Все равно на Патриарших

Конопатая вагоновожатая не могла не видеть поспешавшего к остановке худосочного старика в парусиновом пиджаке. Но — вот же вредина — захлопнула двери «Аннушки» перед самым носом.

В трамваях Петрович разбирался: до пенсии чинил уставшие вагоны в депо имени Апакова. Он до дрожи ностальгировал по тем временам, когда трамвайное дело в Москве цвело, и не жаловал Булгакова за вранье. На Патриарших трамваи никогда не ходили. Уж если на то пошло, отрезанная голова Берлиоза должна была скакать не по булыжникам Бронной, а здесь, на Чистых прудах.

Рядом с остановкой эвакуаторщик ювелирно стреножил каштановый Порше Кайен. От чужих неприятностей у Петровича нормализовалось давление. Но появился он здесь не из зависти, а из чувства социальной справедливости.

Прибежавшая спасать авто пышногрудая блондинка вступила в пререкания с гаишником.

— У вас совесть есть? Отдайте Кайенчика!

— Совесть — это когда на пляже ищешь туалетную кабинку. Мы действуем строго по инструкции. А вы где, дамочка, так всеобъемлюще загорели?

— На парусной регате.

— Тогда, как говорят яхтсмены, с приплыздом! Пожалуйте ко мне в машину на отпущение грехов…

Откупится, сучка. Петрович разочарованно харкнул.

Решив не ждать трамвая, он свернул в соседний проулок и стал свидетелем того, как бесстрастный эвакуатор увозит на штрафстоянку тонированный Форд. Старый хрыч остался на финал представления. Растерянный чернявенький нарушитель не заставил себя долго ждать.

— Что, думаешь, угнали? На метро теперь будешь ездить, черножопик!

Злая радость, как зрелый прыщик, выпирала из Петровича. Это было несправедливо. Артурчик — москвич в четвертом поколении, в детстве посещал сольфеджио, но бывал несдержан по отношению к слабым. Размашистая оплеуха уложила заслуженного пенсионера на асфальт. Из плешивой головы закапала кровь.

«Теперь его посадят», — сладостное предвкушение сурового наказания за рукоприкладство частично примирило Петровича с унизительным пребыванием вровень с ботинками драчуна. Ему совсем поплохело.

Артурчик, не оглядываясь, отбыл вызволять Форд. Как назло, в проулке не оказалось ни души.

Внезапно рядом с желчной жертвой уличного насилия затормозил тот самый каштановый Кайен. Причастившаяся Марго участливо склонилась к Петровичу, приложила к его плешивой голове белую салфетку и, не дожидаясь скорой, повезла травмированного в больничку на своей роскошной тачке. Кожаный салон похрустывал, как свежевыпавший снежок. Прохладная струя из кондиционера обдувала морщинистое лицо страдальца. Если уж умирать, то здесь и сейчас.

В больнице он вдруг передумал раскрывать правду. Мол, упал — и все дела.

Доктор определил сотрясение и залатал башку. После выписки старичок размягчел, перестал хулить власть и наловчился делать комплименты престарелым соседкам. Те охали от восторга, будто ждали от него непристойного предложения.

Артурчика замучила бессонница. По утрам он рыскал по интернету в поисках сообщений о происшествиях с летальным исходом. Через месяц открылась язва. Марго, расставшись со своим магнатом, перекрасилась в рыжий. Загар нехотя слинял с ее аппетитной груди, и стало катастрофически не хватать денег на дорогостоящие антицеллюлитные процедуры. Но она всё равно нашла свою настоящую любовь и разродилась тройней.

И только у гаишника, кроме нового зеленого забора из профнастила на даче по Новой Риге, ничего не переменилось. А ведь могло быть иначе. Кайен не затормозил бы — и вмял бы Петровича в асфальт, и тогда никакой больнички, никаких комплиментов бабкам, только протокол и мокрое пятно. Или Артурчик — тот самый, с оплеухой — добил бы старика уже по-настоящему.  Или эвакуированный Форд сорвался бы с троса и покатился под откос, придавив гаишника к его же служебной будке — и хоронили бы всем Московским ДПС, с оркестром. Жена бы плакала, Марго положила бы цветы и уехала на такси. А гаишник лежал бы в гробу, и никто бы не знал, какой у него забор на Новой Риге. Но всё не пошло так. И теперь он стоит себе живой, смотрит на дорогу, и даже не догадывается, сколько раз он уже умер, пока мы тут обсуждали эту суетню.