысленно с жизнью и попросив у Бога прощения за то, что ещё не успел совершить в жизни, увидел перед своим внутренним взором странную картину. Перед ним явно мелькнул женский лик с распущенными волосами. Через минуту непостижимым образом Семён выбрался из круговерти и чудом добрался до берега.

Пережитое в воде не прошло для казака бесследно. Теперь его временами начали мучить ночные страхи, а как–то раз он, потеряв рассудок и впав в беспамятство, набросился на пожилого станичника, проходившего мимо него по улице.

Семёна отвели к лекарю, и лекарь сказал, что это следствие того, что произошло и может ещё периодически повторяться. Никто вслух об этом не сказал, но стало ясно, что у казака могут случаться теперь временами припадки. Он был самым красивым в семье. Но кто знает, кого какая ждет в жизни участь?

В тот же день после посещения сельского лекаря Семён пошёл вечером в церковь. Он сел сзади на скамеечку, стараясь остаться незаметным, и стал ждать начала службы. В церковном хоре пела их сестра Катерина, у которой был необыкновенный голос. Казак приходил сюда и раньше, но сегодня пришёл к Богу за успокоением.

Во время службы он задумался и вдруг словно провалился в небытие, уйдя от действительности. Запел церковный хор, выводя: «Господи, Иисусе», – и голос Кати, который выделялся в этом чудесном пении звонким колокольчиком, проникал прямо в душу.

Прошло некоторое время, припадки стали реже, однако всё равно продолжались. Семён продолжал жить обычной жизнью, делая в семье ту же работу, только к красавице невесте, с которой должен был этим летом обручиться, ездить перестал.

Где-то через месяц к ним приехал в дом брат его невесты – Алёнки – узнать, в чём дело. Превозмогая внутреннюю боль, Семён вышел к нему и сказал:
– Извини, я не в силах ни о чем рассказывать. Душа моя разрывается на части, передай ей, что я серьёзно заболел, что не буду портить ей жизнь. Я больше не появлюсь в вашем доме. Прощай.

Вымолвив всё это, он с трясущимися губами и головой, побрёл прочь. На него было страшно смотреть…

Тёмка (часть 3)

– Очнувшись от своих воспоминаний, Гошка с горечью и тоской в глазах оглядел их убогое убежище.

– Почему мы здесь? Зачем? – эти недетские мысли постоянно будоражили голову ребёнка. Мысли, на которые не мог дать ответа ни один взрослый.

Ему порой казалось, что всё это: нищенская жизнь, полуголодное существование, выспрашивание милостыни - что-то ненастоящее, эфемерное, будто он читает о ком-то другом какую-то страшную книжку, но проходило время, и это никуда не исчезало, продолжалось, и они с матерью тоже продолжали существовать в ином измерении, влача жалкую жизнь.

Так незаметно окончилась долгая-предолгая зима и наступил март, сразу отметившись жуткой метелью и лютым морозом.

Не собрав подаяния от верующих, Гошка с Анной Петровной вернулись с полуобмороженными ногами из церкви, и мальчик долго не мог уснуть, накрывшись вместо одеяла старым, изодранным в клочья половиком, найденным на помойке.

Он не заметил, как у его изголовья появился старик, возникший из «ниоткуда», поскольку дверь в их подвал была плотно закрыта изнутри на задвижку. Лунный свет просачивался вместе с вихрящимися снежинками сквозь щели, отражаясь от них мерцающим миражом.

Волосы у мальчика встали дыбом. Ничего не сказав, старик безмолвно постоял рядом с ним, а потом развернулся и пошёл по воздуху, пройдя сквозь стену.

Напуганный и растерянный Гошка долго ещё лежал, боясь пошевелиться, а когда всё-таки забылся тревожным сном и проснулся утром, то обнаружил, что мать его лежала не двигаясь на кровати, не в силах приподнять даже голову, а её посиневшие губы ежеминутно слабо повторяли:

– Боже, ежеси на небеси …

«Неужели, призрак старика был предвестником беды?» – мелькнуло в его сознании и, отбросив половик, он босыми ногами по ледяному полу побежал к матери, которая лежала в полузабытьи. Встав перед ней на колени, он прижался к ней головой, потом взял её руку в свои маленькие ладони, поцеловал её, прислонившись щекой и дрожащими губами прошептал:

– Мамочка, милая, родненькая моя, только не умирай. Пожалуйста, не умирай. Как я буду один?

Через некоторое время, он всё-таки взял себя в руки, нашёл в углу худое ведро, положил на дно старую фанерку, загородившую дырку, и вышел во двор. Он набрал в ведро снега. Затем, вернувшись, положил в талый снег ветошь, промочил её полностью, вынул, отжал и положил на горящий лоб матери.

– Теперь надо пройтись по помойкам, поискать еды и принести маме, – подумал мальчик.

Лучший друг мальчика – собака
Несколько минут спустя в своём дохлом зипуне он снова вышел на улицу, забыв про мороз и холод. Навстречу ему с радостным лаем бросился небольшой пуделёк Тёмка с куцым обгрызенным хвостом. Тёмка был покрыт грязной, давно потерявший цвет шерстью. Он жил где-то неподалеку, во дворе какой-то столовой, и часто прибегал к Гошке, когда тот выходил на улицу. Иногда мальчик делился со своим любимцем последней едой, когда чувствовал, что тот давно не ел и страшно голоден.

Вместе с кобельком Гошка обошёл все близлежащие помойки, опрокидывая их напрочь, но не находя в них ни грамма съестного. Незаметно они подошли к Тёмкиной столовой, и тот, отбежав в сторону, начал, быстро перебирая передними лапами, рыть снег. Откопав оттуда обглоданную кость, спрятанную на чёрный день, принёс её Гошке и отдал её ему в руки.

Гошка посмотрел на друга благодарными глазами и вернул кость назад: она ему была ни к чему, не годилась даже для заболевшей матери.


С Тёмкой они обошли ещё несколько помоек, когда мальчик вдруг почувствовал неприязненный взгляд в спину. Невольно обернувшись, он увидел сзади двух обросших мужчин с огромной щетиной, злыми колючими глазами, пронизывающими насквозь, и внешностью, похожей на уголовников.

Гошка ещё ничего не успел сообразить и понять, как был откинут резким ударом в сторону. Он только заметил верёвку, накинутую и тут же обвитую вокруг шеи Тёмки.

Собак и кошек ели, и мальчик понял, что ожидало его пса, который визжал так, что невозможно было слушать, и извивался что есть мочи в руках своих мучителей. Его глаза проникновенно смотрели на Гошку, моля о помощи.

Не думая ни секунды, мальчик поднялся с земли и кинулся на взрослых обидчиков. Он и не почувствовал, как получил удар финкой прямо под ложечку.

Падая, он лишь прошептал слабеющим голосом:

– Тёмка, я иду, я сейчас …


Гошка (часть 4)

Бом …м …мм, Бомм…м, Бом...ммм! - колокольный звон, словно пронизывал насквозь всё Гошкино существо, наполняя его чем-то тёплым, приятным, светлым. Вот только почему на колокол он смотрел не снизу-вверх, как обычно, а видел его прямо перед собой за стеклом?

Мальчик попал в больницу (Детская больница)
А внизу, над столом, «колдовали» какие-то люди: мужчина в белом халате с небольшой круглой залысиной на голове, прямо там, где темечко, и женщина, держащая в руке шприц. Её он не мог как следует рассмотреть - она стояла чуть сбоку от того, кто был в халате.

Они всё время наклонялись к мальчику, лежащему без сознания на столе. Через мгновение он забылся, уйдя снова в «небытие»…

"Где я?" – подумалось ему, когда он очнулся, забыв о своём недавнем состоянии.

С изумлением мальчик стал осматривать помещение, где оказался. Болезненно ныл живот, кружилась голова, но это всё не помешало ему осмотреться.

Помещение оказалось небольшой светлой комнатой, с белым потолком и двумя резными окнами (видно, раньше был чей-то особняк). В комнате стояло четыре кровати, на которых лежали люди: кто-то с перевязанной головой, кто-то с забинтованным животом, как у него, кто-то с поднятой вверх и подвязанной на каком-то жгуте ногой.

"Больница," – понял Гошка, перед тем, как вновь оказался в полузабытьи.

К ночи он опять пришёл в себя, с трудом поднялся с кровати (хотя она была невысокой) и, качаясь из стороны в сторону, точно пьяный, пошёл по коридору.

– Ой, куда ты, родной? – разохавшись, заволновалась старая медсестра, мирно дремавшая до этого после ночных уколов в своём кресле на посту.

– Я в туалет хочу, – отозвался мальчик. Услышав ответ, она показала ему на конец этажа, сказав, чтобы он свернул там за угол.

Утром пришёл доктор.

– Ну, как ты? – спросил врач.

– Ничего, – ответил Гошка. - Только вчера после туалета кровь на бинте выступила. Произнеся это, он показал на живот.

– Господи, о чём ты? Скажи слава Богу, что вообще не умер с таким ранением, – откликнулся врач. – Взрослые - и те не выживают в таких случаях!

Через некоторое время доктор опять спросил:

- А где твои родители? Наверное, с ума сходят, не зная где ты?

– Нет, не сходят. У меня только мать. Мы обитаем с ней в подвале, живём на то, что подадут у церкви или найдем на помойке. Тем и питаемся. Да она и в беспамятстве была, когда я уходил.

– Так ты что, почти беспризорник? – заключил врач.

Гошка в ответ, лишь пожал плечами:

– Да, вроде как, нет. Хотя… – он чуть задумался, – сам не знаю.

Спустя два месяца мальчика выписали из больницы. В тот день за ним приехал «гэбист». Здоровый, плечистый, с квадратным лицом и жёстким суровым взглядом, одетый в гимнастёрку с фуражкой на голове, окаймленной синей полосой.

– Как твоя фамилия? – спросил офицер Гошку громким железным голосом.

– Пахомов, –  ответил тот, оробев и почувствовав что-то неладное.

– Собирайся, отвезу тебя в детский дом. Считай, что в рубашке родился, некому тебя на Соловки сейчас отправлять.

– Как в детский дом? – поразился Гошка. – Я не могу, мне надо искать мамку. Она очень больна.

– Мамка твоя - чуждый элемент, – нахмурил брови в синей фуражке. – Она из семьи кулаков. И ты тоже - чуждый элемент. Сын кулака. Сам рассказывал соседу по палате, что у вас были лошади, коровы, которых у вас отобрали. Мы всё о тебе знаем. Так что собирайся, пока я добрый и не передумал. А то возьму и отвезу в тюрьму для малолеток.

Понурив голову, вжав её в плечи, мальчик пошёл вслед за офицером. Губы его дрожали.

Я не пойду воровать (часть 5)

Детский дом дохнул на Гошку смрадом чужеродного места и майским холодом, плохо обогреваемого здания. Судя по всему, в прошлом тут жили богатые люди, может, купцы, но сейчас это было угрюмое двухэтажное сооружение, да и лица ребят, снующих то там, то здесь, тоже не отличались особой приветливостью.

Гошка, растерянный и немного подавленный, несмело вошёл во флигель заведующего, стоявшего чуть в отдалении.

– Новенький пожаловал, – по-дружески улыбнулся директор, с круглым благодушным лицом и волосами, зачесанными набок. На вид ему было лет сорок, не больше.


– Ну, давай будем знакомиться, – продолжил он также добродушно. – Меня зовут Василий Петрович. А тебя как звать-величать?


– Егор Пахомов, – по-взрослому представился Гошка.


– Егорка, значит. Ну, что же, добре. Иди в пятую палату, на втором этаже. Там как раз комната на двоих. На первом этаже у нас большие ребята живут.

Соседом Гошки оказался двенадцатилетний подросток с каменным лицом, который мрачно отрекомендовался: «Паша». Парень был не только старше на три года (Гошке только-только исполнилось девять), но и выше сантиметров на пять. Рослый и долговязый, он совсем не понравился Гошке. И действительно, в тот же день у них произошла стычка.

Дело было под вечер, когда Гошка снял свою грязную рубашку, оставшись в одних трусах. Пашка подошёл к нему и со словами «Отдай мне!» попытлася сдёрнуть с него крестик на цепочке. Который раз уже за этот длинный-предлинный день Гошка ощутил себя не маленьким. Сжав, что есть силы свой небольшой кулачок и вобрав в него всю накопившуюся за последние два месяца горечь и злость, он ударил парня резаным ударом сверху вниз. Этого Гошка не ожидал сам от себя, но Пашка как подкошенный рухнул на пол, а поднявшись, больше не подходил.

Жизнь в детском доме

Жизнь в детском доме потекла своим чередом. Наутро ребятам давали картошину с небольшим кусочком чёрного хлеба, в обед – миску похлёбки непонятного происхождения, а вечером в железной кружке какой-то настой, как потом Гошка выяснил, приготовленный на коре дуба.

Это полуголодное существование считалось царским. Днём ребята работали: кто сапожничал, кто шил одежду, а кто-то работал на токарном станке. Таких, правда, было совсем немного.

Один раз Гошка заметил, что его сосед прячет что-то в тумбочку, озираясь по сторонам. Когда тот вышел, мальчик осмотрел спрятанное. Это оказалась какая-то одежда, явно где-то сворованная. Затем эта одежда также странно пропала, а у Павла появились деньги.
Как-то в детский дом приехала комиссия и стала ходить по комнатам, проверяя, как дети живут, заглядывая в том числе в тумбочки. И тогда в кровати Гошки под матрацем обнаружили рубашку на взрослого человека. Вечером его вызвал к себе заведующий.

– Чьё это? – спросил он строго. – Ты что, воруешь?

– Нет, – ответил Гошка, – это не моё, мне подбросили. Больше ничего мальчик говорить не стал.


Василий Петрович отпустил мальчика, только на следующий день к нему зашёл один из взрослых уже ребят, живших внизу на первом этаже, и позвал к ним.

Гошку напоили настоящим крепким чаем и дали бутерброд с колбасой. Когда он все съел, к нему подошёл старший из них и сказал:

– Есть одно заведение недалеко, хлебное место. Сегодня вечером мы пойдем туда, «обчистим» его, ты только на «стрёмя» постоишь.

– Я не пойду воровать, – покачал головой Гошка из стороны в сторону.

Услышав отказ, большие ребята стали избивать его, сначала кулаками по печени, почкам, потом, когда он упал, ногами. Весь в крови он поднялся и вновь повторил:

– Я не пойду воровать.

Окровавленного, еле держащегося на ногах, его отпустили, предупредив, что если он сболтнёт кому-что лишнее, его ждёт «перо» в бок.

Поздно вечером Гошка случайно сверху увидел, как вернувшиеся «с дела» ребята, занесли всё принесенное во флигель Василия Петровича.

Тот тоже заметил мальчика, но отвернулся в сторону, будто не видел его, а утром пригласил к себе.

– Видишь ли, Егор, жизнь так устроена, что одни в ней «прозябают», влача жалкое существование, а другие повелевают и живут, – сказал он. – Ты мне пришёлся по душе, не знаю почему. Поэтому я тебе дал шанс. Но ты сам сделал выбор. Так что иди и ешь свою баланду. До конца дней, что будешь находиться здесь, будешь радоваться ей.