Все равно на Патриарших

ВСЕ РАВНО НА ПАТРИАРШИХ

Конопатая вагоновожатая — веснушек столько, что считать их можно было до самого вечера, — не могла не видеть худосочного старика в парусиновом пиджаке, что поспешал к остановке, смешно подволакивая ногу. Но она эту ногу не пожалела. То ли встала не с той своей, то ли с утра поссорилась с женихом из-за ерунды, которая к вечеру забудется, а сейчас казалась концом света, — и двери «Аннушки» сошлись перед самым носом Петровича с мягким, почти человеческим вздохом. Трамвай ушёл, унося с собой ватагу ребятишек, которые обидно ржали, увидав из окна трамвая, что он не успел вскочить.

Он махнул рукой. Не вслед трамваю, а вообще.

Петрович разбирался в трамваях. До пенсии он чинил уставшие вагоны в депо им. Апакова, и запах машинного масла, ржавчины и электричества был для него не запахом работы, а запахом молодости. Теперь он до дрожи, до холодка под ложечкой тосковал по тем временам, когда трамвайное дело в Москве цвело, а вагоновожатыми служили не конопатые врединки, а, как ему казалось, царевны, ведущие свои тёплые, живые машины сквозь город. Когда-то он и сам, ещё совсем желторотый, ходил в кожаной куртке, целовался с одной из таких и не собирался становиться старым.

Город он изучил не по книгам, а по рельсам. Потому и Булгакова не жаловал. Не за мистику даже, а за враньё. На Патриарших трамваи никогда не ходили. Это Петрович знал точно, как знал и то, что отрезанная голова Берлиоза, если уж на то пошло, должна была скакать не по булыжникам Бронной, а здесь, на Чистых прудах.

Рядом с остановкой эвакуаторщик — ловкий, как хирург, и равнодушный, как патологоанатом, — ювелирно стреножил каштановый «Порше Кайен». От чужих неприятностей у Петровича нормализовалось давление. Но остался он здесь поглазеть не из зависти, нет. Из чувства социальной справедливости. Он, всю жизнь чинивший то, что другие ломали, знал цену вещам и понимал, что за всё надо платить.

Когда прибежавшая спасать авто пышногрудая блондинка вступила в пререкания с гаишником, Петрович весь обратился в слух, в зрение, в какое-то азартное, мстительное внимание.

— У вас совесть есть? — кричала она, и грудь её колыхалась, как море в ветреный день. — Отдайте Кайенчика!

— Мы действуем строго по инструкции. А совесть — это когда на пляже ищешь туалетную кабинку, — отвечал гаишник, и лицо его было лицом человека, который давно уже не ищет кабинок, потому что знает, где они стоят. — А вы где, дамочка, так всеобъемлюще загорели?

— На парусной регате.

— Тогда, как говорят яхтсмены, с приплыздом! Пожалуйте ко мне в машину на отпущение грехов…

«Откупится, сучка», — подумал Петрович и разочарованно харкнул. Но харкнул он не столько из-за неё, сколько из-за всего этого мира, где всё продаётся и покупается, где «Кайенчик» важнее человека, а человек важнее только тогда, когда он за рулём этого «Кайенчика».

Решив не ждать трамвая, он свернул в соседний проулок, и там стал свидетелем того, как бесстрастный эвакуатор увозил на штрафстоянку тонированный «Форд». Старый хрыч остался на финал представления.

Растерянный чернявенький нарушитель не заставил себя долго ждать. Тут в Петровиче поднялась злая радость, как зрелый прыщик, — выпирала, зудела, требовала выхода.

— Что, думаешь — угнали? — не удержался он. — На метро теперь будешь ездить, черножопик! Понаехали тут.

Это было несправедливо. Артурчик — москвич в четвёртом поколении, в детстве посещал сольфеджио, но бывал несдержан по отношению к слабым. Размашистая оплеуха уложила заслуженного пенсионера на землю. Из плешивой головы закапала кровь.

«Теперь его посадят», — злорадное предвкушение сурового наказания за рукоприкладство частично примирило Петровича с унизительным пребыванием вровень с ботинками драчуна. Ему совсем поплохело.

Артурчик, не оглядываясь, отбыл вызволять «Форд». Как назло, в проулке не оказалось ни души. Петрович оставался лежать на мостовой, в пыли, в крови, в своей, как ему казалось, искренней правоте. Так ведь и окочурится можно.

Внезапно рядом затормозил тот самый каштановый «Кайен». Его хозяйка участливо склонилась к Петровичу, приложила к его рассечённой макушке белую салфетку и, не дожидаясь скорой, повезла травмированного в клинику на своей роскошной тачке.

Кожаный салон похрустывал, как свежевыпавший снежок. Прохладная струя из кондиционера обдувала морщинистое лицо страдальца. Если уж умирать, то здесь и сейчас. Петрович закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что мир не так уж и плох, что в нём есть место и для справедливости, и для салфетки, и для прохладного воздуха, который пахнет не машинным маслом, а чем-то дорогим, чужим, но оттого ещё более желанным.

В палате он вдруг передумал раскрывать правду. Мол, упал — и все дела. Доктор определил сотрясение и залатал башку.

После выписки Петрович размягчел, перестал хулить власть и наловчился делать комплименты престарелым соседкам. Те охали от восторга, будто ждали от него непристойного предложения. В этом «будто» было что-то такое, отчего он чувствовал себя живым.

Артурчика замучила бессонница. По утрам он рыскал по интернету в поисках сообщений о происшествиях с летальным исходом. Через месяц у него открылась язва.

Блондинка, расставшись со своим магнатом, перекрасилась в рыжий. Загар нехотя слинял с её аппетитной груди, и стало катастрофически не хватать денег на дорогостоящие антицеллюлитные процедуры. Но она всё равно нашла свою настоящую любовь и разродилась тройней.

Вагоновожатая помирилась с женихом. Теперь он до самого утра пересчитывает веснушки, разбросанные по всему её телу, — и оба из-за этого опаздывают на работу.

Только у гаишника, кроме нового зелёного забора из профнастила на даче по Новой Риге, ничего не переменилось.

А ведь могло быть иначе. Кайен не затормозил бы — и вмял бы Петровича в дорожное покрытие, и тогда никакого стационара, никаких комплиментов бабкам, только протокол и мокрое пятно. Или Артурчик добил бы Петровича уже по-настоящему. Или эвакуированный «Форд» сорвался бы с троса и покатился под откос, придавив гаишника, — и хоронили бы всем Московским ДПС, с оркестром. Жена бы поплакала, а потом положила цветы и уехала на такси с его начальником. А гаишник лежал бы в гробу, и никто бы не знал, какой у него забор на Новой Риге. Но всё не пошло так. Теперь он стоит себе живой, смотрит на дорогу и даже не догадывается, сколько раз он уже умер, пока мы тут обсуждали эту суетню.

Петрович же, сидя на лавочке у Чистых прудов, любит смотреть, как мимо проезжает «Аннушка», и думать о том, что жизнь — это, в сущности, трамвай. Он идёт по рельсам, что проложили до тебя, и не властен свернуть. Но зато, если повезёт, можно успеть вскочить в него в последний момент, и тогда двери закроются, и ты поедешь, не зная куда, но точно чувствуя, что всё равно окажешься на Патриарших.