Политики Главы I-IV

                М. Антипов











                Политики
                Грустная история в жанре былина.






Все названия, имена и события вымышлены.
Любые совпадения случайны.
Претензии не уместны.


Мы все, как один готовы свершить революцию,
 но власть нам не разрешает.
Неизвестный российский оппозиционер XXI века.


Пролог

Июль 2010 год. Саратов – типичный провинциальный русский город. Его основали, как охранную крепость в 1590 году, при не самом блестящем царе Фёдоре, о котором большинство из нас знает только то, что он был сыном Ивана Грозного и стал последним царём из рода Рюрика. По преданию, некогда, давным-давно, на этом месте стоял золотоордынский город Увек, разрушенный до основания армией легендарного Тамерлана, и к концу шестнадцатого века, здесь, на островах волжского разлива, хозяйничали разве что, речные пираты, да иногда проносились по степи орды полудиких кочевников.
Предназначение в качестве крепости, вызывает сомнение, хотя бы потому, что обычно оборонительные сооружения строят на возвышенностях, Саратов же зажат между двумя большими холмами, которые местные жители называют горами. Та, что повыше именуется «Соколовой», и именно ей город, по мнению историков, обязан своим названием, которое переводится с тюркского языка, как жёлтая гора. Правда, относительно недавно, кому-то из краеведов, пришла мысль поднять голову, и он обнаружил, что она ни какая не жёлтая. Так давние споры восстали из пепла, закипев с новой силой.
Говоря по правде, никаких гор и холмов в Саратове, вообще нет – это просто склоны огромного оврага. Да, да – бо;льшая часть города лежит в овраге, и этим власти издревле объясняют обилие грязи. Вдобавок, верх, по левому склону – на Соколовую гору, уходит частный сектор, превращающий центр города в деревню. Ещё во времена Советского Союза встал вопрос: что с ним делать – снести или облагородить? За это время уже успели снести сам Советский союз, а частный сектор как стоял, так и стоит, раздражая не проживающих в нём горожан.
На самой вершине горы находится мемориал – «Парк победы». Он состоит из расположенного под открытым небом музеем военной техники; и установленным в 1982 году, сорокаметровым памятником «Журавли». Этот монумент посвящён, погибшим в годы Великой отечественной войны солдатам, и представляет собой сформированную из трёх пилонов колонну, с пересекающей её стаей журавлей. Некоторые, не особо патриотичные граждане утверждают: композиция выглядит так, как будто журавли пытаются сорваться на волю – в небо, а жестокая колонна прочно удерживает их на привязи. Там же, на вершине, находятся аэропорт и смотровая площадка позволяющая взглянуть на город с высоты птичьего полёта.
Другой холм немного поменьше, и не имеет общераспространённого названия. Зато, он покрыт обширным, по крайней мере, для степных регионов, простирающимся за пределы города лесопарком – «Кумысная поляна».
Война Саратов обошла стороной, в отличие от Волгограда, расположенного в четырёхстах километрах вниз по течению Волги. Немцы летали бомбить только нефтеперерабатывающий завод «Крекинг», но, к счастью, у них ничего не вышло, и завод работает до сих пор.
Нетронутый боевыми действиями, город сохранил старую мещанскую архитектуру, и это хорошо, но плохо другое: архитектура обветшала и иногда не понятно где ты находишься: в областном центре или сельском захолустье.
Что касается демографии, здесь дела не очень: в 2010 году в городе проживало порядка 830 тысяч жителей, а чуть позже, согласно исследованиям ООН, он вошёл в шестёрку городов мира, с самым быстро убывающим населением, а в России и вовсе оказался на первом месте.
В начале двадцатого века, дела обстояли совсем по-другому: Саратов являлся самым большим городом Поволжья, и одним из крупнейших производителей зерна и муки. На его территории открыли второй в Российской империи цирк, и вовсю действовал один из старейших университетов страны.
С тех пор утекло немало воды: одна власть сменяла другую, люди рождались и умирали, он разрастался, поглощая пригород, но оставался, по сути, таким же, каким был во времена Радищева и Чернышевского.
Саратовская набережная – одна из главных достопримечательностей города. Её строительство завершили в 1962 году, и неудивительно, что название ей дали в честь самых популярных людей того времени – космонавтов.  Когда-то это был крутой и грязный спуск к воде, куда причаливали грузовые корабли. Как в любой портовой зоне там было многолюдно, и процветал криминал, за что местные жители, в шутку, прозвали это место «миллионной улицей». Со временем, по мере разрастания города, грузовые суда убрали, оставив только пассажирский причал, это и определило окончательное решение прибрежного вопроса.
В первую очередь, ещё при отце народов, на самом верху, выстроили ряд пятиэтажных домов в стиле Сталинского ампира. Они разительно отличаются оттого, что принято называть «Сталинками», и их роднят, разве только, потолки одинаковой высоты. Хоть эти дома строили в пролетарской стране, но назвать их пролетарскими просто не повернётся язык и у сумасшедшего. Архитекторы наделили их элегантными балконами с массивными, похожими на кегли опорами перил. Фасады декорированы тоннами гипсовой лепнины, а по периметру крыш, гирляндами тянуться снопы увесистых колосьев, с геральдическими дисками, на которых вместо изображений античных Богов, красуются большие пятиконечные звёзды. В наши дни, вся эта роскошь, в целях безопасности обтянута сеткой: всё-таки лепнина – не мрамор…
При отделке, в фасадную штукатурку добавлялась какая-то стеклянная крошка; и когда на неё падают лучи яркого солнца, дома сверкают, словно вторя речной ряби. Несмотря на хрущёвскую эпоху, во всём облике ансамбля чувствуется стиль и порядок «хозяина». В том мире было всё взаимосвязано, всё жило по одним правилам и служило одному делу, не только люди, реки, но даже камни. Единственно, что немного смущает, – затесавшаяся среди этой полуантичной роскоши, пятнадцатиэтажная гостиница – творение позднесоветской эпохи, в стиле стран третьего мира.
 На следующем ярусе набережной, к которому спускаются мощные лестницы, с похожими на фортификации обзорными площадками, высадили аллею, заканчивающуюся скульптурой Юрия Гагарина. Этот памятник установили в 1990 году – в аккурат, к четырёхсотлетнему юбилею города.
Саратов не является ни родиной первого космонавта, ни местом его смерти, однако горожане считают его, чуть ли не своим земляком. Всё потому, что он учился в саратовском авиационном училище; и по странному капризу судьбы, его посадочная капсула приземлилась в степи, – в паре десятков километров от города. На месте посадки установили стелу, и каждый год, в день космонавтики, возят туда чиновников и школьников, по очень сильно разбитой дороге.
Следующая, после аллеи терраса примыкает непосредственно к воде. Она, как и весь комплекс окрашена в темно-красные, – гранитные цвета. Начинаясь античной ротондой, терраса тянется полтора километра вверх по течению, и упирается в ставший визитной карточкой города мост. Построенный в 1965 году, он знаменит тремя, предназначенными для судоходства, арочными пролётами. Несмотря на относительно молодой возраст, мост находится в аварийном состоянии, его без конца ремонтируют, и если дело так пойдёт и дальше, то уже скоро он останется только на открытках и старых фотографиях.
***
Лето 2010 года, по словам учёных, выдалось самым жарким за последние пять тысяч лет, и обошлось стране в шестьдесят тысяч жизней. Одни специалисты кричали о глобальном потеплении, другие, о предстоящем ледниковом периоде, но, от зноя изнывали и те, и другие.
Причины необычного пекла назывались самые разные: от аномального антициклона, принёсшего убийственный штиль, до аварии на буровой платформе в Мексиканском заливе, изменившей скорость и направление океанских течений. Я не специалист по циклонам и океанским течениям, но могу точно сказать, что это лето решило раз и навсегда, давний спор о корпускулярно-волновой природе света. Всё же прав был великий Ньютон: свет – вещество, а не какая не волна. Ибо, тем летом он не падал, а лился струями – самой настоящей жидкостью, ослепляя и обжигая, как кипящее масло. Страдали не только люди, растения и животные, страдали, кажется, даже асфальт, глина и бетон.
Ещё в июне во всех магазинах закончились кондиционеры и вентиляторы. Улицы оказались такими пустыми, какими не бывают и в тридцатиградусные холода. Говорят, когда Наполеон отступал из России, стояли такие морозы, что с неба падали замёрзшие, в камень, птицы. Пройдут годы, и про лето 2010-го скажут, что с неба сыпались куры гриль. Даже со стороны Волги дул огненный ветер.
Несмотря на обеденное время, набережная была непривычно пуста и безлюдна. Неподалёку от ротонды, по суровым каменным ступенькам, сбежал вниз молодой человек, лет двадцати пяти. Высокий, идеально сложенный, он был из числа тех, кто умеют очаровывать и располагать к себе с первого взгляда. Этому способствовали: ослепительная улыбка; золотистые, слегка подёрнутые сединой волнистые волосы; деловой взгляд; природный артистизм; лёгкий льняной костюм и белые туфли.
Спустившись вниз, молодой человек заглянул в заваленные мусором воды великой русской реки и быстрыми шагами направился дальше. Он почти бегом миновал аллею несимметричных звёзд, с вписанными в них именами: Табакова, Янковского, Радищева, Чернышевского, Петрова-Водкина, Столыпина, Пугачёва, Вавилова и других знаковых для Саратова людей. Но его мало интересовали чужие звезды, – он олицетворял квинтэссенцию прагматизма и целеустремлённости. Дойдя до здания речного вокзала, в котором теперь размещались магазин бытовой электроники и кафе, он, щурясь, поднял глаза наверх прямоугольной башни. Расположенные там старые часы, растеряли былой лоск и давно встали. А вообще, по таким хронометрам, можно определять: в котором часу в этом учреждении кончилась Советская власть. Пришлось лезть в карман за телефоном. 
У причала, переливаясь отражением воды, стоял белый круизный теплоход «Юрий Никулин». На палубах царила кладбищенская атмосфера и только три отважных женщины цвета варёных раков, осмелились покинуть судно, бросив вызов пеклу. Поднявшись вверх, они упёрлись взглядом в музейную площадь, с красивым, словно перенесённым из Санкт-Петербурга, зданием РЖД  и Троицким собором, выполненным в уникальном стиле московского барокко. Недолго пофотографировавшись на фоне площади и пятнадцатиэтажной гостиницы, женщины утомились, и разочарованные пустым городом отправились назад – на корабль. На обратном пути им попались две сувенирные палатки плотно заставленные: кру;жками, брелками, банными шапками и прочей ерундой. Торговки, уставшие от взаимной ненависти, жары и безделья, мгновенно оживились, а одна, для солидности, даже сняла с головы капустный лист. Но, к сожалению, ничего дороже магнитика туристки у них так и не купили.
– Сарсоров! Павел Николаевич! – послышалось, откуда-то позади молодого человека.
Он быстро обернулся, и, осветившись улыбкой, радостно выкрикнул:
– Алексей Николаевич!
Перед ним стоял высокий, – около метр-девяносто, крупный человек лет тридцати, с мощными длинными ногами, оттопыренными ушами, короткой стрижкой и круглым довольным лицом.
– Ну здравствуй, яхонтовый мой! – прокричал Алексей Николаевич широко раскинув руки.
Они обнялись, похлопав друг друга по плечу; и поднялись вверх, по лестнице к пустым столикам уличного кафе, заняв по старой привычке, крайний – возле сосны.
– А я думал, опоздаешь, – расплылся в белоснежной улыбке Сарсоров. – Никогда не опаздываешь, а сегодня опоздаешь. Надеюсь без машины?
Официантка, – совсем молоденькая девочка, – гостей явно не ожидала. Она выкатила свои овечьи глазки и вяло моргая, подошла к счастливым друзьям.
– Что будете заказывать? – произнесла она голосом новорождённого котёнка.
Сарсоров в мгновение ока сменил облик, приняв серьёзный, деловой вид.
– Сделай: пятьсот грамм водки, селёдку в нарезке с луком, ну и… хлеба.
– Мне ещё пива, а то больно жарко, – добавил Алексей Николаевич.
– И мне, – обречённо махнул рукой Павел Николаевич, – и не умирай! Нам ещё долго сидеть.
Официантка извинилась, сама, не поняв за что, и ушла.
Желая убить время, Сарсоров принялся барабанить пальцами по столу какую-то незамысловатую мелодию, периодически отпуская в сторону собеседника влюблённые взгляды.   
– Я…
Едва Алексей Николаевич успел открыть рот, как друг прервал его, выкинув вверх указательный палец.
– Ещё не время.
Через пять минут вернулась официантка с блюдом рыбной нарезки и пивом.
А вы знаете: пятьсот грамм – это целая бутылка! – робко сообщила она.
Ай, ай, ай, – целая бутылка? Неси – давай! – рявкнул Сарсоров метнув из глаз сноп молний.
Официантка обижено ушла, и тут же принесла потный графин.
– За встречу, – сказал уставший от ожидания Алексей Николаевич.
– За встречу, – поддержал Павел, поднёс холодную рюмку к губам, и нет, не выпил, а скорее, закинул напрямик – в душу, стопку ледяной водки, отправив следом кусок жирной сельди. – Вот теперь рассказывай.
Друзья наперебой стали пересказывать всё, что с ними случилось за последний год, между делом употребив: два графина водки, два блюда селёдки и несколько кружек пива.
Распаренный алкоголем и жарой Лёха, а именно так называли Алексея Николаевича все, кроме Сарсорова, и одного школьного друга, расстегнул рубашку до живота и откинулся на спинку деревянной лавки.
– Вот какое дело, я давно хотел заняться политикой, но как-то не получалось: то времени не было, то не мог выбрать партию. А здесь, недавно встретил старого приятеля, он в политике давно – лет десять – пригласил к себе: мол, партии все одинаковые, всё зависит не от названия, а от людей, к тому же у него и связи кое какие имеются. Что скажешь?
Сарсоров наполнил рюмки, прикрыв для точности один глаз, молча выпил, закусил и, уставившись мутным взглядом на стол промолвил заплетающимся языком:
– Ты знаешь, яхонтовый мой, я думаю так: в политике всегда вертятся «бабки».
И он оказался прав: бабок там действительно вертится много, – а вот денег ...
   

Глава I
Роковая встреча

Вся жизнь человека, от рождения до смерти, наполнена неподвластными ему событиями, именуемыми судьбой. Неизвестно зачем и куда, в этот день, понадобилось ехать Лёхе; неизвестно почему он вышел из дома именно в это время; непонятно почему не на машине, а на общественном транспорте; и как так вышло, что он сел именно в этот троллейбус, – но всё сложилось так, и ни как иначе.
Не проехал наш герой и одной остановки, как кто-то сзади слегка похлопал его по плечу:
– Лёха.
В обаятельном, человеке среднего роста, с немного азиатской внешностью, он без труда узнал своего школьного приятеля Диму Юрлова.
– Здорово! – искренне обрадовался Лёха. – Куда едешь?
– На работу.
– Но уже десятый час, разве завод не с восьми?
– С восьми, но заказов мало, жара, начальство не сильно лютует, короче… – ответил Дима, махнув рукой. – Как у тебя дела, женился?
– Почти, – усмехнулся Лёха, – А ты?
Дима тяжело вздохнул:
 – В августе свадьба… Как у тебя с работой?
– С переменным успехом, но жаловаться не стану. Подумываю на досуге, заняться политикой…
– О! – обрадовался Дима, пойдём к нам. Э-э…Мне уже выходить. У тебя есть номер моего телефона? Давай, созвонимся, обсудим.
 Лёха неспроста поведал старому приятелю о своём намерении попробовать силы в политике, дело в том, что и тот, и другой увлекались ей ещё в детстве. Лёха, в периоды предвыборной агитации, таскал домой любую печатную продукцию, которая ему попадалась под руку: листовки, газеты, буклеты, открытки и прочую макулатуру. В принципе, ничего удивительного в этом не было, тогда этим многие увлекались, ведь в девяностые политика была весьма занятной и весёлой. С годами его увлечение слабело, постепенно сойдя на нет.
У Димы в семье политикой интересовался отец. Он был рьяным коммунистом и, несмотря на то, что в КПРФ  никогда не состоял, старался не пропускать, ни одного масштабного мероприятия, не забывая растить сына в атмосфере безальтернативной красной идеологии.
Будучи сторонниками, диаметрально противоположных идеологических течений, в школе, – на беду учителей, – юные политики постоянно спорили и дискутировали. До драк конечно же не доходило, тем не менее, кипучести их дебатов могли бы позавидовать многие парламенты мира. К счастью, будучи хоть и юными, но политиками, они умели вовремя остановиться: идеология идеологией – дружба дружбой.
Дима проявил заинтересованность, и уже на следующий день позвонил, с предложением встретится. С местом Лёха определился быстро: недалеко от его дома, была аллейка, идущая вдоль улицы имени Шехурдина. Изначально, это были зелёные насаждения, защищающие спальные кварталы, от железной дороги и заводов. Что примечательно, засаживалась полоса не привычными для городской среды тополями, а лесными деревьями: дубами, берёзами, клёнами. По центру аллеи проходила асфальтная дорожка, пусть коротковатая для пробежек, но очень удобная для прогулок. В начале нулевых, в виду выгодного расположения, на это место положили глаз коммерсанты, и вот, вскоре автоцентр AUDI разделил её пополам, а через какое-то время к нему пристроился автоцентр FORD, оставив от былого два куска, не более 350 метров каждый.
Дима не однократно бывал у Лёхи, прекрасно знал это место и пришёл первым. Несмотря на будний день, он был одет в: короткие пляжные шорты, лёгкую спортивную майку с лямками и резиновые вьетнамки.
Сам Лёха появился в шортах – а-ля турист, сандалиях, и майке-поло.
– Откуда в таком виде? – сразу после приветствий спросил Лёха. – Я думал, у вас оборонное предприятие, всё серьёзно, пропускной режим, дресс-код и прочее…
– Я на это уже давно забил. Мне никто ничего не скажет, – объяснил Дима, поглаживая живот, засунутой под майку рукой.
Дело в том, что на завод он пришёл ещё двадцатилетним студентом третьего курса. Местные старожилы относились к нему по-отечески, а один очень уважаемый ветеран уступил ему не только свою служебную должность, но и место секретаря (главы) заводской ячейки КПРФ численностью около двадцати человек. Поэтому Дима мог позволить себе определённые вольности.
Его можно было назвать неплохим собеседником, но с одной оговоркой, услышав вопрос: как дела? Он тут же превращался в бабульку, с удовольствием выбрасывая из себя весь негатив. Так Лёха узнал, что у его школьного друга последний год не ладилось со здоровьем, и пока он боролся с болезнью часть его обязанностей, вместе с зарплатой, отошли коллеге, – ещё одному бывшему однокласснику. Личный фронт, тоже не приносил утешения: подруга, требовала свадьбы, и уже начала приготовления, а сам суженый, не был готов к бракосочетанию ни морально, ни материально. Единственной отрадой служила мечта о депутатском кресле на предстоящих выборах в городскую Думу. И хотя до марта оставалось более полугода, Дима вовсю кичился статусом кандидата.
– А по какому району будешь баллотироваться? – на всякий случай поинтересовался Лёха.
– По тому самому, – улыбнулся кандидат, заранее предугадав реакцию собеседника.
– Неужели Северный посёлок? – нахмурился Лёха, обмозговывая все плюсы и минусы неожиданного известия.
Само словосочетание Северный посёлок, звучало для них синонимом детства. В нём проходила улица имени Куприянова, на которой они выросли, а Дима жил и по сей день. В нём находилась 46-ая школа, ставшая десятилетней вехой их жизни. Здесь же, располагались: Ленинское РОВД  и ипподром, на который они захаживали после, а иногда и вместо уроков.
Значительную часть окрестности занимал раскинувшийся на склоне холма, эндемический частный сектор – часть старого посёлка, давшего название микрорайону. На его территории всё ещё можно было найти настоящие колодцы с ледяной водой; а с приходом весны, в садах цвели деревья, превращая склон в кучевое облако, и насыщая ароматом жизни, сбегающий по нему воздух. В низине скапливалась вода, образуя, так называемые, речки-вонючки, возле которых смердело помойкой и горелой органикой. Согласно многочисленным детским байкам, в этих водоёмах таились жуткие твари, и действительно, глядя в таинственные, мутные, поросшие зеленью глубины, верилось во что угодно. Местные трубы и гаражи были излазаны настолько, что при желании можно проводить экскурсии, рассказывая забавные и не очень, истории.
В общем, каждый клочок земли, каждый камень и пенёк – всё было до боли родным, знакомым, что оборачивалось, несомненным, плюсом. Но в библии сказано: нет пророка в своём отечестве, – насколько хорошо они знали свой район, настолько хорошо он знал и их, а это могло обернуться минусом.
Дима, как и все любители выговориться, охотно изливал душу сам, и нехотя слушал других. Из Лёхиной речи он усвоил только то, что тот недавно купил новую иномарку, что занимается строительством инженерных коммуникаций, и что дела идут не так хорошо, как хотелось бы.
Они ещё немного побеседовали на различные темы, обсудили одноклассников, и, наконец, добрались до главного.
– Ты говорил, что собираешься заняться политикой, а в какую партию хочешь податься? – зашёл издалека Дима.
– Собираюсь, причём полтора года, а насчёт партии пока не решил. Знаю только, что в оппозицию, потому что меня не очень-то устраивает сложившийся порядок ведения дел и правила игры.
– Но у тебя же имеются какие-нибудь намётки, предпочтения?
– Конечно же, я думал и рассматривал различные варианты, но из всех, наиболее известных партий, не подошла ни одна. КПРФ? Ты же прекрасно понимаешь – какой из меня коммунист, я всегда относился к противникам данной идеологии.
– Это точно, – вдохнул Дима, памятуя школьные баталии.
– Справедливая Россия – та же самая левая идеология, к тому же общаясь с людьми, я не заметил особой поддержки населением.
– Абсолютно справедливо, это очередной проект власти, и скоро она загнётся, – это я тебе гарантирую.
– Лимоновцы ? – продолжил Лёха. – Наверное, я слишком стар для того, чтобы разрисовывать заборы по ночам. Остаётся ЛДПР . Казалось бы, правые убеждения и девиз неплохой: «Мы за бедных, мы за русских». Только, сдаётся мне, что вектор их слов значительно расходится с вектором их действий, да и русских с бедными там, прямо скажем, дефицит. А ещё я слышал: у них в Саратове новый лидер, и не известно во что это выльется.
– Может быть, я открою тебе тайну, – тяжело вздохнув сказал Дима, – но в современной российской политике, идеология играет ничтожную роль. Существует всего две ипостаси: власть и оппозиция, остальное – от лукавого. Не важно, что тебе вещает с экрана телевизора московская звезда, важно, как действуют команды на местах. Представим, устроила тебя идеология, а региональное отделение возглавляет какой-нибудь мажор-выродок, загибающий всех под себя и что тогда делать? Поверь, единственная настоящая оппозиция – это коммунисты, я далеко не первый год в деле и знаю, о чём говорю. Всегда, на всех выборах, стабильно второе место, есть свой целевой электорат, и он постоянно растёт. А сколько у нас депутатов: наш лидер Рашков – обладатель мандата государственной Думы; есть два областника – Алаева и Никитин; шесть представителей городской Думы: Пескарёв, Тарантаев, Бельман, Петровцов, Сафонов и Кончин, и бесчисленное множество депутатов рангом пониже. Учти, после кризиса 2008 года, протестное настроение стремительно растёт и, скорее всего мы от этого только выиграем, а как следствие, количество ресурсов для политической работы тоже прибавится.
Тебя по-прежнему волнует идеология? Лёша, на улице двадцать первый век, неужели ты считаешь, что у нас все сидят и мечтают о всеобщем равенстве и жизни в коммуне? Посмотри на Зюганова , между прочим, верующий человек, в партии полно бизнесменов, – тот же депутат Петровцов. Даже я, со школьных времён, сильно изменился. 
Имя – это бренд, возьми ЛДПР, ну какие они к чёрту либерал-демократы, если их вождь мечтает искупать ноги в Индийском океане? Это чистейшей воды имперские замашки полуторавековой давности, в стиле господ Романовых. Так же и КПРФ – скорее социалисты, чем коммунисты.
Не забывай о возрасте, большинство в партийной верхушке – пенсионеры, молодёжи нет. Сколько: год, три, пять лет, и старики уйдут. По негласному правилу старше шестидесяти пяти баллотироваться нельзя, а им всем по шестьдесят три. На прошлых выборах, партия взяла шесть мандатов, а людей нет, нужен был хоть один молодой, и пришлось брать Тимура Кончина, а он младше нас, ему тогда всего двадцать лет было!
– Что на самом деле? – спросил Лёха, не без удовольствия мотая эту лапшу себе на уши.
– Конечно. Придёшь в другую партию – будешь всю жизнь на стопервых ролях. А здесь, я уже всех знаю, все знают меня, старт положен, – бери и работай.
И самое главное: в марте выборы, я баллотируюсь, шансов, конечно немного, но они есть. Клянусь, приложу все усилия, разобьюсь в лепёшку. Хрен с ней с работой, с женой; буду пахать как проклятый, но, если получится, заживём по-другому. Сейчас я один, а в одиночку ничего не добьёшься.
– А как же друзья, одноклассники, вы же до сих пор поддерживаете отношения, Женьку; ты даже с работой помог? – спросил Лёха, заворожённый Диминой речью, словно дурманящими прорицаниями Пифий.
– Никто не хочет, им лишь бы бухать. Довольствуются тем, что имеют, одно слово – маргиналы. Возьми того же Женька, купил «двенаху» и счастлив, всё: планы на жизнь осуществились, – мечта сбылась.
Друг по университету – Криводуб, вроде бы согласился, даже заявление написал, и вдруг на тебе – в отказ. Прошу, приди хоть партбилет забери, а он под любым предлогом увиливает. Мне уже перед главой райкома неудобно.
А! Кстати, чуть не забыл. Встретил недавно в автобусе Сашку Коняхина. Помнишь? Учился с нами, маленький такой, рыжий, тихий – почти незаметный.
– Кажется, припоминаю, – пошевелив извилинами, сказал Лёха.
– Так вот, – продолжил Дима, – он тоже изъявил желание поучаствовать. Между прочим, неплохо устроился: работает заместителем директора целого ФОКа , учится на юриста. Нужно будет с ним встретится, – обсудить нюансы.
– В таком деле без юриста ни как, – подметил Лёха. – Ты говорил, что всех знаешь, расскажи: а какие в основном люди в партии?
Разные. А вообще я состою в очень хороших отношениях с одним депутатом – Пескарёвым. Полковник, профессор экономического университета, принципиальный, неподкупный, – очень серьёзный человек. Можно много рассуждать: есть ли сговор коммунистов с властью или нет, но могу сказать одно: Андрей Андреевич – настоящий, идейный оппозиционер. Мы с ним общаемся запросто, я несколько раз приходил к нему в Думу, иногда просто так, – поболтать. Скоро я вас познакомлю: он, как ни как, глава Ленинского отделения партии…
Пока Дима рассказывал о Пескарёве, Лёха рисовал в уме портрет человека, соединившего в себе черты монументальных Советских вождей, и былинных богатырей с картин Васнецова.
… Единственно, – продолжил Юрлов, – депутаты областной думы: Алаева и Никитин, – не обращают на меня никакого внимания, просто игнорируют, даже не здороваются. Другое дело Рашков: идём мы как-то с женой по парку, а на встречу – Валерий Фёдорович, смотрит на меня и улыбается. Я сначала не поверил, думаю: неужели узнал? Сближаемся, и вдруг он протягивает мне руку и, улыбаясь, говорит: – «Здравствуйте».
 Меня в тот момент, будто молнией ударило, такая гордость охватила, особенно перед женой. А областники – вообще никак не замечают.
Есть у нас ещё Петровцов, – тоже депутат, – глава Октябрьского райкома. Владелец собственного бизнеса, в сфере общественного транспорта: маршрутки, автобусы… Вид, у него мощный, ездит на Land Cruiser. К организации работы относится серьёзно. Представь: у них в райкоме есть своя «Газель» ! Вокруг него постоянно уйма молодёжи вертится. Единственно, Петровцов и Пескарёв, наверное, главные антагонисты партии: на любых мероприятиях и собраниях, постоянно друг друга подкалывают, язвят и всеми силами портят друг другу настроение.
– С этим всё понятно, – перебил Лёха, – а помимо Пескарёва, в Ленинском райкоме есть кто-нибудь?
Дима задумался, вытер, покрытый потом лоб и развёл руками:
– Да ты знаешь, в целом особо никого нет. Бабки… Есть несколько мужиков, но рассказывать про них, нечего.
Вспомнил! Точно! – Дима схватился за голову, а потом резко повернулся к Лёхе, выставив указательные пальцы так, как имитируют стволы пистолетов. – Повадился к нам ходить какой-то армянин.
– Армянин? – удивился Лёха.
– Так точно – армянин, – владелец рабовладельческой плантации. На коммуниста похож так же, как Гитлер на мать Терезу.
– А на кого похож? – уточнил Лёха.
– Как на кого, – на барыгу. Главное, ходит так регулярно, не одного заседания не пропускает, постоянно ластится к Андрею Андреевичу. Мало того, недавно прихожу, – а их там двое сидит.
– Андрей Андреевичей? – опомнился задумавшийся Лёха.
– Каких Андрей Андреевичей, – армян. Только их ещё не хватало, лишние конкуренты и прочее…
– Дим, не делай преждевременных выводов, и не паникуй: нужно сначала разобраться, приглядеться, а потом видно будет, конкуренты они или нет. Молодёжи много? Я имею ввиду, не такую как мы, а настоящую молодёжь – лет по двадцать.
– Есть несколько человек – в райкоме появляются редко, предпочитая нашим районным мероприятиям, свои – на уровне обкома комсомола. Главный, среди них – Данила Шпигелев и он, – здесь Дима замер, закрыл глаза и, схватившись за сердце, с придыханием произнёс – между прочим… еврей.
Дело в том, что Юрлов слыл ярым славянофилом. В детстве, он даже грозился посещать школу, только в рубашке-косоворотке (которой у него никогда не было). Сказать по правде, при всей его фанатичной русофилии, он обладал совсем нерусской, а точнее, тюркской внешностью, и когда ему на это указывали, он отвечал: – Да, я не русский, – я белорус!
К его счастью, в среде славянофилов, национальность играет далеко не самую главную роль, а главную играют имперские амбиции и лютая, непоколебимая ненависть к евреям.
А что здесь такого? – опешил Лёха, по-моему, это вполне естественно, коммунистическая идеология – воплощение иудаизма. Маркс, да и наши большевики – все поголовные евреи.
– Так было только вначале! – Дима перешёл, на повышенный тон. – А потом всё круто переменилось, Сталин очистил партию от нерусских.
– А разве Сталин сам был русским?
– Он был русским по духу! – закричал Дима.
– А может этот твой комсомолец тоже русский – по духу?
– Нет! – почти завизжал Дима.
– Эх, слышал бы тебя товарищ Зюганов! – рассмеялся Лёха.
– Зря смеёшься, Геннадий Андреевич, между прочим, известный панславист, мало того, он утверждает, что осквернение Советского прошлого – есть высшая степень русофобии. А тебе, не мешало бы почитать его труды, хотя бы для общего развития.
– Обязательно почитаю, только я никак возьму в толк: КПРФ – это ультраправо-левая партия, или лево-ультраправая? А как же интернационал?
– Короче, – медленно произнёс Дима сквозь стиснутые зубы, – КПРФ – правильная левая, по-настоящему оппозиционная партия, – это, во-первых. А во-вторых, наша беседа всё больше начинает напоминать школьные годы.
– Ты прав, – опомнился Лёха, – ни к чему нам сорится.
– Так вот, – спокойно продолжил Дима, – Шпигелев, настоящий двуличный тип: заносчивый, горделивый, – образцовый карьерист. Вроде бы постоянно с Андреем Андреевичем, а сам, в то же время, водит какие-то дела с Петровцовым. Мало того, скажу тебе по секрету: Петровцов выдал ему корку помощника депутата. Андрей Андреевич, конечно же, об этом и не догадывается, иначе – быть скандалу.
Ну, я это, собственно, это к чему: в райкоме, кроме Пескарёва, доверять некому. Ладно, давай теперь подведём итог нашей встречи, и выработаем план дальнейших действий.
– Какой там план. Звони Коняхину, уславливайся о встрече, – прервал друга, умаявшийся от жары Лёха.
Они выпили по кружке холодного кваса и разошлись по домам, а вечером Дима позвонил, и сообщил, что беседовал с Сашей, и договорился о встрече: в субботу к десяти, в помещении райкома.
***
Лето – это маленькая жизнь, пел Митяев, и это совершенно справедливо, правда, если ты ребёнок. Да, лето для детей – самая прекрасная и ожидаемая пора. Каждый год, не успеет тёплое весеннее солнце начать безжалостно уничтожать белую зимнюю сказку, превращая её в грязные кучи чёрной грязи, как детвора, жадно, с предвкушением, впивается глазами в землю, выискивая сухие проплешины. Скоро, уже совсем скоро канут в небытие: дневники, тетради и учебники, уступив место беспечной свободе. Самое главное, чтобы не было дождей, дожди – это грусть. Совсем другое дело жара – жары много не бывает, потому, что Волга глубока и прогревается медленно. Лучшее времяпрепровождение, это проснуться пораньше, выпить кружку ледяного молока, вприкуску со свежим домашним хлебом, и бегом на речку: запрыгнуть с разбега в воду и плескаться весь день, как бегемот, – чтобы только уши торчали. Хорошо пойти в поход, но лучше если есть лодка: можно прихватить удочки, котелок, бабушкиных плюшек и уплыть на острова. В случае крайней удачи, у кого-то из друзей найдётся палатка и тогда, считай, мечта сбылась: ты самый настоящий Робинзон Крузо. Темнеет летом поздно, светает рано, день кажется бесконечным и его хватает на воплощение всего задуманного. Но это в детстве, а оно быстро проходит.
Лёха, как и все габаритные люди, плохо переносил жару, и лето не любил, каждый день, с вожделением мечтая о дождях и прохладе.
– Не понимаю, – рассуждал он, – все с нетерпением ждут лето, ноют: поскорее бы. И вот, на тебе, дождались: антисанитария, мухи, аллергия. Горячую воду отключают, машины кипят, комары жужжат, толстые граждане воняют. Набитые битком автобусы, превращаются в камеры пыток и через каждую остановку, раздаются крики: ой, девушке плохо, у кого-нибудь есть вода?! С экрана телевизора целыми днями ноют о температурных рекордах и показывают репортажи с пригородных водоёмов, забитых до отказа: машинами, детьми и пьяными рыхлыми гражданами (непонятно, кто за рулём).
– Ну что, дождалась? – каждый год ворчал Лёха на жену, едва столбик термометра поднимался выше 250 C. – Наслаждайся. Саму от кондиционера не оттащишь: работа – машина – дом. Сходи на кухню, свари борщ, а лучше приготовь чего-нибудь в духовке, прочувствуй всю прелесть сезона. Не хочешь? А зачем ждала, тосковала? Вот я, например, ещё с февраля начинаю переживать: будет лето жарким или прохладным, будут дожди или засуха?
В тот год жара выдалась аномальная, и Лёхины мучения были тоже аномальными. По ночам, от кондиционера становилось душно, приходилось его выключать и открывать балконную дверь. Через пятнадцать минут становилось жарко, приходилось вставать, закрывать балконную дверь и включать кондиционер. Мало того, над ухом противно пищали комары, упрямо игнорировавшие антимаскитные средства. Избавится от них можно было только пройдя через очень унизительную процедуру: затихнуть и дождаться пока ужалит, но через пару минут появлялся новый гнус и всё приходилось повторять заново.
В общем Лёха почти не спал. Не спал и думал, как очень скоро окунётся в атмосферу политики, с её бесконечными дебатами. Как окажется в среде умных, рассудительных людей, бесконечно озабоченных судьбами страны и населяющих её народов. Ему не терпелось познакомиться с писателями, философами, теоретиками, практиками и искусными ораторами способными своими речами растопить даже самую чёрствую душу.
Сама партия виделась Лёхе огромный залом, с ярко освещённой сценой, по бокам от которой, висели тяжёлые занавесы алого цвета. В самом центре сцены стояла большая, орехового цвета, трибуна, украшенная литым советским гербом. Позади сцены, обширной декорацией, висел экран со стратегическими схемами и указателями направлений наступления.
Партийная трибуна никогда не пустовала, ней, как и положено, постоянно кто-то выступал. Одни, олицетворяли собой образ Ленина на броневике: они кричали, размахивали руками, и буквально вдавливали в собравшихся своё видение того или иного события. Другие, раскладывали кипы бумаг, и, ловко оперируя числами, выдвигали на обсуждение новые модели построения государственной экономики. Каждый раз в ответ, зал гудел, перешёптывался, одобрительно аплодировал, или напротив, гневно шумел. Здесь у каждого были свои мысли, каждому было что сказать, и каждому предоставлялась возможность выступить и высказаться. Конечно, среди ораторов должны были быть и звезды способные украсить своей речью любое значимое событие.
Аудитория представлялась одинаково одетыми людьми с густыми нахмуренными бровями, складками на лбу и низкими голосами настоящих партийных функционеров. Первый ряд целиком отводился седовласым мудрецам – хранителям традиций и живым воплощениям идеологии, граничащей с религией. Особняком сидело руководство: знающий каждого Рашков; заносчивые депутаты областники; солидный бизнесмен Петровцов, и настоящий полковник Пескарёв. Он сидел одетый в парадный китель – увешанный наградными планками, его базальтовое лицо источало уверенность, а мощные руки и плечи силу.
В почти беспроглядной тьме зала, Лёхе виделись: два коварных армянина одетых в пиджаки, трико, лаковые туфли и кепки-аэродромы. Поодаль, в образе Иуды Искариота, отщепенцем стоял двуликий комсомолец, сжимая в руках двадцать серебряников – удостоверение помощника депутата.
Светало. Комары попрятались, воздух посвежел, и Лёха наконец-то заснул.
   

Глава II
Новый старый знакомый

Саратов разделён на шесть административных районов: Фрунзенский, Волжский, Кировский, Ленинский, Октябрьский и Заводской (бывший Сталинский).
Ленинский – самый крупный и молодой, он основан только в 1945 году. В нем проживают 270 тысяч человек (во втором по величине районе – Заводском, всего 190). Таким образом, по числу населения, он смог бы тягаться: с современным Смоленском, Москвой восемнадцатого и Парижем пятнадцатого веков, а Лондон, в том же пятнадцатом веке, был и вовсе в три раза меньше.
Если собрать и вооружить всех жителей района, то из них можно было бы сформировать действующие армии таких государств как: Таиланд, Сирия, Тайвань, Бразилия и Франция. А можно было бы заселить: Исландию, Барбадос или Французскую Полинезию.
При желании, их хватило бы для полномасштабной реконструкции битвы при Бородино, или при Гавгамелах, сделавшей Александра Македонского величайшим полководцем истории. А если бы обитателей района сумел мобилизовать хан Батый, то получил бы достаточное войско, для захвата раздробленной Киевской Руси.
Семьдесят лет назад, здесь был пригород, состоящий из дач и поселков. Над дачами нависал покрытый лесом холм, и уходила вдаль бесконечная степь. В эпоху индустриализации один за другим, появлялись заводы: «Тантал», СЭПО, «Контакт», «Техстекло», «Рефлектор», «Жировой комбинат» и другие, давшие своё название окружающим жилым массивам. Во времена застоя и перестройки, район прирос посёлками: Северный и Солнечный. В девяностые, когда вся промышленность страны активно перепрофилировалась на сковороды и скороварки, большинство этих заводов уцелели, благодаря оборонной направленности. Теплом район обеспечивает, самая большая в области ТЭЦ .
Если верить Википедии, то на площади в 120 км уместились: тридцать одна школа; более полусотни детских садов; тридцать два подростковых клуба; пятьдесят четыре спортивных зала; два бассейна; два стадиона; теннисный корт; четыре дворца культуры; одиннадцать музыкальных школ; тринадцать библиотек; двадцать четыре учреждения здравоохранения; один кинотеатр и один ипподром.
Культурным и административным центром района, является микрорайон 3-я Дачная, с примыкающей к ней площадью имени В.И. Ленина. По обеим сторонам площади, друг напротив друга стоят: районная администрация и управление Газпрома, причём первое, в размере сильно уступает второму.
Справа от администрации разбит маленький сквер с доской почёта и памятником Ленину. К скверу примыкает построенный при Хрущёве, в стиле греческого акрополя, – дом культуры «Россия». Дальше идут: стадион «Сокол» и большой базар с названием – «Славянский». Сразу за рынком стоит «Торговый центр» – образец идеалов Советской торговли. Его возвели в одно время с ДК, и в отличие от базара – мрачноватого воплощения девяностых, – он мог похвастать целым комплексом зданий, цветочной аллеей и прудом.
Вдоль Дачных проходит крупная транспортная артерия – проспект 50 лет Октября. Когда-то он соединял большинство заводов района, а теперь, большинству современников он известен как пионер саратовских пробок.
Параллельно проспекту идёт аллея с большими старыми тополями, облюбованными чуть ли не половиной ворон города, что добавляет мистический антураж округе и неприятностей прохожим.  В девяностые кому-то пришла в голову идея украсить аллею миниатюрными копиями известных церквей, и одной мечети. Горожанам задумка понравилась, и храмы долго радовали глаз, пока не пали жертвой традиционного российского вандализма.
***
Между тополями задумчиво расхаживал до неприличия рыжий юноша. Он был одет в тщательно выглаженную рубашку, синие джинсы и бежевые перфорированные туфли. Аккуратность и деловитость наряда подчёркивала кобура сотового телефона, прикреплённая к чёрному универсальному ремню. Судя по апатии в отношении окружающего мира, могло показаться, что юноша спит. Свой длинный, тонкий, покрытый веснушками нос, он периодически опускал настолько низко, что казалось – пародирует ворон.
 К остановке подошёл автобус одиннадцатого маршрута, из которого по-молодецки выпрыгнули два человека.
– Я вот всё думаю и никак не пойму, – спросил один и них другого, – ты говорил: Тимура Кончина поставили депутатом, потому что других желающих не нашлось. А почему же тогда тебя не поставили?
– Да ты понимаешь…– я почти не ходил. А чего ходить, если один, одному скучно, – уклончиво ответил другой.
Рыжий юноша почти окончательно ушёл в себя, но вдруг, в его щуплое тело умёрлась волосатая, массивная грудь, одетая в майку поло.
Здорово Санёк! – с громкостью снежной лавины сорвалось откуда-то сверху.
Коняхин поднял голову и увидел перед собой круглое, лицо с улыбкой «от уха до уха». С окончания школы прошло уже десять лет, поэтому сложно сказать, узнали ли бы они друг друга, случайно столкнувшись на улице, но, учитывая обстоятельства, они оба изобразили восторг долгожданной встречи.
– Ну, как дела? – начал Лёха.
Саша тяжело вздохнул, и с грустью ответил:
– Маму схоронил.
– Как? Давно? – схватившись за сердце, выпалил Лёха.
– Пять лет прошло.
– Фу, – выдохнул Лёха и, наклонившись к Диме, шёпотом произнёс, – я думал недавно, что же ты меня не предупредил?
Оказавшись в неловкой ситуации, он порылся в своей голове, но не нашёл ничего лучше, чем принести свои соболезнования.
– Ну что, готовы? Пойдём. – Напомнил о себе, оставшийся на некоторое время без внимания, организатор встречи. – Есть дорога покороче, но запутанная – через дворы; есть подлиней – через улицу Сапёрная, – но её легче запомнить. Какой пойдём? Ладно, пойдём той, которую легче запомнить, – так и не дождавшись ответа, скомандовал Дима.
Поднявшись в гору, они свернули на разбитую дворовую дорогу, и остановились возле торца одной из пятиэтажек.  Где над входом с небольшим крыльцом, красовалась зелёная вывеска:
Стоматологическая клиника.
– А что никаких обозначений райкома нет? – удивлённо спросил Коняхин.
– Пока нет, – сконфужено ответил Дима.
– А как же люди его находят?
– Не знаю, но как-то находят.
Внутри, – в коридоре, справа от входа, стоял ряд ветхих стульев, с почти истлевшей тканью, а слева, – возле туалета, имелась металлическая дверь (дверь, как дверь никаких отличительных черт и указателей).
– Здесь принимает гадалка, – бегло пояснил Дима.
Сам восьмиметровый коридор, заканчивался белыми стеклянными дверями, за которыми просматривалось пространство клиники. Слева от них, примерно на высоте полуметра, возвышался какой-то странный вход. Вернее, странной выглядела скрывавшая его дверь: во-первых, она была непонятно-белого цвета, – его странно даже представить, не то, что описать; во-вторых, она была самодельная. Её изготовили, сварив каркас из металлического уголка, к которому шурупами прикрутили ДСП. В районе замка, зияла огромная дырень – следствие многочисленных противоестественных открываний. Из дыры тянуло каким-то подозрительным запахом. Дима сунул ключ в скважину и принялся напряжённо ковыряться:
– Замок иногда заедает.
Первым, почти крадучись, вошёл Лёха. В нос шибанула резкая, продирающая до гипофиза вонь, непонятного происхождения.
 Последние две ночи, он ломал голову: с чем прийти в партию? Ведь как можно соваться в политику, не имея хотя бы пары инициатив. Но вот что именно можно предложить, опираясь лишь на левые взгляды будущих однопартийцев? Всё отобрать и поделить, возродить колхозы, национализировать недра, посадить Чубайса, отменить монетизацию льгот, привязать тарифы ЖКХ к зарплате, вернуть СССР – это замечательно, но не ново. Он до последнего он переживал из-за отсутствия свежих мыслей, но в тот момент, ядрёный запах выбил из него всю дурь, вернув горемыку с небес на землю.
Богатством планировки райком похвастать не мог: крохотная квадратная прихожая и две комнаты. Та, что справа – узкая, не более десяти квадратных метров, зато, со своим окном, заглушенной газовой трубой, незапертым сейфом и кучей атрибутики – походила на кухню. Её стены, ещё лет двадцать назад обклеили не то темно-синими, не то темно-зелёными обоями, производства Саратовской обойной фабрики. Они давно утратили рисунок, но приобрели любопытный психоделический цвет маренго – с жёлтыми пятнами. Вторая комната, служила в качестве основной, и напоминала по форме букву «Г», только очень толстую, образующую своей вершиной небольшой закуток. Свет в помещение проникал, сквозь два зарешеченных окна. Обои казались ещё старше, чем в соседней комнате и выгорели до цвета старой, жёлтой бумаги. В центре уместились только три стола, выставленные буквой «Т»; вдоль стен, кольцом, тесня друг друга, стояли стулья. Почти вся мебель, выглядела настолько удручающей, что не вызывала ничего, кроме брезгливости.
Лёха открыл форточку. Пришло время оглядеться. Справа от входа висели: карта района, и прикреплённые булавками вырезки из газет, с нарисованными бритоголовыми парнями и подписями – Redskins Power. На противоположной стене – ватманы с картинками и аббревиатурами молодёжных подразделений. Непонятно зачем, но закуток заклеили предвыборными листовками Зюганова на президентскую компанию 2008 года. Главным, что бросалось в глаза, был, висевший между окнами портрет Ленина изображённого не во весь рост, а по нижнему краю пиджака. В левом зрачке вождя кто-то проделал дырку, не исключено, для того чтобы подглядывать. В правый нижний угол рамки вставили, вырезанное из газеты, изображение Сталина красного цвета. Таким образом, мрачный серо-зелёный Ильич резко контрастировал с вульгарно красным отцом народов.
Воспользовавшись правом первого выбора, Лёха уселся на самый чистый стул – во главе триады столов. Место председателя оказалось оборудовано кучей не пишущих ручек, отрывным ежедневником за 2007 год и металлическим бюстом Ленина с надписью: Гигинейшвили.
– Слушай, а разве это не Ильич? – спросил Лёха у Димы.
– Он самый.
– А почему написано Гигинейшвили, а не Ленин?
– Не знаю, наверное, скульптор.
– А почему написано большими буквами и на самом видном месте, по идеи, здесь должно быть имя изваянного? Обычно автографы скромно ставятся в углу. Представь: на «Ночном дозоре», в половину холста красовалась бы подпись Рембрандта.
– А где, ты видел на «Ночном дозоре» надпись – ночной дозор?
– Нигде, – пожал плечами Лёха, сунув руку в бюст, – и, кстати, Ленин то пустой.
– Поставь Владимира Ильича на место! – возмутился Дима.
– Ну да, дался он тебе. Какая разница, чей бюст. Тебя не смущает внешний вид помещения? – сказал Саша, ковыряя туфлей, разорванный линолеум. – Или это, вроде Потёмкинской деревни – образцово-показательный дизайн. Наглядное пособие того, как изменится жизнь после победы коммунистов? И, неужели так воняют все райкомы?
– Не знаю, я в других не был, – обиделся Дима. – Мы здесь собрались дела обсуждать или райком? Хочу вас сразу же предупредить: помещение прослушивают, поэтому, поосторожнее с языком.
– Да ладно, – махнул рукой Саша.
– Я на полном серьёзе говорю. Сами подумайте, здесь сидит депутат коммунист – по любому прослушивают.
Лёха наклонился к Диме и шёпотом спросил:
– Микрофон где?
– Не знаю. Сами долго искали, но не нашли.
– Там смотрели? – спросил Коняхин, указывая пальцем на дырочку в глазу Ленина.
– Нет там ни чего, – поморщился Дима.
– А там? – Лёха указал, на стоящий в углу телефон с антенной (такие устанавливают там, где нет возможности наладить проводную связь, по сути, это мобильные аппараты, стилизованные под стационарные). Он снял трубку, поднёс к уху и дунул несколько раз в неё.
– Ничего. Тишина. Значит точно он, и антенна неспроста такая длинная.
Все трое молча уставились на неработающий телефон. Лёха взял его и подошёл к окну:
– Может того, в форточку?
– Нет, нет, нет, – замахал руками Дима, – лучше поаккуратнее со словами, вдруг всё-таки не он. Давайте теперь каждый вкратце расскажет о себе. Пусть начнёт Лёха, а то он сегодня больно говорливый.
– Начну, пожалуй, с того, что занимаюсь строительством и обслуживанием инженерных систем: вентиляции, отопления, кондиционирования и водоснабжения (он говорил, так как будто сидел не перед старыми друзьями, а перед потенциальным работодателем). Есть своя фирма, инструмент, две лестницы, тура, короче, как говорится: бери и работай. Я сам себе директор, сам себе проектировщик и даже, местами, монтажник. Бухгалтерию ведёт жена, благо она работает заместителем главбуха.
– А договора и другую документацию, кто составляет? – деловито поинтересовался Саша.
– Сам, единственно, проекты не оформляю, считаю только свои объекты, – закончил Лёха.
Дима указал рукой на Коняхина, как бы предлагая принять эстафету.
– Работаю в муниципальном предприятии, занимающемся организацией спортивного и развлекательного досуга. Офис у нас в Заводском районе, сейчас, там же, будем строить новый ФОК. Мой директор, в своё время, реконструировал кинотеатр «Саратов». Были там? Видели ремонт? Так вот, это, можно сказать, его рук дело.
– Подожди, а разве он не в частных руках?
– Нет, кинотеатр принадлежит муниципалитету, и, соответственно ремонтируется тоже за счёт муниципалитета, а прокатчик просто арендует его и извлекает прибыль. Давно пора привыкнуть, в нашей стране, бизнес ни во что не инвестирует, только извлекает.
– Понятно, а зарплата у тебя там хорошая? – нескромно спросил Лёха.
– Пока не очень – семь с половиной (размер средней пенсии по старости), но пока учусь – меня устраивает. К тому же есть перспектива на будущее: после сдачи ФОКа сесть в кресло директора.
– Слушай! – спохватился специалист по инженерным системам. – А вентиляцию кто будет делать?
– Не знаю, – рассмеялся Саша, – пока не обсуждали.
– Зря смеёшься, объем серьёзный, с такого объекта можно неплохо заработать, даже при ценах ниже рыночных. Я не жадный, думаю, ты останешься доволен сотрудничеством.
– Думаю, мы все, останемся довольны, – вмешался Дима. – А где учишься?
– В юридической академии – на вечернем.
– Солидно, такое могут себе позволить только мажоры, и выходцы из южных республик.
– Ты прав, – улыбнулся Саша, – и тех и других там хватает. А ты сам что заканчивал?
– Саратовский государственный классический университет им. Н.Г. Чернышевского, – чинно произнёс Дима, глядя с хитрецой в сторону Лёхи.
– Ну и что, – взъерепенился Лёха, – а я оканчивал Аграрный университет им. Н.И. Вавилова, между прочим, один из крупнейших в стране.
– А мой входит в двадцатку лучших ВУЗов России, – ехидно сообщил Дима.
– Зато, какие у нас выпускники! Бывший губернатор – Дмитрий Аяцков, заместитель председателя правительства РФ Вячеслав Володин и это только так, – на вскидку! А половина ваших историков сидит на перекрёстках – ключи точат: простые по пятьдесят, двухсторонние по семьдесят. К тому же не место красит человека, а человек место.
– Ладно, Бог с ними, с этими университетами, – вскочил Дима, – понятно: все мы не мажоры. Теперь я расскажу для тех, кто не в курсе, ради чего мы собственно собрались.
 И он заново поведал всю историю: про то, как не ходил, про двадцатилетнего депутата, про появившийся шанс и про необходимую для его реализации команду. Юрлов, для пущей убедительности сыпал поговорками и даже вспомнил пресловутый пример с прутиками.
– Хотите, анекдот расскажу? – неожиданно перебил его Лёха. – Встречаются два грузина и один другому говорит:
– Слушай Гиви, а у тебя есть «Волга»?
– Есть, – отвечает второй.
– И у меня есть, а у Гоги нет, надо бы исправить.
Встречаются два русских и один другому говорит:
– Слушай Иван, а ты сидел в тюрьме?
– Сидел, – отвечает второй.
– И я сидел, а Серёга нет, надо бы исправить.
– Это к чему? – нахмурился Дима.
– Не знаю, как-то само в голову пришло, – отрешённо ответил Лёха.
– Ладно, – продолжил будущий кандидат в депутаты. – В политике, немаловажной составляющей являются финансы, и для этого неплохо было бы замутить какой-нибудь бизнес.
– Например?
– Любой, главное, чтобы деньги приносил.
– Что как в девяностые? Типа: бизнес – он и есть бизнес.
– Да нет, ну вон, хотя бы, квасом торговать, – занервничал Дима.
– Ага, а зимой ёлками, – цинично подметил Лёха. – Какая оригинальная идея, как же никто раньше не додумался! Санёк, беги на вокзал, возьмёшь три билета до Монте-Карло, едим кутить, мы теперь миллионеры!
– Есть у меня ещё одна интересная идея – жилищно-коммунальное хозяйство. Мы с Сашей уже обсуждали это по телефону. Деньги кружатся сумасшедшие, при этом сплошное воровство и никто ничего не делает. Люди, мягко сказано, возмущены (Саша непрерывно кивал, соглашаясь с каждым словом). Эта тема была бы очень полезна и в финансовом, и в политическом аспектах. Если откроем своё ТСЖ , и денег заработаем, и людей на нашу сторону привлечём.
– Да, – подхватил Саша, – очень хорошая мысль. Мы должны обязательно попробовать воспользоваться сложившейся ситуацией. Но стоит иметь ввиду: борьба там очень жёсткая, постоянно приходится читать в новостях о том, что кого-то убили.
– Да, да, – подтвердил Дима, – есть такое дело. У нас в райком ходит один мужичок, со смешной фамилией Негруб. Так вот, он на этом поприще уже давно ведёт войну, и судя по всему успешно. Рассказывает довольно страшные вещи, например, про настоящие бандитские разборки. Его реально «братки» выцепляли, но он мужик с характером, один раз даже дрался с ними.
– Нужно будет обязательно с ним познакомится, – заинтересовался Саша.
– Конечно познакомлю, мне и самому интересно. А вот ещё одна история: один мужик, в моем доме, хотел выйти из управляющей компании, и организовать своё ТСЖ. Уже начал собирать подписи, так ему голову проломили и всё, бросил он эту затею, а другие жильцы боятся. Куда деваться, но я готов идти до конца, даже если голову проломят. С бандитами, так с бандитами – по-другому в этой жизни ничего не добиться.
– Согласен, – подержал его Саша.
– Хорошо, допустим: бандитов мы победили, ТСЖ открыли, дела ведём честно, но где гарантии того, что это предприятие начнёт приносить прибыль, да и в какие сроки? На что мы будем существовать, пока дело не наберёт обороты? – эмоционально спросил Лёха.
– Сейчас же живём на что-то, – быстро ответил Дима.
– Но сейчас мы работаем.
– А кто говорит, что нужно увольняться? Как работаем, так и будем работать.
– Ага, то есть, мы будем отвоёвывать жилой фонд у бандитов, открывать своё ТСЖ и обслуживать дома в свободное от основной работы время? Я тебя правильно понял? – возмутился специалист по инженерным системам.
– Именно так, – спокойно ответил Дима.
– Вопросов больше не имею, – сказал Лёха и откинулся на спинку стула, сцепив на затылке руки.
– Критиковать легко, сам, ты, что можешь предложить? – спросил Саша.
– Нечего лезть туда, о чём не имеешь ни малейшего представления. В строительстве инженерки у меня есть навыки, опыт, монтажники и инструмент, а в сфере ЖКХ у нас нет ничего, кроме желания озолотится.
– Чего же ты не разбогател, раз всё есть? – съязвил Дима.
– Объёмов нет, – пожал плечами Лёха, – по правде говоря, я умею лучше выполнять работу, чем её искать.
– Значит, нужны объёмы, – спешно записал Дима, – и всё?
– И всё.
– Неплохо было бы создать ещё и свою общественную организацию, как плацдарм для будущей политической деятельности, – сказал Саша, задумчиво почёсывая подбородок. – Это позволит сохранить весь результат проделанной работы у нас. Ведь нет ни каких гарантий, что кто-нибудь не попытается прикарманить плоды наших трудов.
– Очень мудрые слова, – согласился Дима, – это избавит нас от зависимости перед конкретной партией, а если что, даст возможность поторговаться.
– Парни! – воскликнул Лёха. – простите за нескромность, но кто будет вести бухгалтерию, сдавать отчёты и прочее… Или опять в свободное от работы время?
Дима тяжело вздохнул и поднялся, одёрнув майку на манер заправского политработника:
 – Как ты любишь обгадить чужую идею. Есть другие инициативы? Предлагай, только про вентиляцию мы уже слышали. Ладно, – Дима посмотрел на часы. – В субботу клиника закрывается в двенадцать, а значит, пора заканчивать, если мы, конечно, не хотим прокуковать здесь до понедельника. Напоследок хочу сообщить, что во вторник я уезжаю в отпуск – на Чёрное море. Перед отъездом, я обязательно отзвонюсь и предупрежу о вас Пескарёва. Так что в четверг можете, смело приходить на собрание райкома, часам к пяти – не раньше.


Глава III
Первое впечатление

 Лёха ждал четверг, ждал и волновался. Если с внешним видом райкома было понятно, то, что касается остального… всё по-прежнему было затянуто пеленой догадок.
С утра позвонил Коняхин, сообщил, что занят, что появились неотложные дела в академии, и что прийти не сможет, а это означало – идти знакомиться придётся одному.
Лёха очень не любил опаздывать, приезжая, как правило, заранее, но на этот раз задержали дела на работе. Меньше всего ему хотелось оказаться в роли школьника, заявляющегося в класс под всеобщие пристальные взгляды, поэтому он торопился и быстро забежал в здание клиники. В коридоре, справа на дряхлых стульях, сидели какие-то люди. При его появлении, они резко, словно стайка потревоженных птиц, вскочили и уставились на него испуганными взглядами. Из открытой двери райкома доносились голоса, среди которых выделялся один: звонкий, если не сказать певчий.
Лёха вошёл, поздоровался и сел на ближайший стул, в аккурат под картой района. Несмотря на жару, тесно прижавшись друг к другу, вокруг столов сидело около десяти человек. Все они дружно поздоровались в ответ, не обратив на пришельца никакого внимания. Место за главным столом пустовало, зато, под портретом Ильича сидел человек маленького роста, в очках с тонкой оправой, идеально выбритый и с зализанной волосами висков лысиной. Лицом, он был очень похож на певца Ануфриева.
– Так, на чем я остановился, – сказал голосом хорового запевалы, сидевший под портретом мужичок.
В тот момент стало ясно: это и есть тот самый полковник-депутат. Пескарёв рассказывал о том, как провёл отпуск в Прибалтике – на родине жены. По старой русской традиции его описание заграницы выглядело, как череда сплошных очарований и восхищений: цены у них ниже, товары качественней, улицы чище, люди вежливей, дороги ровней, транспорт комфортнее. Единственно, из уст депутата повествование выглядело политизированным, и с самоедским укором.
Лёха никогда не был ни на море, ни за границей, но рассказ его не захватил: он мучился от жары, духоты и поднадоевшей райкомовской вони. Прошёл показавшийся вечностью час, Пескарёв закончил, люди встали из-за столов.
– Так, подойди сюда, – приказным тоном подозвал полковник Лёху.
Лёха подошёл и сел напротив:
– Я от Юрлова.
– А-а, Криводуб, – обрадовался Андрей Андреевич, – я твой партбилет уже замаялся таскать. Но ведь было же почётное вручение, Рашков был, а ты не пришёл! Не хорошо это, Диме пришлось отговорки сочинять.
– Я не Криводуб.
– А кто же?!
– Я Алексей, Юрлов должен был позвонить, предупредить на счёт меня.
– Ничего он не звонил, впервые о тебе слышу. Ладно, а где Криводуб?
– Понятия не имею, даже не знаю кто это.
После этих слов Пескарёв наклонился, приблизившись к Лёхе и, перейдя на полутон, спросил:
– А ты к нам какими судьбами?
– Вообще-то я занимаюсь строительством инженерных систем: вентиляции, отопления, кондиционирования и водоснабжения. Фирма своя, сам проектирую, сам монтирую. Работы сейчас не много, вот я и решил…
– Понятно, – перебил Андрей Андреевич, – слушай, ты где живёшь?
– На Техстекло, – ответил Лёха, – вернее между Техстекло и улицей Шехурдина…
– Это не где 68-ой посёлок?
– Почти.
– Отлично, завтра в пять часов у нас мероприятие на НИИ28 . Там есть переход через железную дорогу…
– Я знаю это место, – перебил его Лёха.
– В общем, приходи, будут комсомольцы, буду и я. Познакомишься, за одно и посмотришь, что это такое.
***
Кольцо НИИ28 – один из крупнейших транспортных узлов не только Ленинского района, но и города в целом. На нем сходятся улица Шехурдина и проспект Строителей. К кольцу примыкают: Северный и 68-ой посёлки, а на противоположной от жилых домов, стороне проходит железная дорога, с выстроившимися вдоль неё гаражами и двумя злачными кафе. Между гаражами, лет двадцать назад, был проезд через рельсы – напрямую к проспекту 50 лет Октября. Позже железнодорожники закрыли проезд, установив бетонный забор, но довели его не до конца, оставив узкий проход шириной метра полтора. В связи с тем, что это кратчайший путь от НИИ28 до 3-ей Дачной, через него постоянно ломилась толпа народа, а это не соответствует требованиям организации железнодорожных путей. Этот вопиющий факт и послужил причиной проведения пикета.
Лёха пришёл вовремя, возле гаражей – в проезде стоял милицейский УАЗ-буханка  и несколько молодых ППСников . Вид у них был недовольный: жара, пятница, вечер, а тут, не к месту, проклятый пикет.
 Неподалёку, кучкой стояли комсомольцы, надевая жилетки на завязках и кепки с логотипом партии. Помимо вожака их было четверо: два кавказца, один казах и один русский, с примечательной фамилией – Чукотный.  Рядом кружился Пескарёв, размахивая двумя флагами и раздавая указания. Несмотря на маленький рост и солидный возраст, полковник отличался живостью и хорошей физической формой.
Увидев Лёху, главный коммунист района подвёл его к худощавому юноше высокого роста, лет двадцати. Его внешность напоминала героя фильмов про древний Вавилон или Ассирию: смуглая, гладкая кожа; тонкий, длинный нос; острый подбородок.
– Это наш главный комсомолец – Данила Шпигелев, – сказал Пескарёв, с интонацией гордого отца. – А это Алексей, желает, так сказать, примкнуть.
– Отлично, – улыбнулся Данила, – но к нам уже поздновато, лучше сразу в партию.
– Я, пожалуй, последую твоему совету, – кивая сказал Лёха. – А к чему приурочено мероприятие?
– Собираем подписи за строительство надземного пешеходного перехода, – ответил комсомолец, взяв в руки клипборд с бумагой.
– Так вон же, за «Базарчиком», на расстоянии одной остановки автобуса, есть металлический пешеходный мост?
– Но здесь же нет, – сказал Данила и направился к остальным, уже приступившим к делу комсомольцам.
Подписи ставили охотно: кого-то привлекала идея строительства организованного перехода, а кого-то коммунистическая символика. Если и отказывали, то редко, мотивируя, в основном, нехваткой времени.
Возле одной из злачных забегаловок, стояли, курили два, изрядно «нарумяненных» пролетария. Постепенно дух классовой борьбы созрел в их одурманенных мозгах и один из них окликнул Чукотного:
– Слышь, братан-братан, а чё это ты тут собираешь?
– Подписи под строительство перехода.
– На хрена, все и так через дырку лазают?
– А будут по переходу ходить.
Такой простой, и прямой ответ поставил синерылого в тупик, и ему ничего не оставалось, как поставить свою загогулину. После этого он предложил расписаться другу, но был послан, отчего сильно огорчился. Между ними, завязался конфликт с матерщиной и элементами смертоносной борьбы, похожей на легендарную «Борицу» .
Спустя пару минут, это зрелище надоело Пескарёву, он подбежал к отдыхающим в тени милиционерам и потребовал: «Убрать двух клоунов, к чёртовой матери!». Заметив приближающего ППСника, алкаши мгновенно примерились и начали любезно обниматься.
– Все нормально товарищ сержант, просто прикалываемся, это братишка мой, всё ништяк.
Сержант подошёл и что-то, на ушко, растолковал дебоширам. Те в свою очередь, сильно обиделись и с лицами оскорблённых детей, стали молча пялится на раскалённый асфальт.
В этот момент распахнулась дверь другого шинка, – ещё более гадкого, чем первый, и оттуда, с шумом, вылетел человек одетый в светлые брюки, рубашку с коротким рукавом, бежевые носки и кожаные сандалии. Судя по всему, он работал на одном из местных предприятий ИТРовцом , и в этот день отпросился с работы пораньше, по очень уважительной причине. Пробежав несколько шагов ему кое-как удалось выровнять равновесие, он остановился, открыл рот, вывалил язык и прищурил один глаз, пытаясь сфокусировать зрение. Разглядев пикетчиков, в нем по очереди родились: смущение, удивление и любопытство:
– Опа… Пацаны, а чё вы тут делаете?
– Подписи собираем, – с отвращением ответил один из комсомольцев.
– А, ЛДПР, Жирик  – уважаю!
Не понятно почему, но пьяные часто путают КПРФ и ЛДПР, хотя у одних символика красная, а у других синяя.
– Пацаны, а можно я тоже! – заорал пьяный инженер, сорвал с комсомольца кепку и выхватил клипборд. Несмотря на надпись КПРФ, он принялся собирать подписи для ЛДПР. Люди не обращали на это внимания и спокойно подписывали. На какое-то время он убежал в сторону 3-ей Дачной, но потом вернулся. Всё шло гладко, пока одна старушка не спросила у него: подо что подписи собираете?
– Пацаны?..
– Под строительство пешеходного перехода.
– На хрена? Вон есть же уже один, – он указал рукой в сторону «Базарчика».
– Это там, а нужен здесь, – сердито ответил Данила.
– А-а! Ну, тогда понятно…
Первым двум алкашам стало скучно, потянуло на приключения, и один из них завопил в сторону собрата:
– Слышь ты, «падшая женщина», а ты ничего не попутал?
После такой любезности, новоиспечённый помощник охладел к политике, отдал назад кепку с клипбордом и направился к задире, грозясь накакать тому в рот. В ответ зачинщик с рёвом дикого зверя пообещал вступить с ним в половую связь. Так они и сошлись, упёршись лбами, друг в друга, и задаваясь вечными для пьяных разборок вопросами: «Ты кто такой?» и «А ты вообще знаешь, кто я такой?».
Пока они бодались, стражи порядка спокойно стояли в стороне, мечтая о кружке холодного пива. Лёха с Пескарёвым о чём-то беседовали, комсомольцы собирали подписи, а третий участник конфликта молча раскачивался из стороны в сторону. Наконец, ему надоело находиться в стороне от конфликта и он, со всей силы, толкнул обеими руками супостата в грудь. Тот, пролетев несколько шагов, плюхнулся на задницу. Одновременно с этим, раздался треск рвущейся ткани. Один из сержантов не выдержал, и ринулся в сторону весёлого трио. Быстро сообразив, что ППСник идёт не для того, чтобы пожать победителю руку, парочка друзей, обнялись с целью увеличения устойчивости, и двинулись галсами в сторону кольца НИИ28.
Их оппонент хоть и оказался повержен, но не был сломлен: он кое-как поднялся и с разбега влепил своему обидчику смачный подсрачник. Опасаясь мести, он бросился бежать, но почему-то наискосок, из-за чего со всего размаха врезался балдой в опору железнодорожного переезда и упал, широко раскинув руки. Не желая упускать такой подарок судьбы, недруги набросились на него, нанося удары ногами в голову и живот. Жертва дико завопила не в силах оказать сопротивление, и обидчики бросились наутёк, – через дорогу, – игнорируя запрещающий сигнал светофора. Послышались визг тормозов и громкая ругань.
Поняв, что никого рядом нет, пьяный комок грязи с разорванными штанами и разбитой рожей, наконец заткнулся. Он снова, цепляясь за всё вокруг, поднялся и бросился в погоню, распугивая встречающихся на пути прохожих. Неизвестно, догнал он их или нет, но пятница у него удалась, несмотря на то, что не было и шести и многие ещё не успели покинуть работу.
К Пескарёву подошёл один из милиционеров:
– Андрей Андреевич, уже шесть, пора закруглятся, нам тоже домой хочется.
Пескарёв развернулся в сторону подопечных и скомандовал:
– Таак… (это слово он не произносил, а пел, сильно вытягивая гласную «а») Данила, Андрей, идите сюда, на сегодня хватит.
– Двести подписей за час, – отрапортовал довольный Шпигелев.
– Несите всё в машину, – Пескарёв нажал на кнопку брелока, – в ответ на это пикнула и моргнула поворотниками, новая «Приора» , припаркованная под железнодорожным мостом.
Один из ППСников толкнул локтём в бок коллегу и тихо сказал:
– Смотри, коммуняка – сука, на «Приоре» ездит.   
Андрей Андреевич сложил вещи в багажник и как положено руководителю подвёл итоги мероприятия:
– Все молодцы. Деньги на проезд есть?
Комсомольцы оскорблено промолчали.
– Слушай, – обратился он к одному из них, похожему на дагестанца, – организуй мне встречу в диаспоре, хорошо?
Дагестанец посмотрел на него, как на идиота, и тихо сказал:
– Я попробую.
– Таак, деньги на проезд точно у всех есть? – попытался подбодрить молодёжь полковник.
– Да есть-есть, – сквозь зубы ответила молодёжь, после чего пикетчики разъехались, каждый по своим делам и в своём направлении.
***
На следующей неделе вернулся Дима. Его переполняли впечатления, нужно было, как можно скорее с кем-то поделится, и они с Лёхой вновь встретились на аллее.
– Начнём с того, что всё дорого. У нас и то в кафе лишний раз не посидишь, а там, цены на порядок выше. Питались в основном в столовых, только по вечерам могли позволить себе зайти куда-нибудь: съесть по 200 грамм шашлыка и выпить 150 грамм подозрительного коньяка. Можно сказать, провели неделю в режиме постоянной экономии, а это, сам понимаешь, портит весь отдых.
Когда мне говорили, мол там сервис низкого качества, я пропускал мимо ушей, потому, что наши люди постоянно чем-то недовольны и обожают жаловаться, но вот когда столкнулся сам… С Советских времён, по-моему, стало только хуже. Местные относятся брезгливо; то и дело читаешь во взгляде: вот припёрлись, быстрее отдавайте деньги и валите отсюда. Иногда складывалось впечатление, что не я им, а они мне платят. Сейчас расскажу примечательный случай.
Захотели мы с женой поехать на экскурсию: «джип сафари» – это когда тебя сажают во внедорожник, и возят по диким местам, в поисках красоты и приключений. То, что в качестве джипа подогнали старый УАЗик , меня совсем не смутило, но вот то, что в него умудрились запихать, аж семь человек – стало полной неожиданностью. Вначале, когда рассаживались, все старались быть вежливыми и учтиво прижимались к дверям, пытаясь оказывать как можно меньше воздействия на соседа. Но минут через двадцать, отёк в конечностях и качество местных дорог, изменили пассажиров до неузнаваемости: каждый силился растолкать окружающих как можно дальше. Напряжение росло. С горем пополам, но мы добрались до «диких мест», которыми оказалась предгорная местность покрытая круглыми, покатыми камнями. Довольный водитель, радостно велел всем приготовиться и держаться как можно крепче, – чтобы ни разлететься по салону. Непонятно, издевательство это или ирония, но с таким же успехом можно было просить не разлетаться шпроты, по запаянной банке. Дальше началось «бездорожье»: резвый «Козёл»  скакал по валунам и кренился на склоне, жалобно скрипя рессорами. Каждый камень и ухаб отдавался невыносимой болью во всём, что чего-либо касалось. – Приготовьтесь, сейчас будет по-настоящему круто! – завопил горец, решив, видимо на своём несчастном УАЗике, покорить скалу. У кого ещё были силы, закричали, остальные просто застонали. Машина подпрыгнула, что-то хрустнуло, громыхнуло, заскрипело и отвалилось. Пассажиры облегчённо выдохнули. Водитель выскочил, подбежал к задним колёсам и закричал: – Вай, вай, вай, – так и знал! Потом он начал бегать вокруг машины, и эхо древних вершин гулко разносило по округе, самый интернациональный язык в мире – наш мат.
Преодолевая боль, мы кое-как вылезли из «джипа». Кто-то начал растирать ноги; кто-то не в силах стоять, присел на камни; кого-то мучила боль в измятых и покрытых синяками боках; я же только тогда смог разглядеть местную красоту и пофотографировать. Если не считать дороги, то наше сафари продлилось не дольше пятнадцати минут.
У несчастного УАЗа сорвало задний мост, вся земля вокруг оказалась обильно посыпана слоем ржавчины. Экскурсовод, ползал на коленях, разглядывая поломку: стучал по ней кулаком, ковырял пальцем, но в итоге отошёл в сторону, и принялся кому-то звонить. Примерно через полчаса приехала точно такая же машина, с точно таким же экскурсоводом, который должен был отвезти нас обратно в город.
– Позвольте, а как же деньги? – возмутился я.
Водитель вскочил и гневно заорал, указывая руками на вырванный мост:
 – Ты на это посмотри! Что мне теперь делать? На что я, по-твоему, должен его ремонтировать?!
 Складывалось ощущение, что это я попросил его заняться автоальпинизмом. Остальные молчали. Не желая трепать себе нервы, я тоже махнул на это рукой – как-никак отдых. Обратно добирались с таким же комфортом, день оказался безнадёжно испорчен.
Ещё мы ездили в Абхазию, смотрели, как восстанавливается после войны. Там вовсю кипит жизнь: люди гуляют, отдыхают, купаются в море, и кажется, мало кто вспоминает события двухлетней давности. Хотя кое-где, на улицах продают диски с фильмом, смысл которого в том, что русские поссорили два братских народа: грузин и абхазов. Странно, лично я всегда думал наоборот. Если интересно, могу дать посмотреть.
Больше особо рассказать нечего, кроме того, что на протяжении всего отпуска меня навязчиво одолевало одно ощущение: ты здесь в гостях. Есть хозяева, а есть гости и ты именно гость, и вести себя должен подобающим образом. Нет, прямо тебе об этом не говорит, никто, но косвенно говорит всё.
– У меня знакомые ездили в Турцию, – сказал Лёха, – ещё по дороге в отель, гид предупредил, что на территории страны вы гости, и в любом конфликте с местными, закон стопроцентно примет не вашу сторону.
– У нас примерно то же самое, – усмехнулся Дима. – Я здесь, больше двадцати лет живу, и чувствую себя гостем, да и при любом конфликте закон так же будет не на моей стороне.
***
В этот четверг Лёха пришёл пораньше – к четырём часам. В комнате сидело только несколько человек, листающих свежий номер газеты «Коммунист». Лёха поздоровался, прошёл и сел в закуток, – подальше от входной двери. Через несколько минут появился Данила, увидев нового знакомого, он поприветствовал его и присел рядом.
– Ну как, подписи нашли адресата? – спросил Лёха.
– Не знаю, – ответил Данила, – наше дело собрать, а дальше уже Андрей Андреевич составляет депутатский запрос и отсылает в администрацию.
– Учишься или работаешь?
– Учусь в СГУ, на третьем курсе, – по-юношески стеснительно улыбнулся Данила. – А ты?
– У меня фирма своя, занимаюсь строительством инженер… короче вентиляцией.
– А сейчас в политику решил податься?
– Я давно решил, просто времени не было, а тут Юрлова встретил… сам понимаешь.
Шпигелев утвердительно кивнул головой:
– Только, кто такой Юрлов?
– Как же, – удивился Лёха, – Дмитрий Юрлов, ты должен его знать, он тут у вас давно.
– Ах, Диман, всё, кажется, я понял кто это.
– Слушай, а чем тут воняет?
Главный комсомолец района отвёл глаза в сторону листающих газету стариков:
– Да что же, вонять нечем? В основном, конечно, газетами и прочей типографией; потом, всякой гнилой макулатурой, включая обои. Да и вообще, убираются здесь редко поэтому, чёрт его знает, чем тут ещё может вонять.
В помещение быстрыми шагами вошли Юрлов с Коняхиным. У первого, в руках был тубус с вложенными в него листами формата А1 .
– Секретные чертежи с завода? Неужели, решил родину продать! – прокричал Лёха.
– Именно так, всё равно без дела валяются. Тебе не нужны? – отшутился Дима и сел рядом.
Комната постепенно заполнялась новыми, ещё пока не знакомыми людьми. В большинстве своём они представляли собой, пусть не дряхлых, но стариков. Держались уверенно и, судя по всему, имели не менее десяти лет партийного стажа. Помимо пенсионеров, была шпигелевская молодёжь, зато отсутствовали люди средних лет.
Но вот, один всё же появился: высокий, худощавый, немного смуглый, с седой щетиной на лице. Он взял со стола свежий номер «Коммуниста»  и деловито сел под портрет Ленина, рядом с местом Пескарёва. Не прошло и двух минут, как между ним и каким-то старым партийцем завязался спор на аграрную тему. Лёха попытался, было присоединиться, но смуглый незнакомец прервал его, хмуро сказав:
– В Советское время, если летом простаивал трактор, то кто-нибудь мог смело сушить сухари.
Дима наклонился к Лёхиному уху и прошептал:
– Это он.
– Кто он?
– Армянин, помнишь, я про него рассказывал – Норберт Бабаян.
На классического армянина Бабаян был похож мало: никаких выпученных глаз, мешков, орлиного носа или большой верхней губы. Единственное, что, пожалуй, выдавало его неславянское происхождение, так это плоский затылок, небольшой акцент и манера аскетично одеваться. Его летний наряд состоял из: синтетической сетчатой майки цвета хаки; камуфляжной жилетки с множеством карманов; опускающихся ниже колен шорт и темно-зелёных сланцев. Он часто кряхтел, высовывая язык, словно пытался что-то откашлять, и это выдавало в нём заядлого курильщика.
Одним из последних зашёл дряхлый старичок маленького роста, со смешными бровями и одетый в старый серый костюм. Каждый, кто находился в комнате, почтительно поздоровался с ним.   
– Это Борис Сайфулович, – прошептал Дима.
– Кто, кто?
– Борис Сайфулович, один из основоположников.
– Основоположников чего? Марксизма-Ленинизма, – усмехнулся Коняхин, моргая поочерёдно то левым, то правым глазом.
Уважаемый дедушка прошёл и сел за главный стол. Райком заполнился, все стулья оказались заняты, наконец, в коридоре послышался звонкий баритон. Пескарёв, буквально залетел, спешно поприветствовал собравшихся и сел на своё место – под пресловутым портретом.
– Так! Всё. Тишина.
Первый секретарь коротко подвёл итоги уходящих летних каникул, подчеркнул появление новых лиц. Коротко рассказал о проведённых двух пикетах и похвалил всех, кто принял в них участие. Отругал некоторых глав ячеек, за плохую подписку на газеты: «Правда» и «Коммунист», а также за низкую собираемость взносов. Он говорил без перерыва полчаса, всё это время все сидели молча, едва позволяя себе что-нибудь шепнуть на ухо соседу.
Происходящее больше всего напоминало, обыкновенную рабочую планёрку. Никаких дебатов и выступлений с трибун, украшенных литым гербом. Просто монолог руководителя с цифрами, показателями, порицаниями и похвалой. Мало того, за время речи, Пескарёв ни разу не обмолвился о политике, и, ни разу не упомянул о мировых или местных новостях, разбирая, исключительно насущные организационные проблемы. Происходящее в корне расходилось с тем образом партии, который Лёха по ночам рисовал у себя в голове.
Пескарёв на время взял паузу, и полез рыться в портфель, в поисках нужной бумаги. Воспользовавшись моментом, комната сначала зашуршала, а потом, и вовсе загудела.
– Таак, тишина! Я сказал тишина! – в этот момент полковник, метнул взгляд в сторону двух однопартийцев, нервно о чем-то беседовавших, и оба опустили глаза как отчитанные школьники. – И так, перейдём к самому главному: на следующей неделе, – в пятницу – состоится масштабное, общегородское мероприятие, которое коснётся, в том числе и нас. Проведём массовое пикетирование. Раньше, мы уже так делали. В общей сложности выбрали пять мест: возле Торгового центра, на Техстекло, в Солнечном – возле рынка, на ВСО и в Елшанке. Мандаты уже получены. Ответственные: Бабаян, Юрлов, Пескарёв, Репко и Аряшев – соответственно.
Я просил, некоторых из вас, обязательно подготовить на сегодня плакаты, позже пока;жите. Остальных прошу отнестись к мероприятию, как можно серьёзней. К следующему четвергу привезут газеты…
Собравшиеся с каждым словом всё меньше слушали и всё больше шумели. Андрей Андреевич начал повторятся.
Дима не стал дожидаться окончания, раскрыл тубус, достал ватманы и подошёл к Пескарёву. Большинство листов содержало только наброски, но один плакат оказался полностью завершён. На нем был мишка, похожий на плюшевого, только в костюме и очень злой: с красными глазами и оскаленной пастью. В одной лапе он держал горшочек мёда, а вторую макал в этот горшок, говоря: «Мёду на всех не хватит!». Согласно замыслу, это символизировало корыстолюбца-чиновника с наклонностями хапуги.
Лёха смотрел на рисунок с восхищением, чего-чего, а рисовать он никогда не умел, у него и почерк-то был ужасный. В своё время его чуть не выгнали из института за инженерную графику. К счастью, в последний день сдачи зачёта у преподавателя был юбилей выпуска. Она отнесла его альбом бывшим однокурсникам и те от души повеселились, а Лёха получил зачёт. С тех пор он никогда не чертил, даже на компьютере. Он просто с кем-нибудь договаривался посчитать за двоих, если тот за двоих почертит.
К сожалению, кроме Димы художников в райкоме не нашлось. Творения остальных оставляли желать лучшего, брызжа эмоциональностью, но страдая от уродства и отсутствия пропорций. Тяжелее всего давались надписи: в начале строки буквы были огромными, а к концу, постепенно сходили на нет. 


Глава IV
Второе первое впечатление

В следующий четверг запланировали пленум бюро райкома. Понять, что это такое, с первого раза не просто, но, исходя из названия, можно провести параллель со знакомым по советским временам, Политбюро. Получается: бюро – это некая группа личностей, принимающая самые ответственные решения на соответствующем уровне. В данном случае – на уровне райкома.
Лёха опять пришёл к четырём, но к своему удивлению, ели-ели нашёл свободное место. Людей собралось очень много и, судя по оживлённому шуму, многие из них не виделись давно.
Форточка была открыта, но в помещении, казалось жарче, чем на улице и душнее чем в парной, вонь усилилась. Лёха совсем немного посидел и отправился на улицу, подышать хоть и огненным, но не таким затхлым воздухом. Участники собрания всё пребывали и пребывали. Некоторые не могли даже самостоятельно забраться на крыльцо, высотой в четыре ступеньки.
– Куда же вас столько, солить что ли, – ворчал Лёха.
Из-за дома вывернула золотистая Шевроле-Нива, подпрыгнула на ухабе и остановилась практически плотную ко входу. Из неё вышел Бабаян. Откашливаясь и шаркая шлёпанцами, он подошёл к Лёхе.
– Мы прошлый раз не успели познакомиться, – он протянул руку, – Норберт.
– Алексей.
– Как дела, Лёща?
– Потихоньку, как сам?
– Тоже ничего. Чем занимаешься, я имею виду – по жизни.
Лёха рассказал, набившую оскомину историю, про фирму, про вентиляцию, отопление и т.д.
– О! Тоже предприниматель. – Обрадовался Норберт. – У меня своё производство под селом Татищево, тридцать километров от Саратова. Цех, делаем мебель и кирпич, так что, если кому нужно… Магазин свой, здесь, – недалеко, – на пересечении Лунной и Одесской. А как вообще с работой?
– Не очень: то есть, то нет. Если честно, уже достало, это флибустьерство. – Откровенно ответил Лёха.
– Такая же ерунда. В прошлом месяце собрал своих, раздал: кому по две тысячи, кому по пять. Говорю: увы, но больше не наторговали. Правда, я их бесплатно кормлю обедами, своя столовая, как-никак. А вообще люди у нас, одно быдло – наркоманы и воры. Кстати, если нужен электроинструмент, обращайся, по хорошей цене отдам. Всё настоящее, новое, любые марки. Нужны сертификаты? Сертификаты тоже есть.
Не успел Норберт закончить, как появились Дима с Сашей, а вслед за ними выскочил Пескарёв и с криками: – Так, ё, ну что стоим! – затолкал всех внутрь.
Собрание бюро, в которое входили: и Шпигелев, и Юрлов, и Бабаян; выглядело как отчётное выступление первого секретаря и периодического голосования. В роли церемониймейстера выступил Борис Сайфулович, следя за регламентом и объявляя выступающих. Слово взяли только Пескарёв и вездесущий Бабаян. Мероприятие носило настолько формальный характер, что вспомнить содержание выступлений и тем голосования просто невозможно. Присутствующие использовали каждую минуту для общения, тихо шушукаясь между собой. Как только Пескарёв выкрикивал: – Голосуем! – все дружно поднимали руки, не отрываясь от своих дел. А сам председатель, говорил: – Принято, – не отрывая взгляда от бумаг.
Единственным кто иногда позволял себе вмешиваться, был бодрый старичок, с длинным восточным носом, смуглой кожей, блестящей лысиной и фамилией – Аряшев. Каждая его реплика сопровождалась, недобрым взглядом Бабаяна, выдавая существующую между ними неприязнь.
– Николай, – кривился Пескарёв, – я уже сто раз на эту тему говорил: у нас в основе партийного устройства лежит демократический централизм. Он хоть и демократический, но централизм, так что давай не будем…– после чего махал рукой и продолжал.
Покончив с основной частью, Андрей Андреевич поднялся и сказал:
– Так, а теперь, пока все в сборе, проведём вручение партбилета.
Лёха с Сашей нервно задёргались, пытаясь выловить в массе собравшихся, хоть одно лицо, похожее на нового, молодого члена партии. Но с одного из стульев поднялась миниатюрная, сухая бабушка шестидесяти пяти-семидесяти лет. Она очень волновалась и стеснялась, как школьница на первом свидании.
Пескарёв, официозно прочитал напутственную речь и, стараясь не глядеть на новую активистку, вручил партбилет.
Пленум закончился, люди начали расходиться, оставались только ставшие знакомыми лица. К троим друзьям, подошёл старичок, худой и сутулый как фонарный столб. Его лицо и глаза, источали лучезарность человека, достигшего полной душевной гармонии. Говорят, раньше таких людей было много, но к настоящему моменту они вымерли. В наши дни, тем, кто всё время улыбается и со всеми здоровается, светит перспектива угодить в психушку.      
– Здравствуйте, здравствуйте, – начал он, обращаясь к Диме. – Вот решил подойти, поздороваться с начальником. Раньше я у него был руководителем, а теперь мы поменялись местами.
– Ну, зачем вы так, – засмущался Дима.
– Ничего, ничего, – сияя глазами, продолжил старичок. – Так и должно быть: старые уходят, передавая свои знания и опыт молодым, а те, в свою очередь, обязаны стать достойными продолжателями дела предыдущих поколений. Так и должно быть – так правильно.
– Между прочим, – игриво заговорил Дима, обращаясь к друзьям, – знаете, где работает сын, такого уважаемого коммуниста? У нашего самого главного врага – Чубайса.
Старик рассмеялся:
– Да, да. Кстати, был недавно у него в гостях, на работе. И скажу я вам, у них там… Красота!
В этот момент подошёл Борис Сайфулович и вручил двум претендентам на вступление, книжечки под названием: «Устав КПРФ».
– А когда заявления будем писать? – спросил Лёха.
– Сейчас будете, – с превосходством ответил Дима.
Пескарёв пошёл в соседнюю комнату, достал из сейфа несколько листов бумаги, а потом начал рыться на столе в поисках пишущей ручки. Кое-как найдя две штуки, он, зачем-то, остальные ссыпал обратно, в стакан.
– Таак, сейчас вы, под диктовку Бориса Сайфуловича, напишете заявления на приём в партию. На моё имя.
– А рекомендации? – спросил Борис Сайфулович.
– Ах да, ещё рекомендации…
– Какие рекомендации? – возмутился промедлению Лёха.
– Рекомендации от двух человек состоящих в партии не менее двух лет, – пояснил Дима. – И, между прочим, нас как раз четверо.
– Да, но я только что писал, слишком часто тоже не дело, – начал, было, Андрей Андреевич, но больше никого не было и пришлось согласиться.
Борис Сайфулович приготовился, встал на фоне портрета Ленина, и, глядя вдаль, тожественно продиктовал текст заявления. Лёха с Сашей записали, слово в слово.
Юрловский наставник, посчитал этот вариант, не совсем классическим, и предложил свой, более точный. Переписали.
– Мы что первые, кто пишет эти заявления, – ворчал Саша.
– Таак, хватит изобретать, – вклинился Пескарёв, и продиктовал свою, финальную версию, правда дважды и в разных вариантах.
***
Наступила пятница. Лёха с Димой договорились встретиться на Техстекло в половину пятого. На самом деле, сам завод находится намного дальше от того места, которое в народе получило название Техстекло. Здесь находится принадлежавший заводу дом культуры, и площадь с пятиметровой стеклянной стелой. Площадь примыкает к проспекту Строителей, и находится через одну остановку от НИИ28. На противоположной стороне стоит дворец пионеров. Между площадью и дворцом проходит подземный переход. Его очень давно не ремонтировали, поэтому внутри темно, сыро, пахнет мочой и бомжами. После сильных ливней он примерно на метр заполняется водой. Одно время по Интернету гулял ролик, в котором одна гламурная фифа зачем-то решила спустится вниз, как раз после проливного дождя, но спотыкнулась через раздолбанную ступеньку и нырнула с головой в коричневое жижу. Со стороны ДК у перехода находятся два уличных летних кафе, и остановка транспорта с ларьком типа «стекляшка» .
Пикетчики встретились в назначенное время, их было четверо: Лёха, Дима и две, относительно молодые бабули. Подъехал Пескарёв. В заметной спешке он достал из машины: две печки газет, пачку листовок и, похожую на мольберт, деревянную треногу, с листом формата А2 . Андрей Андреевич раздал чёткие указания, передал Диме мандат с разрешением и поехал дальше. На этот раз, целью мероприятия стало, не сбор подписей, а голосование на тему: при СССР жилось лучше, или нет? Бюллетенем служил закреплённый на треноге лист. Для удобства его расчертили на два поля с множеством квадратиков. В одном поле ставили галочки – «за», в другом – «против».
В разрешении значилось время с пяти, до семи, но раскладываться начали немного раньше. Самым людным местом был проход между кафе и остановкой, на него и пал выбор.
Появилась милиция, старший быстро пробежал глазами по содержимому плакатов, и попросил показать разрешение. Дима предъявил мандат, милиционер, не особо вчитываясь, повертел им перед носом и отдал назад:
– Мы вам тут сильно нужны?
– Да нет, не особо, – ответил, смущённый неожиданным вопросом Дима.
– Просто я здесь живу неподалёку, могу оставить номер телефона, – на случай, если кто-нибудь начнёт приставать и прочее, а пацанов отпущу по домам, пятница как-никак. Устроит такой вариант?
– Конечно, устроит, – согласился Дима, – да и кому мы нужны, приставать к нам.
– Так может быть даже лучше, – сказал Лёха, – их больше чем нас, что смотрится, не очень красиво, да и на предыдущем пикете, особого рвения они не проявили.
– А что случилось на предыдущем пикете?
– Ничего особенного, просто два пролетария труда физического, отлупили пролетария труда умственного.
– А с чего ты решил, что это были именно пролетарии? – обиженно спросил Дима.
– А кто, буржуи?
Тем временем, их помощницы, не дожидаясь команды, набрали газет с листовками и пошли к прогуливающимся по площади и сидящим на лавочках. Дима взял маркер и начал зазывать людей для голосования. Как ни удивительно, но люди соглашались, а некоторые делали это с удовольствием.
Лёха, схватил пачку газет, и встал между пешеходным переходом и остановкой. Это были его первые активные действия на политическом поприще. Он сильно волновался, но всячески пытался это скрыть. Труднее всего было произнести фразу: «Газету, возьмите, пожалуйста». Но, собравшись с духом, он сделал этот важнейший для себя шаг.
Большинство брали молча, не глядя, но брали. Некоторые брали охотно и, даже, высказывали поддержку. Конечно, были и те, кто отказывался, но вежливо, в стиле: нет спасибо, ненужно.
Дело оказалось нехитрым, Лёха быстро освоился, осмелел и почти играючи совал газеты, налево и направо.
 Всё это время нёсся и гудел проспект Строителей. Как только минуло пять, жиденький транспортный ручеёк превратился в густой, медленный поток. Одни ехали домой, другие на дачу. Воздух наполнился ароматом шашлычного маринада. Среди водителей воцарилась нервозность, – пиво грелось, – терпение лопалось. Казалось бы, ещё пару километров, а там трасса, полчаса и вот он – алкоголизм выходного дня. А тут на тебе, какой-то баран на фуре решил перестроиться, какое тут терпение, взял бы и убил, что иногда и случается.
Не обременённые рулём пешеходы старались не отставать от дачников, и едва ступив за пределы родных предприятий, присасывались к заветным бутылкам. Молодёжь, старики, мужчины, женщины и даже мамаши с колясками, – все вожделенно расслаблялись. Как только очередной автобус раскрывал свои двери, одни, стараясь успеть, залпом выхлёбывали по полбутылки; другие, не успев соскочить с подножки, бежали в «стекляшку» образовав там целую очередь. Буквально на глазах, асфальт перед остановкой покрылся: банками, бутылками и окурками.
Если бы сейчас, на нас решил напасть очередной Гитлер, то ему следовало бы сделать это не в ночь с воскресения на понедельник, а в ночь с пятницы на субботу. В таком случае, в его распоряжении оказались бы целых два дня.
Лёха раздал бо;льшую часть газет и заскучав подошёл к Диме. Опросник был заполнен более чем на половину, причём почти все голосовали за Советский Союз. Против, оказались только один сердитый мужчина, и две малолетних синюхи. Последние, судя по поведению, ещё не закончили школу, но уже могли похвастать фейсами необратимых алкашей. Они долго кривлялись, путаясь под ногами и пытались привлечь внимание пикетчиков. Желание приятно провести время и отсутствие денег заставляли их энергично искать себе спонсоров.
Первым не выдержал Лёха, и рявкнул на них так, что те мухой сквозанули за кафе. К их счастью, там дислоцировалась группа таксистов. Синюшки быстро ретировались, пришли в себя и, восстановив прежний кокетливый шарм, прицепились к извозчикам, канюча сигареты.
Заметив Лёхино обращение с синеглазыми цветами жизни, в сторону пикета, решительным шагом, направился странного вида человек. На вид ему было примерно тридцать пять-сорок лет, он был среднего роста и подтянут. Несмотря на адскую жару, на нем были надеты: деловой костюм и галстук. В руках он держал кейс, но не простой – современный, а такой, с какими ходили в восьмидесятые. Да и в целом, его одежда, обувь, причёска и манеры, выглядели старомодно, точнее по-перестроечному.
Приблизившись к Лёхе, он впился в него взглядом человека, фанатично придерживающегося своих жизненных идеалов:
– Вы абсолютно правы. Это бич, беда, целенаправленное истребление нации. Геноцид русского населения, посредством спаивания. Какие алкогольные напитки самые вредные?
Лёха обескуражено пожал плечами.
– Правильно, пиво и шампанское. Вы посмотрите, что творится вокруг. Вы знаете, о том, что ещё в пятидесятые годы, в США разработали план Даллеса. В нем чётко и ясно сказано: территория России нужна, а население нет. Мы, для них лишние. Россия без русских – вот их цель. Почитайте, обязательно почитайте – очень занятная вещь, заодно узнаете много нового о наших, так сказать, друзьях.
Далее он схватил фломастер и поставил две галочки в поле СССР.
– Одна за меня, другая за товарища, – пояснил он, и быстрым шагом ушёл в глубину подземного перехода.
– Кто это был? – спросил Дима.
– Не знаю, – ответил застывший в растерянности Лёха. – Но такое ощущение, что в КГБ изобрели машину времени и отправили своего агента сюда, к нам, – в будущее.
Словно в подтверждение слов этого странного человека, к ним подошёл молодой парень: худой, высокий, в грязных шлёпанцах, синтетической майке и шортах с логотипом Adidas. Судя по темно-коричневому загару, большую часть времени он проводил на свежем воздухе. Его взгляд одновременно источал дикость, и глупость. В уголках губ раззявленного рта пузырились: не то слюна, не то пивная пена. В сухощавой руке он сильно сжимал за глотку бутылку пивного напитка.
– Братишка, а можно, я тоже проголосую, – обратилось быдло к Диме, – А ты знаешь, почему я за Советский Союз? Помнишь, сколько стоила «Волга» – шесть тысяч! Шесть!!! А сейчас?! – проорав это, он чуть не задушил коммуниста своим перегаром.
– Ну и что, – вклинился Лёха, – тогда и средняя зарплата была сто пятьдесят рублей. Сейчас новая машина стоит шестьсот тысяч, а зарплата, примерно пятнадцать. Так какая же разница?         
В ответ на это, быдло закатило глаза, оскалило в кривой улыбке на половину беззубый рот и ушло по своим делам.
Распространив все свои газеты и листовки, вернулись пикетчицы. Их лица, напитавшиеся атмосферой пятничного счастья, по-детски выпрашивали свободу, в качестве награды за проделанную работу.
– Конечно, ступайте, мы и без вас справимся, – разрешил Дима.
К тому моменту к ним присоединился один из таксистов – бывший военный. Они с Юрловым встали возле флага и эмоционально перемывали кости власти. Лёху вконец обуяла эйфория и, отбросив всякие комплексы, он с удовольствием зазывал прохожих для участия в фантасмагоричных выборах.
Граждане становились пьяней, и оттого безучастней. Пикетчики начали понемногу собираться. Подъехал взмыленный Пескарёв:
– Как всё прошло?
– Отлично, отрапортовал Дима, – за проголосовали восемьдесят человек, против только четверо, да и то…
Они погрузили в машину атрибутику, плакаты и немного прогулялись по идущей вдоль площади аллейке.
– Ну, как тебе первые впечатления? – улыбаясь, спросил Дима.
– Знаешь, если честно, я ожидал худшего. Думал, что обозлённые жизнью люди будут лишь изливать свою ненависть, агрессию и обвинять во всех смертных грехах. Раньше мне казалось, что коммунисты имеют поддержку только среди нищих и пенсионеров, но теперь я убедился в обратном. Если раньше я мучился в сомнениях, то теперь понял, что хочу заниматься политикой.