Молчаливая осень

    Случалось ли вам, дорогие читатели, видеть, как раскачивается тело, держась только на одной лишь тощей шее? Видеть, как оно медленно вторит порывам ветра, оглядывая прохожих пустым, но диким взглядом. Слышали ли вы, о спокойные мои, как скрипит толстая деревянная балка, которую натирает грубая верёвка? Мне кажется, что раз увидев такое, вам уже никогда не захочется иметь дело с кровожадными палачами, что сотворили это с бедняком. Он всего-навсего не уплатил пошлину на сад, задержал на день. Не думаю, что это его вина, скорее всего он хотел пойти и отдать то, что должен был отдать. Но обстоятельства вынудили его ействовать иначе. Я уверен, что кога к нему в дом вломились трое, может только двое, дородных увальней, он божился перед ними, что сейчас же всё отдаст. Но он, как ни старался, пал жертвой показательных акций дома Хайсфилд. Всё это они устраивали только лишь для того, чтобы те, кто ещё не понял, кто здесь главный, устрашились этой их и полностью отдали бы им свои жизни и жизни своих детей.
    Вдалеке прогремел выстрел. Одинокий и печальный. В нём чувствовалась даже какая-то тоска, напоминающая томительное ожидание. Над рощей поднялась стайка птиц и направилась подальше - к лесу, где было спокойнее, чтобы заботиться о потомстве и не знать тихих стонов и всхлипов людей. Думаю,ч то даже деревья были бы рады покинуть это место, если бы могли. Но, к их несчастью, они намертво приросли к земле, не в силах оторваться от неё. Рады бы, но никак. И всё,ч то им оставалось, это смотреть, как одни люди притесняют - если бы я искал политкоректное слово, чтобы описать ситуацию(а если бы нет - трахают), - других людей. Причём не по законам природы число первых во много раз меньше числа последних. Из-за того, что происходило в этом городе, даже силы природы, казалось, изменялись под воздействием низменных желаний семьи Хайсфилд. Зимы здесь были серые и слякотные, вёсны и осени нудные и тоскливые, как плач скрипки в руках неумелого скрипача-дилетанта, а летом стояла невыносимая удушающая жара, и вдобавок к этому тошнотворный запах испражнений, въедающийся под самую кожу.

    От дома отъехала карета, запряжённая лошадьми. Эти лошади были страшнее смерти. Несмотря на то, что в мире уже давно были изобретены автомобили, семья Хайсфилд продолжала пользоваться лошадьми - этим устаревшим пережитком прошлого. К тому же весьма болезненным пережитком. В карете сидела леди Мэри, её мать, леди Софи, и младший брат Чарльз. Он постоянно кричал, что хочет есть и через несколько сотен метров карета остановилась у жалкого ресторана "Клондайк", который принадлежал семье Руфуса Паппирстона. Чарльз нетерпеливо выскочил и влетел в заведение, как маленький вихрь, разметав под собой опавшие листья и забрызгав всё вокруг грязной водой. Следом неторопливо вышла леди Софи, сперва осторожно выглянув и осмотревшись по сторонам(ей всё время казалось, что за ней охотятся, что, в общем-то, было бы справедливым). Последней же вышла леди Мэри. Медленно, как будто в полусне, она поставила ножку на землю и тут же одёрнула её.
- Тут грязь! - запричитала она.
- Осень на дворе, - рассеянно ответила мать.
  Леди Мэри брезгливо поёжилась, но всё таки вышла из кареты и со всей осторожностью направилась ко входу. Ещё на пути, она отметила про себя, что надо будет наказать хозяина "этой харчевни" за то, что тот, во-первых, не вышел им навстречу, а, во-вторых, не соблюдает чистоту и порядок. "Каким бы убогим и жалким ни было место, а порядок и чистоту его владелец соблюдать обязан" - подумала про себя леди.
  Чарльз кричал, что хочет есть и немедленно. В пустынный зал(завидев хоть кого-то из членов семьи Хайсфилд, люди разбегались и прятались) вошли несколько официантов, на их лице было отчаяние, граничащее с паникой. Один из них, самый смелый, принял на себя удар:
- Добрый день, миледи. За какой столик вам будет угодно сесть? - при этих словах он старался кланяться и изображать улыбку, но получалось дурно.
- Миледи? Что это за жалкий червяк? - надменно прогремела леди Мэри. - Как ты смеешь говорить со мной? Неси сюда меню, да побыстрее, не видишь - ребёнок голоден!
  Она уселась за самый центральный стол и презрительно оглядела зал.
- Позовите ко мне владельца, живо! - закричала она. Ей это место жутко не нравилось, и она была готова вылить всё своё негодование на любого, а если сам владелец окажется перед ней, то она сможет ещё и лишить его чего-нибудь. Например, семьи.
    Послышались шаги, сверху спустился сгорбленный мужичок средних лет, с наполовину съехавшими с носа прямоугольничками очков. Он всё время смотрел в пол, как бы извиняясь за неудобство.
- Скажи мне, идиот, ты считаешь, что эта жалкая харчевня достойна меня? А, я тебя спрашиваю, сморчок ты старый!
- ...нет, миледи, - тихо ответил Руфус Паппирстон.
- Как тебя зовут, идиот? - усмехаясь собственному коварству спросила леди Мэри.
- Руфус... Руфус Паппирстон, миледи, - также тихо ответил Руфус.
- Я не слышу!
  Он повторил своё имя чуть громче.
- Руфус Папистун? Что это за имя такое?! - загоготала леди Мэри. Руфус промолчал.
- А скажи ка мне, Папистун, почему это у входа в этот хлев такая грязища?! - срываясь на визгливый крик продолжала леди Мэри.
- Осень на дворе, миледи... - пробормотал тот.
- Что?! Я ничего не слышу! Тебе что, отрезать язык? Я могу это устроить сию же минуту! Отвечай, почему ты содержишь этот гадюшник в таком состоянии?!
- Я не виноват, миледи. У входа грязно, потому что всю ночь шёл дождь. - Руфус произнёс это чуть громче, но всё ещё в пол. Он ужасно боялся леди Мэри и всю семью Хайсфилд.
- Да что ты говоришь! Ты разве не должен содержать свою дыру в чистоте и порядке? Или я чего-то не понимаю! Не бойся, скажи мне, если я не права.
  Руфус промолчал. Он ощущал кожей, как от леди Мэри веет холодом. У него по спине пробежала стайка мурашек, а ноги невольно задрожали.
- То-то же! А теперь ударь себя по лицу в знак того, что ты осознаёшь свой проступок! - она ликующе подняла палец вверх и указала им на его лицо.
  Руфус не хотел бить себя по лицу, да ещё и на глазах у сыновей, которые, он знал, всё видели и слышали. Но у него не было выбора.
- Бей себя по лицу, дубина Попискун, а не то я брошу твоих детей в канаву и буду бросать в них камни, пока они не сдохнут!
  Руфус поднял руку и ударил себя в глаз. Глухая боль отдалась в затылке, и он пошатнулся. Леди Мэри засмеялась, громко и презрительно. Чарльз доехал пятую порцию пельменей, которые заказала его мать.
- Ступай к себе в свинарник! - она метнула в него свой едкий взгляд, и он поспешил уйти от ней ка можно дальше.
  Леди Мэри была совсем не голодна, так что озиралась по сторонам в поисках нового развлечения. И тут ей на глаза попался бродяга, закутавшийся в дорожный плащ, который стоял неподалёку от входа. Она подозвала слугу и приказала ему привести сюда этого нищего. Когда он оказался возле неё, леди Мэри со злорадным упоением стала расспрашивать его о моде.
- Миледи, я нищий бездомный, откуда же я могу знать, что сейчас в моде? - простодушно отвечал тот.
- Ты жалок. В тебе нет ни капли того, что я могла бы уважать. Нет, ничегошеньки. Ты просто грязное отродье помойки!
- Миледи, вы правы, я жалок. И, конечно же, во мне нет ничего, что могли бы уважать такие люди как Вы. Но у меня есть мать и отец, хоть они давно уже умерли, они всё ещё остаются моими матерью и отцом, так что я прошу Вас, миледи, не называть меня столь мерзкими словами.
    Леди Мэри сперва даже смутилась. Но потом в ней что-то лопнуло и содержимое этого начало извергаться наружу:
- Ты бесхребетный слизняк на поле пьяницы! Знаешь, что я с тобой сделаю? Я закопаю тебя в землю по шею и буду нарочно спотыкаться о твою вонючую голову, пока ты не издохнешь как помойная крыса! Ты будешь подъедать дерьмо моих собак и умолять меня о смерти, потому что только она будет твоим спасением. Ты понял меня, придурок?!
    Лицо леди Мэри сделалось красным, как помидор от натуги, с какой она выплёвывала эти слова в лицо бродяги. Когда она закончила вены на её лбу вздулись и она походила скорее на уродливый экспонат бродячего цирка. Бродяга не шелохнулся. Он сделал шаг навстречу, наблюдая, как леди Мэри ошеломлённо и возмущённо смотрит на него, словно хочет откусить ему голову. Он подошёл ещё ближе. Она почувствовала, как от него несёт потом и села на стул. Ещё шаг. Леди Мэри становилось не по себе, он почему-то совсем не боялся её.
- У меня ничего нет, Вам это известно. Это Вы отняли у меня всё. Моего старшего брата ваши шавки повесили в прошлом месяце, в качестве развлечения. Мой дом они же разрушили за то, что тот был не того цвета и Вам, миледи, было не угодно наблюдать его с холма, из окна своего дворца. Я Вам это прощаю. И Вы, будьте великодушны, простите меня.
- Простить? Ну уж нет, псина болотная, я тебя не прощу! Ты слишком уродлив! - её голос вдруг задрожал. Она увидела, как блеснул острый нож за пазухой нищего бродяги. Тот сделал ещё один шаг навстречу, подойдя почти вплотную. Слуга стоял в дверях и отвлечённо смотрел на происходящее. Мать и младший брат с некоторой опаской поглядывали на сцену, но в целом оставались спокойны(хотя их лица были крайне измождены). Леди Мэри подняла руку и замахнулась, чтобы ударить бродягу, но тот перехватил её. Холодный нож выскользнул из тряпичных ножен и тихо утонул в груди удивлённой женщины. Она даже не вскрикнула. Осела и, тяжело вздыхая, подняла взгляд на бродягу. Тот смотрел пустыми глазами. От него пахло перегаром, а ладони чуть дрожали. Леди Мэри почувствовала, как по её рукам пробежал холодок, в голове затуманилось, крики матери и Чарльза отдавались далёким эхом. Она была искренне удивлена. И рада. Никогда за всю свою жизнь она ещё не испытывала этого чувства - удивления, открытия чего-то другого. Вся её жизнь состояла из монотонных и скучных дней, в которых она самозабвенно искала радость, но не находила. Теперь же, в самом конце, что-то подхватило её и она, наконец, ощутила этот тонкий, едва уловимый шлейф. Удивление, открытие чего-то другого, нового, неизведанного и такого манящего.
    Прогремел выстрел. Одинокий и печальный. Бродяга ощутил как холодеют кончики его обугленных пальцев.