Девятихвостое

«…Взгляд, столь выразительный, несомненно, стоит взять у этой девушки, в сиреневом пальто. Несомненно ли? Может, все-таки, у вот этой барышни, в синей куртке, читающей… Так, что это у нас? «Конфуций. Суждения и беседы». А что за книга в руках у девушки в сиреневом пальто? «Краткий курс квантовой физики и стриптиза» Так-с… Такой взгляд, полный мудрости и легкости, точно у занятой важными делами кошки, проявляющийся от чтения Конфуция или квантовой физики и стриптиза? Конечно же, мой выбор за Сиреневой Барыней.

Далее, волосы и сама прическа – у лучезарной шатенки в желтом, читающей книгу в бордовом переплете. До чего же здесь много девушек, читающих книги. Отрадно, отрадно. Так, а скулы – той, что стоит по левую руку от меня…» - передо мной вырисовывался образ среднестатистической женщины вагона метро, в котором я направлялся до «Невского проспекта», чтобы перейти на «Гостиный двор», оттуда - до «Маяковской», чтобы перейти на «Площадь восстания» и пройти пешочком до рабочего места, стараясь не опоздать.

Откровенно говоря, вряд ли можно говорить, что я создавал образ «среднестатистической» женщины вагона, ибо, на деле, я просто дублировал понравившиеся черты той или иной женщины – будь то нечто из физиологии, одежды или и вовсе некоей ауры, а может, и некая мелочь, но очаровывающая – будь то ленивое моргание или изящное пролистывание страниц в смартфоне. Постепенно, точно Чеширский Кот, поэтапно появляющийся в пустоте, собирался и образ женщины. Впрочем, и «среднестатистических» мужчин я создавал перед собой, но, смотреть на девушек, как вы понимаете, намного, намно-о-ого приятнее – тут и говорить не о чем. А я, так как не припоминаю приступов мазохизма, не склонен между отвратительным и прекрасным выбирать отвратительное или то, что отвратительнее.

Поначалу, когда-то давно, я собирал образ «среднестатистического» человека вагона метро, но, незаметно для себя, вскоре стал разделять мужчин и женщин. То ли оттого, что так намного проще, - поди ж, выбери, какого пола будет «среднестатистический человек» вагона, - то ли, по какой-то иной причине, а то и причинам.

Как долго у меня это привычка? Когда это началось? Задавая себе этот вопрос, я порой надеюсь, - впрочем, не очень-то рьяно, ибо это бессмысленно, - что мне придется долго вспоминать, с чего все началось, где же истоки. Но, я не могу по-настоящему вспомнить об этом, ибо я об этом никогда не забываю – скажем, разве можно по-настоящему искать шкаф, стоящий перед тобой на расстоянии нескольких шагов, не перекрытый ничем и никем, стоящий в освещенной комнате, да еще при условии, что у тебя все прекрасно со зрением?

В перерыве на обед, я, быстро съев взятые из дома мясной салат и бутерброд с сыром, откидываюсь на спинке кресла, впадая в полудрему, сам того не желая, но и не сопротивляясь, переношусь на несколько лет назад, во времена, пока я еще был студентом.

Тяжелое было времечко. Заболел дедушка, у меня вот-вот начиналась сессия, а по количеству «хвостов» я мог вполне конкурировать с легендарным Китсунэ – девятихвостым лисом. Правда, мои  хвосты, в отличие от его не были равновеликими, но они, тем не менее, кое в чем были схожы – все они вели к исполинской Заднице. Не уверен, что та эфемерная, но становящаяся все реальнее, Задница, все крепче отдававшая военкоматовским зловонием, была хоть сколько-нибудь пушистой.

Декан факультета – невысокого росточка рыжеусый худощавый мужичок, похожий на гибрид советского милиционера и гнома-горняка – славился своим весьма странным, зачастую, скверным и гнусноватым характером. Подхватить простуду, получить больничный на неделю и, попросив отсрочить сессию на ту же самую неделю – нет проблем. Дедушка при смерти – шиш тебе, а не отсрочка. «Тоже мне, уважительная причина».

Был выбор: поехать к дедушке, плюнув на все или остаться в городе, закрывать хвосты, спрыгнуть с копчика Девятихвоста, сдавать сессию. Я безумно сильно хотел увидеть деда - высоченного матерого тракториста с огромными пальцами и ручищами, точно парой лопат для разгребания снега, очаровательного, мужественного и безмерно доброго человека, что читал нам с братом на ночь вместо сказок истории про индейцев, пиратов и разных прочих троллей и леших с богатырями. Человека, учившего нас с братом водить трактор. Боже мой, какой то был восторг – включить девятую скорость – что на две больше, чем в болидах «Формулы-1», - опрокинувшись всем весом на рукоять переключения передач, обеими ногами надавить на педалищу газа, разогнаться до безумных 35 километров в час (что несколько меньше, чем у тех же болидов) и гнать по кочкам, кратерам-колдобинам, ямам и ямищам, подпрыгивая на каждой из них и обстукивать  головешкой потолок и боковые стекла кабины. Непередаваемое и сложно описуемое ощущение -  все равно, что попытаться описать, каково это, съесть мандарин сразу после того, как почистил зубы.

Мама, друзья, товарищи – уговаривали остаться. До-о-олго уговаривали. Согласился я лишь после звонка бабушки. «Что ж, лишь бы только с дедом все было в порядке» - думал я, перекрывая переживания зубрежкой теорем, решением заданий, подготовкой рефератов и курсовых, все равно что водкой без закуски и запивания. Даже своеобразное похмелье от всего этого – и то было.


Перед самой сессией я бросил работу, чтобы сконцентрироваться на учебе. Денег накопилось не так уж много, но их должно было хватить с лихвой до последнего экзамена, плюс, я протянул бы еще неделю, на тот случай, если случится пересдача, а думать о том, чтобы пересдач было несколько, я и не смел – все могло закончиться и отчислением, за которым бы последовала «юность в сапогах» и, что меня пугало куда сильнее, как бы странно это не звучало – квест с обходным листом раньше срока, а после службы (так как я был уверен, что диплом получить нужно обязательно) – снова подача заявления, бегание по кабинетам, в котором бы переплелись и Кафка, и Данте, и Зощенко, и живые выступления Джи-Джи Аллина.

Курсовые, рефераты, задачи, лабораторные – все нужно было сдавать в печатном виде. С ума сойти, сколько уходило бумаги на все это, особенно, если учесть, что большинство преподавателей считали неприемлемым принимать выполненные задания с первого раза – не имело значения, правильно они были выполнены или нет. Казалось, можно сдать курсовую, сделанную строго по правилам, вплоть до последней запятой или сдать кучу листов с нарисованными злыми шмелями в сапожках и шляпах, или исполненными в древнеегипетском стиле рисунки, изображающие совокупление выдры с рулоном обоев – результат был бы один: «вот тут, тут и тут переделай: формулу поставь на два микрона левее, а ботинки на шмелях сделай со шнуровкой».

Говорят, беда не приходит одна. Не поспоришь. Но, одно дело, когда беды приходят пожилой парой, опрокинув авоську с незакрытой бутылкой молока на ноги, и совсем иное, когда беда является в виде батальона, в виде китайской, мать ее, династии. В день вылета мамы у меня сгорел жесткий диск – хорошо, что все самое важное я сохранял на флэшку. Блок питания, этот кубический Карлсон, живущий не на крыше Стокгольма, а в параллепипеде компьютера, на северо-западе Питера, тоже испустил дух. После, пришлось нести кошку к ветеринару – бедолаге второй день становилось все хуже и хуже – как оказалось, она, по моему недоглядению и собственному неуемному любопытству, решила отведать вредную для своего кошачьего здоровья травинку. Осмотр, капли, витамины – все это обошлось дороже жесткого диска и блока питания вместе взятых. В голове – или усевшись на плече? – невольно появился из ниоткуда уменьшенный Буковски с бутылкой вина, присел, отхлебнул из горла и, чуть заплетающимся языком, сказал: «И это все, на что способно это дерьмо собачье?! А?!». «Нет, не все» - прошипела в ответ голосом, точно перетираемыми в мешке осколками стекла, «китайская батальонная династия».

Мне заболел зуб, который я, погодя день, в надежде, что все пройдет, в итоге пошел удалять в ближайшую недорогую клинику. Заработанные к началу сессии деньги таяли, растворялись, разбегались, переезжали, разменивались на более мелких сородичей.

Боже мой, как же мне хотелось спать все эти дни. Да и мог ли я честно самому себе назвать все это время «днями», когда грань между ними не то, чтобы стирается, скорее, она пляшет маслянисто-дымчатой субстанцией, перекатывающейся наношестеренками по полумесяцам лиловых мешков под глазами.

«И сие есть все, на что вы способны, шельма профурсеточная?» - сказал, усевшись на правом плече небольшой человечек, одетый во фрак, с немножко покосившимся цилиндром на голове. Я хлопнул головой себе о плечо. Протер ладонью правое ухо, посмотрел на плечо, ожидая увидеть кровавую кляксу – но нет, там не было ничего и никого.

Посреди всех этих круговертей, «плясок с бубном», спешки, попыток сосредоточиться и абстрагироваться от происходившего и происходящего, в дополнение ко всему сломался принтер. Посчитав, сколько будет стоить распечатка в даже не самой дорогой конторе, стало ясно, что много дешевле будет купить новый принтер.

Через пару часов на письменном столе вместо сгинувшего в небытие «Хьюлетт-Паккарда» стоял скромный «Кэнон», краска для картриджей и упаковка инсулиновых шприцов (тратиться еще и на заправку, а тем более на покупку нового картриджа я уже побаивался), три запечатанных пачки листов, и одна – почти полная.

Денег оставалось немного. Я понимал, что разумно будет экономить, по-настоящему. Тратиться на энергетики – долгий сон был роскошью – я не мог и заменял их настойкой женьшеня. Я не могу сказать, спал ли я эти час-два в день, или просто нырял длинной черной анакондой вниз, сквозь диван, паркет, асфальт, грунт, возвращаясь обратно – в тело с зудящим «подкожием» лба, пересохшими губами, ссутулившимся нутром.

Мама звонила раз в день, сообщая о самочувствии деда. «Все хорошо, не волнуйся» - все повторяла она. Какое-то старательное, точно наигранное, натянутое спокойствие в ее голосе меня не то, чтобы тревожило – я был не в силах ни радоваться, ни бояться, ни злиться, ибо, для этого нужны излишки сил, как физических, так и моральных. Лишь в грудине метался тревожный сверчок, кувыркаясь на месте, дергая крылышками и лапками. Было бы время для сна и поменьше проблем – голову бы проедали и жалили бы полчища муравьев и пчел, метающих незакрытые банки с кислотами.

Зачеты, чертежи, «штрафные» задачи и курсовые я в итоге смог сдать, не сразу, не все в срок, но, к счастью, этого хватало, чтобы меня допустили до первого экзамена – разрешалось иметь один «хвост» к первым двум экзаменам. Приятно, скажу я вам, когда мифический огнедышащий лис во девять хвостов, размером с кита, становится милым лисенком, чуть крупнее кролика.

Высшую математику и физику – первые и самые сложные для меня дисциплины в том семестре, - я, на удивление для себя же, крайне успешно сдал. Оставались инженерная геология, английский язык и социология. За них я не беспокоился, с моими-то склонными к гуманитарным наукам мозгами, плюс, интересом к геологии. Я даже мог себе позволить поспать подольше, почувствовать грань между днями. Один чертежик, поправить помарки, поменять пунктирные линии на сплошные в некоторых местах, исправить буквы на «гостовские», сделать выдру чуть изящнее, да на рулон обоев с розочками - и все.

Голова от более-менее полноценного сна понемногу стала точно бы оттаивать после переохлаждения. Я ставил будильник так, чтобы проснуться часов через пять, уж я-то, по своему опыту, знал, что не стоит по возможности после страшнейшего недосыпа спать сутки. Корректнее подобное следовало бы сравнивать с выпиванием двухлитровки воды после изнурительного кросса под палящим солнцем, но я же вспоминал про себя одну из глав «Голода» Гамсуна, где главный герой, после многих дней голодания, съедает огромный кусок мяса и его вскоре выворачивает наизнанку.

«С дедушкой все хорошо» - продолжала повторять каждый день мама.

В «период отсыпания» я еще несколько дней находился в состоянии, схожим с первыми минутами пробуждения, растянувшимися на часы – словно беззвучный, но осязаемый звон пронизывал голову; будто бы «материальный шум», что я нередко чувствовал несколько лет тому назад, когда мне казалось, что на груди у меня свернулась кошка (хотя, появилась она у меня всего пару лет тому назад), растянулся в продолговатую аморфную ракету, торчащую на расстоянии пары ладоней из каждого виска. В груди же место сверчка заняли в лучшем случае вялые гусеницы, вопреки всему, скорее готовые превратиться не в бабочек, а во что-то с колкой шерстью, грубыми когтями и редкими, но острыми и гнилыми зубами.

Днем, возвращаясь домой после получения последнего зачета, я зашел по пути в магазин и взял, страшно подумать, два куриных бедра. Мне надоели макароны с дешевой псевдотушенкой, «дошираки». Я не хотел ни у кого просить материальной помощи. И не просил.
Господи, как же сладостно было предвкушение того, что я поем нормального мяса, смогу дать его же кошке, а кости, кости непременно отдам дворовым собакам.

Перейдя за порог, я не стал даже переодеваться в домашнюю одежду, а лишь, сняв сапоги, направился прямиком на кухню, положил на стул сумку, тубус с принятым чертежом и куртку.

Конфорка накалилась. Я уложил увесистые и мясистые бедра «инь-янем» на сковороде, с раскаленным золотистым подсолнечным маслом. Предвкушение! Сладостное предвкушение, господа, дамы, окна, кафель, лампы, стол, конфорка, масло, рама окна!

Прикидывая, сколько следует обжаривать каждую из сторон бедер, я поглядывал на часы, после, решил считать про себя, сладостно-томительно мучая себя. Фейерверки капель масла – пороха подсолнухов, громыхающее многоголосье золотистой субстанции! Пора, пора переворачивать.

Когда я попытался перевернуть каждое бедро, так, чтобы торчащие кости смотрели в противоположные стороны, выяснилось (хотя, это и было очевидно), что таким образом они не помещаются на сковороде. Тогда, я сложил их «значком Ситроена», направляя его, то в одну, то в другую сторону, чтобы бедра обжарились равномерно. В конце, я попытался вновь, как и в самом начале, сложить их «инь-янем», но они не поддались. Вернее, они лежали в таком положении секунду, а после, вновь сложились «двойной галкой Ситроена», точно бы к одной из ножек, на изгибе, была прикреплена невидимая пружина, другим концом встроенная в дальнюю от изгиба часть сковороды. Я попробовал еще несколько раз сложить бедра «инь-янем», но, без толку – они были решительно против того, чтобы занять свое изначальное положение на сковороде. Все бы ничего, но, когда я, плюнув на все, решил выложить их на тарелку, куриные бедра - точно золотистые галифе на костях, встали вертикально, спрыгнули со сковороды и, будто ноги одного тела, пробежав по стене и, перепрыгнув холодильник, нырнули прямиком в открытую форточку.

Я подбежал к окну, открыл полностью его часть под форточкой, высунулся, стараясь разглядеть, куда убежали бедра. Лишь краешек обжаренной кожицы мелькнул внизу, под еще выключенным фонарем около арки.

Я сел на пол, под окном, прислонившись к стене, согнув колени. Довольно громко выругался, посетовав в пустоту о том, что мне опять придется жрать дешевейшие макароны, а кошке – все тот же сухой корм и средненького качества влажный, немногим лучше «Вискаса». Уверен, мясо ей хотелось не меньше моего. «Надо было сначала дать котейке кусочек сырого мяса, а не ждать, когда оно будет готово изнутри. Да и вообще, следовало его тушить» - из меня точно выполз выдох досады, промеж створок из вздувшихся вен на висках.

В дверь раздался звонок. Посмотрев в глазок, я не увидел никого, лишь глухое и частое топанье исчезало не то в глубине, не то в высоте парадной. Когда я открывал дверь, она уперлась во что-то, лежащее под ней. Подтолкнув с силой дверь вперед и выйдя на лестничную клетку, я обнаружил большой пакет. Раскрыв его, я увидел внутри картофель, фрукты, несколько пакетиков кошачьего корма премиум-класса, пакет сока, упаковку сарделек, бутылку пива и пачку конфет. Все было подернуто маслянистыми штришками. «Спасибо» - сказал я в направлении окна, между лестницами, выходящего на трамвайные пути, стоянку машин и парк.

Когда я зашел с пакетом на кухню, я то ли ослаб, то ли пакет внезапно утяжелился, но меня потянуло верхней частью туловища вниз, и я чуть не уперся лбом в стык стены и плиты, а животом – в сковороду с раскаленным маслом и почти что прожарившимися бедрами. Поглядев по сторонам, я, увы, не обнаружил никакого пакета, полного яств. Лишь кошка недоуменно наблюдала за мной, медленно расхаживая по верху холодильника, между металлической коробкой из-под датского печенья, небольшой плетеной корзинкой, полной кучи мелочей от ароматических палочек до шайбочек с бальзамом «Звездочка», и небольшим желтым тканевым цветком.

Посмотрел на часы – прошла всего минута с небольшим, как я уснул. «Пускай тушится», - сказал я кошке, позевывавшей и умывающей передние лапки, налив на сковороду полстакана воды из чайника.

Не помню, сколько дней у меня в голове часто – слишком часто – играла песня, услышанная мною недалеко от фонтанов близ «Василеостровской». Группа из нескольких юношей и барышни, пели попеременно:

«Кто-то в поле пал -
Кто, монахи?
Бог – велик и мал
Аллилуйя!
Смерть – и друг и враг
О, монахи
Бог – и свет, и мрак
Аллилуйя!
Смерть – кондуктор могил
О, монахи
Бог - свиреп и мил
Аллилуйя!
Рухнут жижа и твердь
О, монахи
Но не рухнут Бог и смерть
Аллилуйя!»

Вбив текст в поиск «Гугла» я узнал, что это – отрывок из пьесы Хармса «Гвидон».

В голове – только ли в ней? – звучала не целиком вся песня, строго от начала и до конца, нет, чаще всплывали строки из нее, иногда спутываясь. Особенно это донимало (на то, чтоб это нервировало, сил у меня было все еще маловато) в период подготовки к оставшимся экзаменам – совсем как сейчас, когда я, поев курицы и покормив ею кошку, засел за конспекты и учебники, покосившимися многоэтажками разложенные на площадке стола, освещенные белой лампой. «Монахи» проходили между строками учебников и конспектов, буквами и звуками, шагала внутренним голосом, сквозь повторения выученного материала.

«…severe – суровый, indirect – косвенная, facility – оборудование…»

Кто-то в поле пал

«Гранулометрический – степень дисперсности породы, выраженная процентным соотношением частиц разного размера (для песчано-глинистых пород)».

Кто, монахи?

«…Огюст Конт – ученик Сен-Симона, …, сделал вывод, что науки, изучающей, как меняется общество [на тот момент] не существовало…»

Бог – велик и мал

«…minerals have been examined – минералы проверены»

Аллилуйя!

«…4-хслойные – хлорит (утяжелитель буровых растворов)».

Смерть – кондуктор могил

«Круговорот форм: аристократия, тимократия, олигархия, демократия, тирания, монархия и снова по кругу…»

Бог - свиреп и мил

«Мера водопроницаемости – коэффициент фильтрации. Коэффициент фильтрации установлен Дарси в…»

Смерть – кондуктор могил

«to» не ставится после «shall»

Аллилуйя!

«Деда, деда, деда! Пролети мимо кондуктора, не садись в этот троллейбус, спрыгни, вломи водителю…» - закричал я про себя.

Бог – аллилуйя могил

 «Усталость – явление, когда при длительной знакопеременной нагрузке разрушение материала происходит при напряжении с предельной текучестью»

«Стоп-стоп-стоп! Я уже это сдавал, сразу перед геологией», - пролетела в моей голове тонким ярко-желтым лучом мысль, сквозь разномастные клубки, пронзительно воющие шестерни,  и пирамиду ящичков и закладок. «Пора отдохнуть. Спать? Спать-ть-ть-ть-ь…»

Я сдал оставшийся зачет и два экзамена. Я находился в той стадии измотанности и усталости, когда тебе то кажется, что ты – то абсолютно пуст, то, ты видишь себя сосудом, в котором жужжит и вибрирует что-то, по форме крайне близкое к твоему телу, только чуточку меньше. А после, кажется, что стенки сосуда обваливаются и ты – кривой столб воды, по неведомой причине не разливающийся в стороны, лишь изредка расплескивающийся там и сям.

Когда стали известны оценки последнего экзамена (английский и инженерная геология – «четверки», социология – «пять»), я с несколькими товарищами решили попить пива на скамеечке, на площадке, усеянной по периметру деревьями, в стороне от автобусной остановки, через дорогу от памятника Ильича. Так как я, опасаясь подлянок судьбы, экономил все сильнее (стараясь всячески сделать так, чтобы это не коснулось кошки), у меня осталось денег в избытке, чтоб, не переживая, купить себе штук девять бутылок пива, а то и всю дюжину.

После четвертой бутылки пива друзьям потребовалось срочно ехать в общежитие, я же хотел еще посидеть на скамейке, а после – поехать домой и, рухнув на заправленную кровать, нырнуть в пучины царства Орфея, потому, мы попрощались.
После пятой бутылки меня начало разносить – голова перекашивалась то влево, то вправо, веки двигались с трудом и точно волнообразно. Когда мне уже начало мерещиться, что Ильич слез с постамента и направился быстрым шагом к остановке, поглядывая через плечо на подъезжающий к остановке автобус и, не желая его упускать, лихо перепрыгивал через сгустки звуковых волн разной высоты, накатывающих на него, скользящих то по тротуару, то по зебре-ковру. Вот, автобус подъехал, Ильич, уже почти запрыгнул в закрывающиеся двери, как его подхватила волна, возникшая прямо под его пятами, и унесла обратно на постамент, где он, застыв, продолжил величаво стоять, стоя спиной к зданию администрации.

«…и остается мне вовек
загадка из загадок.
Неужто, не желаешь расцвести,
чтобы придти в упадок?»

Я полностью очнулся, полный мимолетной бодрости и ясности ума. За секунду осознал, что ненадолго я отключился - несколько секунд максимум, ибо, женщина в красном пальто, переходившая дорогу, переместилась с края перехода до его середины. Звуковые волны, скосившие-таки Ильича и бросившие обратно на постамент были созданы голосом, читавшим некое стихотворение, где-то совсем близко от меня.

-У Вас прикурить не найдется? – раздался слева голос, тот самый.

Повернувшись, я увидел перед собой высокого крепкого мужчину лет сорока, в толстовке The Cure.

Когда я передал ему зажигалку из кармана куртки, я замер. Внезапно я испытал единовременно робость, эйфорию, стыд, смятение, тихую и чистейшую радость. Словно бы каждое из чувств было пальцами, аккуратно схватившими нечто, размером с ластик, внутри меня.

Мужчина взял зажигалку, прикурил сигарету. Глубоко затянулся, мечтательно глядя сквозь легко покачиваемые ветром густые макушки деревьев.

— Эх-х-х… - он выдохнул клубы дыма, — Если бы я дождался ее – встретил бы бесконечность. Знаете, почему? – обратился он ко мне. Не успел я помотать головой в стороны, как он продолжил, — Как же, неужто ты не знаешь историю Хатико? Как это, причем? – ответил он на незаданный вопрос, — «Хатико» происходит от «хати» - «восемь». Ну, ити, ни, сан, йон, го, року, сити, хати, кюю, дзюю. Я до десяти считать умею еще на 14 языках. Могу на словацком, например или филиппинском. Могу комбинировать. Просто так. Уан, цвай, трес, фирэ, виис, сей, сьё, аштони, кау, дес, йеден, бон, каахдексан, ба… - мужчина достал из кармана телефон, посмотрел внимательно на него, положил обратно и, попрощавшись и кивнув мне, пошел в сторону автобусной остановки.

«Я видел Бога» - сказал я себе, или сказал кто-то, точно так же сидящий на скамейке, но внутри меня. У того мужчины были руки моего брата – крепкие, угловатые, с ямищами у больших пальцев, глаза матери – прозрачно-серые, но не ясные; скулы и нос отца; некичливая стать бабушки и ее манера смотреть на мир спокойно-удивленно; голос деда – живой, чуть звенящий, мудрый; широкий лоб и прическа с пробором по правому глазу, как у дяди – тот, кто сидел на скамейке внутри меня, показал мне портрет только что ушедшего к остановке «считателя до десяти», дабы я смог осознать случившееся.

 «Как дед?!» – точно вспыхнувшая лужа бензина, во мне клокотал страх, в том числе и от осознания того, что мы с мамой не связывались уже пару дней. Попытавшись позвонить, мне ответил голос девушки, возвестивший о недостаточном балансе для совершения звонков. Я направился к остановке автобусов, сел в маршрутку и, выйдя из нее, по пути к метро зашел в магазин с автоматом для пополнения счета и положил сотню, чтоб хватило на несколько минут разговора. Как назло, деньги не пришли на счет сразу. Не пришли они и когда я вышел через десяток остановок из ближайшей станции метро от своего дома. Пришли они лишь когда я переступил порог квартиры.

«С дедом все в порядке, не волнуйся», - сказала мама, после нескольких гудков, ввергавших меня в оцепенение и вызвавших между ключицей и пупком живую гряду горных хребтов, клокочущих, лихорадочных, омываемых шипячей холодной слизью на верхах и кипятком – у подножий. Хотя новость была, казалось бы, радостной, мне все равно было тревожно – что-то в голосе мамы было не так, при «не волнуйся», за которым, судя по интонации, должно было следовать продолжение, ее голос почти незаметно дрогнул, еле-еле, но мне в то мгновение представилась торсирующая пуля, наткнувшаяся на травинку и отклонившаяся в сторону – о таких пулях мне много раз рассказывал отец, рассказывая о временах военной службы. «Что-то случилось?!» - спросил я несколько раз, упираясь в тихое, но тяжелое дыхание по ту сторону микрофона.

«Д-да…» - сказала мама.

Выяснилось, что вчера вечером внезапно умерла моя двоюродная бабушка, которая была для меня одним из ближайших духовно родственников. Она работала бухгалтером в психбольнице в одном из небольших городков, на западе Литвы. Она была (никогда еще прошедшее время не было так болезненно) женщиной с тяжелой судьбой, никогда не показывавшая и толики уныния – лишь неувядающий живой оптимизм, которым я восхищался.

Я осунулся и не заметил того, что сел на пол в коридоре, почти что напротив зеркала, и просидел так до самого позднего вечера, испытывая смесь невыносимой легкости и сносной тяжести, ощущения, что ты сложен из пенопласта и гранита – того, что при всем различии объединяет одно – хрупкость. Давящее чувство, замыкающееся – не то, оттого, что оно проходит по кругу – по крайней мере, им бы оно было на плоскости, сохранив его главную особенность, - не то, оттого, что оно не могло двинуться с места, ступить хотя бы шаг.

Не стало той, чье имя переводилось не иначе, как «жизнь».