Полонез Огинского

I
На вокзале, как всегда, толпилось и сновало много народа. Постояв в очереди, Зейский купил билет на нужный ему поезд и вышел на привокзальную площадь. До отъезда ещё было далеко, и он решил прогуляться по городу. Неторопливо проследовал мимо автобусной остановки и вскоре уже бодро шагал по главной улице имени Карла Маркса и весело посматривал по сторонам.
Столица края готовилась к первомайским торжествам и под весенним солнцем выглядела обновлённой. Обращали на себя внимание чистые фасады домов, ухоженные газоны, на которых начала пробиваться первая травка, и всюду, куда ни глянь, - лозунги и флаги. А на самых видных местах красовались портреты нового и престарелого по возрасту Генерального секретаря партии Черненко. Даже в толпах прохожих на тротуарах уже чувствовалось праздничное оживление.
После села Зейскому было приятно пройтись по нарядному многолюдному городу, где прошла его юность. У железнодорожного техникума он постоял, осмотрел учебное здание с пассажирским вагоном во дворике и двинулся дальше. Подходя к стадиону “Динамо”, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Зейский мгновенно остановился и обернулся: в шагах десяти от себя среди прохожих увидел женщину в светлом плаще, пристально смотревшую на него. Зейский узнал её сразу. Это была Екатерина Григорьевна Эдиссон. Сердце его дрогнуло, но он тут же взял себя в руки и, когда она подошла, спокойно сказал:
- Здравствуй. Прости, не ожидал тебя встретить.
Екатерина Григорьевна неуверенно улыбнулась.
- Здравствуй, Виктор.
Звук её голоса больно отозвался в его душе, однако их уже задевали, кто-то попросил не мешать движению, и объясняться в этом в людском потоке было невозможно. Они выбрались из толпы и прошли на стадион. К счастью, здесь было пустынно. Екатерина Григорьевна опустилась на первую же скамью, произнеся:
- Присядем. Я устала...
Она хотела сказать: «Я устала ждать тебя», - но у неё не хватило духу вымолвить это вслух.
Зейский сел рядом. Когда-то он думал, что при встрече с этой женщиной, принесшей ему много страданий, он с презрением отвернётся и удивился, что не испытывает теперь ни ненависти, ни презрения и ничего похожего на них. Она всегда привлекала его, и он отметил про себя, как расцвела её утончённая красота. Но больше всего поразил его печальный взгляд её выразительных глаз. Что-то надломленное угадывалось в этом взгляде и во всей её фигуре с опущенной головой. Как не похожа была она на прежнюю гордую и самоуверенную Катю. “Странно," - в некотором недоумении подумал он и ждал, что она скажет.
- Виктор! Быть может, тебе не поверится, - не поднимая головы, сказала она, - но мне хотелось увидеть тебя.
- И давно? - удивился Зейский.
- Очень!
- Как? - вырвалось у него. Он хотел спросить: “А как же Эдиссон?"- но Екатерина Григорьевна поняла его.
- Мы давно расстались. Вернее, я давно ушла от него.
Она подняла голову и взглянула на Зейского. Она, по-видимому, ждала вопросов, но он уже овладел собой. Лицо его приняло суровое выражение, резко обозначились складки в углах рта, и, не дождавшись его вопросов, она срывающимся голосом произнесла:
- Виктор, я виновата перед тобой... Прости меня... прости, если можешь. Я не должна была этого делать...
Губы её дрогнули, и она замолчала. Зейский с сочувствием посмотрел на неё, но ему вспомнилась их последняя встреча...
Он учился на третьем курсе исторического факультета педагогического института, когда она перевелась к ним из Благовещенска в связи с назначением её отца директором одного из крупных заводов Хабаровска. Хороший рост,безукоризненная фигура и гордый взгляд удивительно выразительных карих глаз сразу обратили внимание Зейского. Но не только её красота привлекла его. У него и раньше были девушки и красивые девушки - он пользовался у них симпатией, но ни одна из них не смогла произвести на него глубокого впечатления. А в Кате он сразу уловил живой ум - это и потянуло его к ней. И ещё. В отличие от других девушек, с которыми можно было легко сойтись, ничем себя не обязывая, приятно провести время, а потом так же легко и без сожаления расстаться, Катя на любовь смотрела серьёзно. Такого он ещё не встречал и впервые по-настоящему влюбился.
Её гордое, неприступное сердце он покорил необычно - подарил ей на день рождения свои стихи, старательно переписанные в толстую общую тетрадь, от которых она была в восторге и взволнованно призналась:
- Никогда не думала, что я полюблю поэта.
- Поэтов нужно достойно благодарить, чтобы и в дальнейшем их не покидало вдохновение, - заметил Зейский. Ценя её чистоту, он не проявлял излишней пылкости и всегда был сдержан в проявлении своих чувств, хотя порой это удавалось ему с большим трудом.
Она сразу стала серьезной и внимательно на него посмотрела. После проводов гостей они находились в её комнате одни и сидели на диване. Несколько секунд она колебалась, потом обвила руками его шею и впервые страстно и самозабвенно поцеловала, затем отстранилась и, глядя на него счастливыми глазами, прошептала: «Как хорошо, милый», - и спрятала лицо у него на груди. Казалось, перед ними открывается полная счастья жизнь, но их отношения ещё до окончания вуза закончились вдруг самым невероятными образом.
Увлекавшуюся лёгкой атлетикой Катю Зейский иногда встречал после её тренировок. Однажды, это было в сентябре, он не застал её на месте. Подруги сказали, что она с тренером Эдиссоном ушла на лодочную станцию. Зейский отправился туда отыскивать их и вскоре нашёл сидящими рядом на борту вытащенной па берег гоночной яхты. Разговор так поглотил их, что они не заметили его появления.
- С родителями объясниться необходимо тебе самой, - сжимая в ладонях её руку, говорил Эдиссон, красивый, мускулистый мужчина с энергичным загорелым лицом, одетый в синюю спортивную тенниску. Ни искры подозрения не возникло у Зейского, когда он увидел их в уединенном месте. Да и о чём может беседовать со своей подопечной тренер накануне ответственных соревнований, к которым Катя усиленно готовилась? Ясно - у неё произошел срыв, он её успокаивает.
- Они люди современные и поймут, - продолжал Эдиссон и в этот момент поднял глаза:перед ними стоял Зейский.
Эдиссон нахмурился и решительно встал, загораживая собой Катю, поднявшуюся следом за ним.
Досадуя в душе, что он помешал разговору Кати с тренером, Зейский хотел уже было извиниться, как вдруг Эдиссон не без ядовитой учтивости сказал:
- Молодой человек, вы явились очень кстати, и я имею радость вам сообщить, что Катя желает быть моей женой... вернее, уже стала. Вы удивлены? Ну, если вы не намерены нас поздравить, я прошу вас удалиться и не мешать нам.
- Что за чушь вы несёте, уважаемый! - ответил Зейский, начиная понимать, что это всё серьезно.
- Надеюсь, вам вещественных доказательств не требуется? - с наглым торжеством усмехнулся Эдиссон.
Кровь бросилась Зейскому в голову, и при других обстоятельствах ещё неизвестно, чем бы для Эдиссона всё закончилось. Однако Зейский вовремя осознал, что это совсем не тот случай, когда спор о даме может решаться с помощью кулаков. В себе он был уверен, потому что успешно занимался борьбой самбо.
- Я не могу в это поверить, - глухо сказал он и, отстранив Эдиссона, взял Катю за руку. - Скажи, что это не так!
Она стояла потупясь и, казалось, колебалась.
Вдруг гордым движением головы откинула назад свои роскошные длинные волосы и с вызовом взглянула на него. Таких глаз, холодных и презрительных, Зейский никогда у неё не видел. Он отпустил её руку.
- Это правда, - сказала она, и лёгкая презрительная усмешка чуть тронула её пересохшие губы. - Это правда, милый мальчик!
Зейский вздрогнул, как от недозволенного удара, отступил на шаг и долго смотрел на неё. Она не выдержала его взгляда и отвернулась, но ни тени раскаяния не прочитал он на её напряжённом лице. Повернулся и, покачиваясь из стороны в сторону словно после глубокого нокаута, пошёл к пляжу. Через несколько дней он перевёлся на заочное отделение и уехал. Больше они не встречались, но её слова: “Это правда, милый мальчик!” - потом ещё долго жгли его раненое сердце.
Вспомнив всё это, Зейский с болезненной гримасой провел ладонью по лицу. Весь его роман с Катей был давно уже погребён в его душе, и он испытывал сейчас такое же чувство, как если бы вдруг оказался на собственных похоронах.
- Поздно говорить об этом, - зло сказал он. - Но я бы хотел узнать от тебя, почему ты вышла замуж за Эдиссона? Что тебя заставило сделать это?
Не столько слова, которые она ожидала от него услышать, сколько тон, каким они были произнесены, заставили Екатерину Григорьевну побледнеть и низко опустить голову.
- Легче было изменить, чем признаться? - усмехнулся Зейский и сделал нетерпеливое движение, словно намереваясь уходить. Она умоляюще взяла его за рукав.
- Не уходи, прошу тебя! Выслушай меня!
Зейский с некоторой неприязнью посмотрел на
нее.
- Не осуждай меня так просто, - нервно сжимая пальцы, заговорила она, - и не считай столь низкой, хотя, быть может, я и заслуживаю этого, даже, наверное, заслуживаю. Но предрассудки моего воспитания оказались сильнее веления сердца. Я испугалась, что придётся ехать в село. Мне казалось, что жить без театра, филармонии и всех других благ цивилизации, к чему я привыкла с детства, для меня будет невозможно. И потом... и потом у каждой девушки бывают моменты... бывают такие моменты, когда потребность любви является потребностью не только сердца и души, а ты... ты был всегда таким сдержанным и скромным.
“Вот как?” - удивился про себя Зейский и иронически произнес:
- Невероятно, каким был я мальчишкой!
Она не уловила иронии в его словах и пылко
возразила:
- Это я во всём виновата, только я! Ты не понял во мне жещину, и я увлеклась другим, хотя любила только тебя, только тебя. Это я и сама поняла вскоре, но что было мне делать?
- А почему ты не приехала ко мне, когда поняла это?
- Я посчитала свой поступок непростительным.
Некоторое время Зейский с сожалением смотрел
на нее.
- Мне не стыдно сейчас признаться, - наконец сказал он, - но я тебя ждал.
- Прости меня, прости!- с отчаянием воскликнула она. - Но ведь ты женат!
Зейский посмотрел на свое обручальное кольцо и ответил не сразу.
- Но всё это не то, совсем не то.
Екатерина Григорьевна с изумлением и почти с радостью взглянула на него.
- Да, совсем не то, - повторил он, - потому что мне даже не хотелось жить.
- Не хотелось жить? - с испугом спросила Екатерина Григорьевна, заглядывая ему в глаза, и по их выражению поняла, что это действительно так. Ей стало страшно. Чтобы не застонать, она прижала ладони к губам, исступлённо повторяя:
- Прости меня, прости...О, как я была глупа и наивна!
Зейский с недоверием слушал её: он теперь хорошо знал цену её любви ...
Отец и мать Екатерины Григорьевны, инженеры по специальности, как и положено людям их профессии, были реалистами. Перенеся в войну голодное детство, а в послевоенные годы трудную молодость, они хорошо поняли, что только карьера даёт материальное благополучие и сделали её целью и смыслом жизни. Добившись своего, они ни в чём не отказывали единственной дочери и приучили её расчетливо смотреть на жизнь. Это наложило отпечаток на характер Екатерины Григорьевны и предопределило её идеалы и мечты. Что в планах об обеспеченной и роскошной жизни, какую она рисовала себе в своём воображении, мог дать романтичным Зейский в будущем простой учитель, а в лучшем случае обыкновенный преподаватель института, титаническим трудом зарабатывающий скромные средства к существованию? В том, что он не годится в мужья, она быстро разобралась, как только в ней пробудилась женщина и она задумалась о своём будущем. К её великому разочарованию он оказался совершенно лишён честолюбия, что, по её мнению, не сулило успеха в жизни. Ей нравились его стихи, она находила их замечательными, а он ни разу даже не подумал их опубликовать. Когда же она стала убеждать его, чтобы он попытался приобрести себе имя в литературной среде и вообще серьезно занялся поэзией, он ответил:
- С такими стихами у нас сейчас больше потеряешь, чем приобретёшь.
- Но ведь они действительно хороши.
- Это совсем другой вопрос.
Такой разговор происходил после того, как они на утёсе дали клятву верности в любви и, полные взаимной нежности, спустились на набережную Амура и гуляли по асфальтированной дорожке вдоль каменного парапета. Был один из чудесных летних вечеров. Залитая лучами заходящего солнца набережная была полна народа.
- К чему ты себя готовишь? - остановившись, спросила она. - И кем хочешь стать?
Зейский подвел её к каменному барьеру, чтобы не мешать гуляющим, и обнял рукой за плечи. От широкой текучей глади Амура в лицо им пахнуло водяной сыростью. Внизу, примостившись на бетонных плитах, сидели любители рыбной ловли. Заглядывая ей в лицо, Зейский с улыбкой сказал:
- Ты спрашиваешь, как моя мама, которая боится, чтобы я не пошёл не по тому пути.
Она освободилась от его объятия.
- Ты забываешь, что теперь это касается и меня.
Сказала с обидой, видя, как рушатся её тайные
помыслы.
- Именно это меня больше всего
беспокоит. Конечно, я мог бы остаться на кафедре, как мне предлагают. Но что я буду там делать? Я хотел бы серьёзно заняться наукой и изучить проблему развития
демократии в истории нашего государства.
Согласись, тема - более чем злободневная для нас. А вместо этого мне настойчиво советуют взять для кандидатской диссертации какую-нибудь узкую проблему из средневековья или рассмотреть вопрос типа: “Роль центральной и местной печати в патриотическом подъёме при строительстве Бама.” То, что мне навязывают на кафедре, будет являться по сути настоящей профанацией, а не серьёзной научной работой.
- А почему бы в таком случае тебе не пойти на комсомольскую, а потом партийную работу? - спросила она. - Образование у тебя для этого самое подходящее, а мой папа ведь член бюро крайкома, и он быстро может это устроить, если ты пожелаешь. Надеюсь, ты не станешь возражать, что в плане перспективы это самый удачный жизненный выбор в наше время.
Зейский внимательно на неё посмотрел и, подумав, покачал головой:
- Я по натуре не карьерист, и такая работа мне совершенно не по душе.
- Так к чему ты себя готовишь и кем, в конце концов, хочешь стать? - удивилась она.
- Посуди сама. Заниматься наукой, как этого я хочу, возможности нет. Поэзия при моих критических взглядах на некоторые стороны нашей жизни может сделать меня парием. Разве гонение, устроенное на того же Высоцкого, и официальное его непризнание тебе ни о чём не говорит? А я человек действия и хотел бы использовать свою голову совсем не для плахи. Поэтому лишь педагогика, которая меня очень привлекает, открывает для меня в жизни возможности, и мне ничего не остаётся, как только ехать в село.
- Ехать в село? - поразилась она. - Ради чего?
- Только в селе, подальше от официоза, всё настойчивее пропагандирующего западный потребительский образ жизни, я могу себя чувствовать независимым и свободным. Другого пути для себя я не вижу, но в этом вижу свою обязанность или долг - назови это как угодно.
Нет, не за такого наивного романтика, готового из-за какого-то дурацкого долга мотаться по сёлам, хотела она выйти замуж, и лучшим тому примером были её собственные родители. Мужа она представляла ceбe человеком прежде всего предприимчивым, умеющим сделать карьеру и открыть доступ к комфорту и всем благам жизни, как ее отец и его друзья - все люди с положением. Поэтому, несмотря на любовь к Зейскому, она предпочла ему своего тренера, человека зрелого и опытного, известного мастера спорта, умеющего жить широко и красиво, и... быстро разочаровалась в тех ценностях, к которым стремилась. Одно дело иметь в жизни комфорт и все блага цивилизации, другое - жить с нелюбимым человеком, лишая себя настоящего женского счастья. Без омерзения она не могла вспоминать финал своей замужней жизни, который разразился, когда она узнала, что у Эдиссона есть любовницы. С мыслью о его жене, которую он с сыном оставил в Москве, она примирилась. В конце концов он старше её на десять лет и вполне естественно, что был женат. Но любовницы? Тогда кто она? Такая же наложница, с которой, можно забавляться, как с живой куклой! Он уговорил ее сделать аборт, приводил массу лживых доводов, уверяя, что она ещё не исчерпала себя в спорте, что им ещё рано заводить ребенка, и не считался с тем, что она рисковала материнством. Моральный облик человека, выбранного ею в мужья, ужаснул её. И злоба, неистовая злоба на этого красавца, обманувшего её ожидания, вспыхнула в ней.
- Кто тебе дал право калечить мне жизнь? - с ненавистью глядя на Эдиссона, спросила она, узнав об очередном его похождении.
- Право, дорогая, ты преувеличиваешь, - возразил он, напуская на себя покаянный и смиренный вид: при необходимости он мог быть обаятельным до неотразимости. - Я немного виноват. Но кто из мужчин не грешен? Давай спокойно во всём разберёмся. Но терзай мою любовь к тебе.
Он взял её руку с намерением поцеловать, но она с омерзением отдёрнула её.
- Что для тебя любовь - постель! Что для тебя семья - ничто! Ведь ты эгоист и распутник! Как я раньше этого не замечала? Да - да, ты эгоист и распутник, способный на всё! Ты думаешь, я не поняла, почему ты не хочешь ребёнка? Да он бы тебе мешал жить в своё удовольствие, обманывая всех и вся!
Он ожидал от неё упреков, обвинений, истерики, слёз, он готов был вынести всё это и покаяться, но правда, открыто брошенная в глаза, возмутила и оскорбила его.
- Вот ты как заговорила!
Глаза Эдиссона сверкнули гневом, и рука его невольно начала подниматься, чтобы влепить ей пощёчину. Она в ужасе отшатнулась.
- Я позову соседей!
- Чёрт побери, как в настоящей мелодраме! - сквозь зубы процедил Эдиссон и, подойдя к бару, залпом выпил две рюмки коньяка. Вино охладило его негодующий пыл, и он примирительно сказал:
- Прости, дорогая. Я погорячился. Я не идеал, каким ты хочешь меня видеть, но...
Она не дала ему договорить оправдательный монолог.
- Ты ты ещё и оправдываешься вместо...
вместо того, чтобы просить прощенья! Ты... ты, способный растоптать женщину, ещё и оправдываешься! - в ярости она с трудом подбирала слова. - Как... как ты мерзок! Ты просто мерзок! - выкрикнула она.
Он понял, что это окончательный приговор и взорвался, заскрипев зубами и сжав кулаки. Однако желание с достоинством выйти из игры и уязвить её заставило его взять себя в руки.
- Что ж, - сказал он, выпив очередную рюмку коньяка и издевательски усмехнувшись, - будем считать, что мы не сошлись характерами. Тем более, что я никогда не прощу тебе оскорбления - это не в моих правилах. А жаль, очень жаль, потому что я остаюсь о тебе самого высокого мнения, кстати... как и о твоём Зейском.
Она задохнулась, ей стало нечем дышать: воспоминания о Зейском были для неё самыми дорогими, самыми сокровенными, и больней уколоть её он ничем другим не мог.
- Я не могу тебя больше видеть, ты мне противен, - сдавленным голосом произнесла она, чувствуя, что ноги едва держат её.
Потом у нее были другие увлечения, однако желаемого она не находила, а довольствоваться одной только страстью она уже не могла. Хотелось возвышенного чувства, покоя, семьи. Хотелось иметь друга, который тебя любит, ценит и жалеет. Только тогда она поняла, кого потеряла в Зейском, и по ночам, лёжа с открытыми глазами и, вспоминая его, она в отчаянии кусала губы. “А ведь он бы простил," - думала она и всё чаще и чаще в мыслях возвращалась к Зейскому. Увидеть его - было её единственным желанием.
От приятельницы, инспектора краевого отдела народного образования, она узнала, что Зейский приезжает в командировку. Она встречала его на вокзале. Сердце у неё затрепетало, когда она увидала его на перроне, но у неё не хватило решимости подойти или окликнуть его. Однако все дни пребывания Зейского в Хабаровске она искала того счастливого случая, когда их встреча окажется неминуемой и.... как бы совершенно случайной.
- Виктор, - немного успокоившись, сказала Екатерина Григорьевна и с мольбой взглянула на него, - я поступила необдуманно. Но я за это уже наказана - мне было нелегко. Сейчас я бы так не сделала, и мне до боли тяжело, что ты думаешь обо мне совершенно плохо. Да, я виновата перед тобой, но я прошу тебя - прости меня.
Слова горького осуждения уже готовы были сорваться с губ Зейского, но он подумал: а вправе ли он осуждать её? Она поступила согласно своим взглядам. Можно ли за это осуждать? Он тоже иногда принимает решения, от которых другим бывает тяжело. Он подумал это и сказал:
- Давай не будем омрачать нашу встречу поисками виноватого. Прошлого не вернешь и не изменишь, даже если очень этого хочется, - посмотрел на футбольное поле - здесь он когда-то совершал кроссы, это было время чудесной юности, и в этой юности было столько светлого и хорошего, потом взглянул на Екатерину Григорьевну. - Знаешь, у меня есть ещё время. Пойдём сходим на набережную. Я так давно там не бывал.
Заминка в его речи подсказала Екатерине Григорьевне, что в душе он прощает её - иначе он просто бы уже ушёл, и надежда затеплилась у неё.
«Побудем немного, - решил про себя Зейский, - и я отправлюсь на вокзал.»
Когда они стояли на утёсе, увенчанном старинной башенкой, когда-то служившей маяком для речных судов, откуда открывался величественный вид на Амур и туманные дали на противоположном его берегу, каждый из них вспомнил, что когда-то на этом месте они дали клятву верности в любви. «Такова она жизнь в сравнении с юношескими мечтами и порывами,»-с горечью подвёл итог Зейский. Ему стало грустно, невыносимо грустно. Облокотившись на каменные перила, он невидящим взором смотрел вперёд и думал о своей жизни...
Неизвестно, как долго бы ещё он оставался холостяком, не будь молодой учительницы математики Светланы Сергеевны Невзоровой. Эта симпатичная стройная блондинка с большими голубыми глазами быстро покорила всех своей общительностью и блистательной игрой в волейбол. Ученики обожали её и толпами бегали за ней. Она уже второй год работала в школе, и Зейский постоянно ловил на себе её взгляды. Но сердце его молчало, и он держался с ней, как и с некоторыми другими, имевшими на него виды, всегда очень ровно, стараясь не дать никакого повода. Однако Светлана Сергеевна оказалась девушкой наблюдательной и решительной не только на спортивной площадке.
Как-то по плану контроля и руководства Зейский проверял состояние преподавания математики в пятых классах, как раз в тех, которые она вела. После серии посещённых уроков и проведённых контрольных работ он оставил её, чтобы высказать свои выводы и предложения. Для того, чтобы придать разговору сугубо офицальный характер, он пригласил её в свой директорский кабинет.
Обиженная его равнодушием, Светлана Сергеевна скромно села к столу, положила перед собой рабочую тетрадь и, подавив печальный вздох, приготовилась слушать.
- Ваши уроки стали значительно лучше, и мне они уже нравятся, - начал Зейский деловым тоном, как вдруг она остановила его.
- Виктор Петрович, пожалуйста, не надо больше об уроках. Вы же видите , как я стараюсь. Давайте лучше поговорим о личном.
Требовательный и ставящий работу превыше всего, Зейский был обескуражен и с минуту, не мигая, смотрел на нее.
- Однако это любопытный анализ уроков, - наконец улыбнулся он, хотя и не без услилия.
- Виктор Петрович, неужели вы всю свою жизнь намереваетесь быть холостяком? - спросила Светлана Сергеевна, ободрённая его улыбкой. - Я, например, не хочу оставаться старой девой, и мы с вами могли бы составить хорошую семью. Ведь я же замечаю, что я вам небезразлична.
Зейский в замешательстве молча смотрел на неё, не решаясь остановить её порыв и втайне надеясь, что, может быть, она выскажется и eй станет легче.
- Вы мне снитесь по ночам, я постоянно думаю о вас и ничего не могу поделать с собой, решительно ничего, как ни стараюсь, - призналась Светлана Сергеевна. Потом, переведя дух, прибавила:
- Я вижу, вы человек не совсем обычный. Я не знаю причины вашей одержимости в работе, но не только призвание заставляет вас всего себя отдавать школе - здесь есть и что-то личное... Простите, что я говорю это, то есть я хочу сказать, что смогу всё понять и ни в чём не буду вам мешать, если... если вы свяжете со мной свою жизнь. Я люблю вас и сделаю всё от меня зависящее, чтобы вам было хорошо. Не отвергайте меня - я этого не перенесу.
Такое откровенное признание и горящие глаза девушки, с любовью и надеждой смотревшей на него, могли растрогать даже каменную статую, и Зейский в смятении опустил глаза. Однако это не помешало ему восхититься её проницательностью. Собственно, про себя он уже давно выделил её среди всех окружающих его молодых женщин, и только ещё не до конца зажившая сердечная рана мешала ему ответить ей взаимностью, всецело отдавшись работе.
Молчание Зейского становилось неловким, когда он спохватился, поймав себя на том, что размышляет о странных превратностях жизни, которая то тебя делает отвергнутым и несчастным, то превращает тебя в причину страданий и несчастья других. Какой трагический парадокс!
Зейскому стало не по себе. Впервые за последнее время он ощутил щемящую жалость к женщине, доводящую его до отчаяния. Но в его возможности сделать её счастливой. Тогда, отбросив всякие сомнения, он смущённо улыбнулся и сказал:
- Милая Светлана Сергеевна, я, наверное, должен благодарить судьбу, что вы встретились мне.
Она неожиданно расплакалась. Успокаивая, Зейский взял её руки и почувствовал, что ожесточение в его душе начинает сменяться каким-то новым для него чувством - чувством непомерного расположения к этой смелой и такой славной девушке. Но, сравнивая сейчас свои чувства к жене с теми чувствами, какие он раньше испытывал к Екатерине Григорьевне, он находил, что они не идут ни в какое сравнение.
Совсем о другом размышляла Екатерина Григорьевна. Она пытливо всматривалась в Зейского и старалась проникнуть в его мысли.
Выше среднего роста, широкоплечий, он сохранил юношескую стройность. Продолжает заниматься спортом, определила она. Его хорошей формы голова с чёрными волнистыми волосами, прямым носом и крутым волевым подбородком красиво и гордо сидела на мускулистой шее. Однако она нашла, что он сильно возмужал. На висках она заметила проблески ранней седины - след тяжёлых переживаний, причиной которых, возможно, была она. У нее защемило в груди. С какой нежностью она прижала бы к себе его голову, перебирала бы и гладила его мягкие шелковистые волосы. В этом желании была не только любовь, в нём было и нечто материнское - то, по чему истомилось её женское сердце. «Сохранилась ли у него хоть крупица чувства ко мне?» - спрашивала она себя и, не удержавшись, осторожно тронула его за руку.
Зейский очнулся от этого прикосновения и вспомнил, что собирался отправиться на вокзал, но не нашёл в себе силы уйти и оставить её. Он мысленно обругал себя размазнёй и тряпкой, да так и остался на месте. Он наконец понял, что в душе продолжает любить эту женщину той большой неистребимой любовью, которая выпадает человеку, быть может, всего один раз в жизни, и что только огромным усилием воли он заставил себя забыть её и не думать о ней. Зейский с трудом подавил вздох отчаяния. По его лицу Екатерина Григорьевна поняла, что он может уйти.
- Как твои дела? - спросила она. - Я слышала о твоих затруднениях с открытием новой школы.
- От кого ты слышала? - полуобернувшись, вяло поинтересовался он, ещё колеблясь между желанием остаться и необходимостью уйти.
- Я ведь, наверное, тоже работаю в народном образовании.
Зейский выпрямился.
- Постой - постой, уж не Валентина ли Степановна является твоим информатором?
Валентина Степановна была его куратором в краевом отделе народного образования, Зейский постоянно имел с ней дела и перед выездом в командировку разговаривал по телефону.
- Разве это важно? - улыбнулась Екатерина Григорьевна. - Так в чём заключаются твои затруднения? Расскажи. У меня, как ты знаешь, есть связи в сферах повыше крайоно, и я, быть может, смогу тебе чем-то помочь.
Положительно, она нисколько не изменилась, впитав как норму жизнь пороки перерождающихся и превращающихся в новое дворянство советских бюрократов, партийных функционеров и хозяйственных управленцев. Он твёрдо решил ехать на вокзал - спокойно посидеть до отъезда в ресторане и послушать эстрадную музыку.
- Благодарю за отзывчивость, однако помощи уже не требуется, - и вскинул руку, чтобы посмотреть на часы, но Екатерина Григорьевна удержала его.
- Твой поезд уходит ночью, и ещё много времени до него. А вот об ужине подумать пора.
Несколько секунд Зейский колебался, затем взглянул на неё - и всё-таки на него смотрела его юность, далёкая светлая и чистая юность смотрела на него, и ему было её жаль.
- Пойдём в ресторан, - предложил он.
- Мы пойдем ко мне, - заявила она.
Но уж встречаться с её близкими он был не намерен и осторожно спросил:
- А удобно ли? Мы не помешаем?
- Виктор, ты ничего не знаешь обо мне!- воскликнула она. - Я живу одна, совершенно одна! У меня дома никого нет, и мы никому не помешаем!
- Извини, - пробормотал он.
- Пошли, - сказала она, увлекая его за собой.


II
Просторная, новой, более удобной планировки квартира Екатерины Григорьевны поразила Зейского своим тёплым уютом и трогательной поэтичностью. Нигде ничего лишнего, но всё на месте и очень мило. В зале - полированные чешские шкафы с книгами и цветным японским телевизором, напротив - мягкий диван с ковром приятной зеленоватой расцветки. У свободной стены, хорошо освещённой широким окном, стояло пианино. Над ним живописно расползались по сторонам гирлянды вьющихся растений в красивых глиняных горшочках. Особое же впечатление произвела на него чеканка, висевшая в прихожей. Она изображала обнаженную девушку, стоящую на берегу моря с призывно простертыми навстречу восходящему солнцу руками. Казалось, это жилище отнюдь не обыкновенной учительницы, а вдохновенная обитель поэтессы или певицы. Зейский живо представил свою скромную сельскую квартиру в обыкновенном деревянном доме и понял, что в ней, как и в его жизни, чего- то очень важного недостаёт, но чего именно - он сразу не мог разобраться.
Он вызвался помочь ей на кухне, но Екатерина Григорьевна усадила его в зале на диван и вручила альбом с фотографиями из их студенческой жизни. С искусством настоящей волшебницы она быстро накрыла стол, в центре которого торжественно и празднично красовались тюльпаны, приподне- сённые Зейским, и стояло шампанское и коньяк. Бережно поправив в красивой фарфоровой вазе цветы и полюбовавшись ими, она попросила:
- Подожди минутку, я только переоденусь. Всё вышло так неожиданно.
И удалилась в другую комнату.
“Она знала о моём приезде, - сказал про себя Зейский, глядя на хорошо и так быстро сервированный различными закусками стол, - безусловно, знала и ждала.”
Через несколько минут Екатерина Григорьевна вышла в элегантном вечернем платье тёмно-сиреневого цвета, удивительно подчеркивающем её потрясающую женственность. От нее пахло французскими духами, в пышных черных волосах блестела нитка жемчуга - такой женщине не учительствовать в школе, а выступать на эстраде или сниматься в кино. Зейский непроизвольно откинулся на спинку дивана, любуясь ею.
Довольная произведённым эффектом, Екатерина Григорьевна подвинула себе лёгкое удобное кресло и села напротив.
- Что будем пить?
- Шампанское, - ответил Зейский, не имея точно иного желания.
- Что ж, если сильный пол сделал выбор, слабому остаётся только повиноваться, - с прелестной, обаятельной улыбкой согласилась она.
От Зейского не ускользнуло её умение легко и непринуждённо держаться, словно она привыкла к таким интимным, располагающим ко всему встречам. Разлив вино, он поднял бокал:
- За встречу, которой я тронут, и за тебя.
Она улыбкой поблагодарила его.
- А я за тебя и твои успехи в будущем.
Не имевший привычки к выпивке и вконец измотавшийся за последнее время, Зейский почувствовал, что вино быстро ударило ему в голову. Лёгкое приятное опьянение овладело им. Ему стало хорошо и уютно, и он уже не жалел, что пришёл к ней. Расслабив стеснявший его галстук, он спросил:
- Ты извинишь мою вольность, если я сниму пиджак?
- Да - да, пожалуйста. Не стесняй себя, - она встала. - Пойдём, я покажу, куда его повесить.
В дверях зала она неожиданно остановилась, резко повернувшись, и шедший за ней Зейский невольно натолкнулся на неё, ощутив мягкую, волнующую упругость её груди. По спине его прошла дрожь, и волна необыкновенного чувства охватила всё его существо. Ему захотелось обнять и прижать её к себе, а она какое-то мгновение ждала, опустив глаза и опершись красивой полуобнажённой рукой о косяк. Усилием воли Зейский сдержался.
Альбом с фотографиями из их студенческой жизни взволновал Зейского и напомнил ему о многом, и поэтому, когда они вернулись в зал, они сели рядом на диван и разговорились о прошлом. Получилось так, что, неожиданно оставив институт, а потом заканчивая его заочно, Зейский ничего не знал о своих бывших сокурсниках.
- Наш кубинец! - воскликнул он, увидев фотографию юноши с усиками и бородкой. - Ты знаешь о нём что-нибудь? Где он сейчас?
- А, Сашка, - с готовностью ответила она. - Будет тебе известно, что у него не совсем хорошо всё получается, если не сказать, что у него складывается совсем всё плохо.
- А можно конкретнее и подробней?
- Вполне. По окончании института он был направлен в село, где быстро начал директорствовать в восьмилетней школе и вскоре женился на учительнице биологии. Но ты же знаешь его - он всегда был отчаянным правдолюбцем, но никудышным дипломатом. На конференции как-то покритиковал резко районное начальство, а заодно и реформу начального образования, и после этого всё пошло у него наперекосяк. В итоге пришлось ему оставить директорство. Он поучительствовал в одном районе, потом в другом, однако клеймо чуть ли ни антисоветчика, которому не место в школе, уже стойко преследовало его. Тогда он плюнул на всё и связался с социологической группой из сибирского отделения Академии наук. Сейчас они живут в Благовещенске, снимают двухкомнатную квартиру без коммунальных услуг. Он, якобы, работает над какой-то темой, но каковы его научные успехи я точно не знаю. Что ещё? Да, у них есть дочка Леночка - прелестное создание. А жена у него почти красавица, кстати, её зовут Верой. Но она женщина с претензиями. Она считает его неудачником и обвиняет в том,что он не может, как все настоящие мужчины, устроить нормальную жизнь семьи. Похоже, они могут разойтись.
- Ведь он же умница, ведь он же большая умница! - в сердцах воскликнул Зейский, выслушав этот рассказ. - Неужели не нашлось директора, который понял бы это?
В ответ Екатерина Григорьевна только сокрушённо пожала плечами.
- Ты знаешь его адрес?
- Да, мы по праздникам иногда обмениваемся открытками.
- Давай его сюда.
Она встала, принесла маленький изящный кондуит, полистала его.
- Так. Вот он. Сейчас я запишу его тебе.
- Не нужно. Прочти только.
Она удивленно подняла брови.
- Не беспокойся. Запомню.
Она прочитала адрес вслух, а Зейский мысленно повторил его про себя, потом поднялся и взволнованно заходил по комнате. Наконец дал волю своему гневу:
- Ах, остолопы, остолопы! Честное слово, когда я встречаю чинуш, которые не могут отличить умного человека от болтливого попугая, у меня, право, чешутся руки наломать им шеи. Помнишь, когда на четвёртом курсе мы проходили практику в базовой школе, уже тогда его мастерством рассказчика и умением интересно и доходчиво объяснять новый материал восторгались даже опытные учителя. Ведь он же прирождённый педагог, и я сомневаюсь, чтобы он нашёл себя в социологии. Надо попытаться вернуть его в школу.
- Учти, - заметила Екатерина Григорьевна, - после всего происшедшего вернуть его в школу будет непросто.
- Да, вернуть его можно не иначе, как только увлечь.
Екатерина Григорьевна с восхищением смотрела на Зейского: лишь теперь она вполне оценила его. Ему только тридцать лет, а он уже отличник просвещения, директор одной из лучших школ в крае. Несмотря на свою молодость, он уже успел немало сделать, а его будущее обещало быть ещё более замечательным.
- Виктор, ты занимаешься научной работой? - внезапно спросила она.
Не ожидавший такого вопроса Зейский даже остановился и с удивлением посмотрел на неё.
- Видишь ли, я учитель, а не научный работник, и поэтому меня, прежде всего, интересует практическая сторона обучения в воспитания, хотя кое-какие записи я иногда делаю для себя, - помедлив, ответил он.
Но, говоря так, Зейский был не совсем прав: излишняя скромность помешала ему. Он занимался серьёзно научной работой и написал несколько глубоких теоретических статей по педагогике, а две из них, отправленные в журнал «Народное образование», были приняты редакцией и готовились к печати в очередных его номерах. Из всех научных проблем его больше всего интересовали вопросы мышления. Однако практической значимости своей диссертации, над которой он усиленно работал, он придавал первостепенную роль.
- А почему, собственно, ты об этом спросила?
- полюбопытствовал он.
Екатерина Григорьевна покрутила на столе хрустальный бокал.
- Поразмыслив хорошенько, я пришла к выводу, что ты должен стать учёным или поэтом.
- Это почему?
Она снова замялась. Ей хотелось признаться, как высоко оценил его юношеские стихи литературный редактор краевого телевидения Лев Крачковский, человек одарённый и проницательный, член Союза писателей СССР, с которым она одно время была близка. Но то, что это было мнение увлекавшегося ею человека, удержало её.
- У тебя есть все данные к тому, - сказала она,
- а твои превосходные стихи говорят о том, что ты хоронишь в себе поэта. Я часто их перечитываю и считаю, что ты должен их опубликовать. Ты пишешь сейчас? Этот разговор о стихах больно задел Зейского
- Ты слишком переоцениваешь мои поэтические опыты, - мрачно заметил он.
- В твоей рукописи сто тридцать пять стихотворений - это же целый сборник! И ты глубоко ошибаешься в их оценке, - не отступала она. - Чтобы доказать тебе это, позволь мне с твоего согласия...
Протестующее движение Зейского заставило Екатерину Григорьевну замолчать.
- Прости меня великодушно, но всякий сборник лишь тогда хорош, когда у него бывает продолженье. А такого обязательства я на себя взять не могу, - сказал он гневно и отошёл к окну.
Наступило долгое и тягостное молчание.
Уже начало смеркаться, и на улице зажглись ночные фонари. Их зеленоватый холодный свет, отразившийся от матово - белого потолка, наполнил комнату таинственным, волнующим полумраком, в котором фосфорически заблестели хрусталь и бутылки с вином на столе. Этот таинственный полумрак и гробовое молчание Зейского магически подействовали на душу Екатерины Григорьевны, и она, словно окаменев, неподвижно сидела на диване, предаваясь грустным размышлениям. Вдруг смутная догадка мелькнула у неё в голове. Повинуясь ей, она поднялась и подошла к Зейскому. Скрестив руки на груди, он сосредоточенно смотрел в окно на оживлённую вечернюю улицу.
- Если тебя связывает посвящение мне, не мучай себя: я не хочу, чтобы оно стало препятствием к изданию сборника, - сказала она и, достав из книжного шкафа отпечатанную на машине рукопись, положила её перед Зейским на подоконник.
Он ничего не ответил и стоял не двигаясь, но видно было, что это молчание стоило ему немалых усилий.
- Нельзя быть таким беспощадным к себе, - с нотой осуждения прибавила она и осторожно положила руку ему на плечо.
Зейский повернулся и взглянул ей прямо в глаза. Несколько секунд они в упор смотрели друг на друга, каждый читая в глазах другого сок¬ровенное признание, быть может, уже запоздалое. Потом Зейский бережно взял её руку и начал ласково и нежно перебирать пальцы. Как ему всегда не хватало её! Впервые он ясно осознал ту бездну, в которой он очутился. Этой бездной была жизнь холодного рассудка, какой он себя подчи¬нил, в то время как поэзия жизни, убитая вместе с любовью, проходила мимо него. Именно это он сразу и ощутил, как только оказался в её нео¬бычной квартире, где всё, решительно всё дышало истинной поэзией: и стопки нот на пианино, и томики стихов на полках книжных шкафов, и чеканка в прихожей - всё покоряло поэзией милого,очаровательного и уютного уголка, располагавшего к самым возвышенным мыслям и чувствам.
Вся теневая сторона его жизни вдруг обнаружилась и предстала перед ним во всей своей суровой и неприглядной наготе. Обладавшему живым воображением Зейскому потребовалось совсем немного, чтобы взглянуть на себя со стороны: сухой, строгий, педантичный рационалист... “Хорош, нечего сказать!” - не удержался он от горькой иронии над самим собой, мысленным взором окинув всю свою жизнь, в которой он растерял многие свои положительные качества. “А ведь этого могло и не быть, вернее, этого не должно было быть,” - подумал он.
Екатерина Григорьевна почувствовала его душевное смятение,
- Виктор, ты обещаешь не быть таким беспощадным к себе? Ведь это ненормально, это же противоестественно, - сказала она и тихонько сжала его руку.
По её робкому пожатию и по интонации, с какой она произнесла эти слова, Зейский понял, что она вкладывает в них особый смысл. Ему снова захотелось обнять её и поцеловать, но какое-то внутреннее побуждение остановило его.
- Включи пожалуйста свет, - попросил он. - Ты что-то не договариваешь.
Яркий свет, вспыхнувший в комнате, на мгновенье ослепил их и развеял возникшую было между ними близость, и Екатерина Григорьевна, настороженная, опустилась в кресло.
Раскрыв рукопись и полистав её, Зейский сразу понял, что она побывала в опытных руках: это
был подготовленный к печати сборник, которому оставалось дать только название. Приложенный к нему отзыв с размашистой подписью Крачковского, явно претендующей на признанную авторитетность, был предельно лаконичен: «Поэтической самостоятельностью привлекает сборник, и даже изредка проявляющаяся некоторая скованность стиха, являющаяся лишь следствием ещё недостаточного профессионализма, не мешает очень положительно его оценить и настоятельно рекомендовать к печати. Всё говорит за то, что это пьедестал, всего лишь поэтический пьедестал, и мы вправе ожидать, что при работе над собой автор может развернуться в серьёзнейшего поэта.»
- Как рукопись попала к нему? - спросил Зейский, прочитав этот более чем лестный для себя отзыв.
Екатерина Григорьевна смутилась и внезапно покраснела, будто ее уличили в чём-то нескромном, неприличном, таком, что является тайной её сердца. Однако, со свойственным большинству женщин самообладанием, быстро оправилась.
Сделав вид, что он ничего не замечает, Зейский сказал:
- Впрочем, это неважно. Но, учитывая общую направленность стихотворений, не могу не сказать в качестве ответной любезности, что он смелый и доброжелательный человек. Такие личности в нашем нынешнем искусстве - большая редкость. Только... только в отношении пьедестала он, по¬жалуй, не совсем прав: многие потом так всю жизнь и дописывают его, не в состоянии подняться до самой статуи. Но я человек не тщеславный, - Зейский закрыл рукопись и положил его на подоконник. - Оставь этот сборник у себя, а о себе я позабочусь сам.
Обескураженная, растерянная и подавленная Екатерина Григорьевна не могла произнести ни слова - до того она была поражена. В душе она рассчитывала совсем на другое: она надеялась заслужить его благодарность и снискать расположение, а в мечтах шла ещё дальше и думала, что этот сборник послужит началом их прочной связи и основой потерянной любви. Он создаст ему имя и сделает его широко известным. Какие захватывающие перспективы и возможности сразу откроются перед ним! И от всего этого отказаться?
Зейский отчасти догадался, чем она была обижена, но его поразила одна мысль, и он повёл взглядом вокруг. Бутылки с вином на столе, уже не вызывавшие сомнений в их назначении, больно кольнули его самолюбие. Неужели и он приглашён с той же целью? В том, что у неё, кроме Эдиссона, были другие мужчины, он уже нисколько не сомневался. Её умение одеваться, выгодно подчеркивая свою красоту, умение сидеть, принимая элегантную и привлекательную позу, умение задорно держать в руке бокал и улыбаться обаятельной, милой, обещающей в то же время загадочной улыбкой обличало в ней опытную, вкусившую жизнь и сознающую свою неотразимость женщину.
Зейский не был ханжой. Он любил людей и уважал их естественные чувства. Но именно поэтому ему стало неприятно, что в обстановке адюльтера читались его стихи. А что это было так или почти так - в этом он уже тоже нисколько не сомневался. Иначе чего ей было смущаться, когда он спросил про рецензента? Странно только, что она, с её красотой и умом, не нашла себе достойного человека. Или она действительно любит его и надеется возродить их былую любовь?
Все это мысли невольно пришли, но отнюдь не польстили ему, а лишь возбудили его любопытство.
- Прости, я не хотел тебя обидеть, - сказал Зейский. - Я не готов сейчас опубликовать этот сборник. У меня есть на то свои причины, которые я не хотел бы обсуждать. Скажи лучше, как ты оцениваешь общее положение в школах? Я всегда восхищался твоей практичностью, и твоё мнение для меня небезынтересно.
В связи с проведённой школьной реформой Екатерину Григорьевну мучили некоторые вопросы, и она решила воспользоваться случаем, чтобы попытаться с его помощью их прояснить.
- Как я его оцениваю? - с обидой спросила она.
Зейский понимающе улыбнулся.
- Извини, но сначала я хотел бы узнать: кем ты работаешь?
- Завучем, - сухо ответила она.
- В таком случае тебе легче дать оценку.
Лицо Екатерины Григорьевны стало озабоченным. Зейский прошёл на своё место и сел на диван, с интересом наблюдая за ней.
- Что я могу сказать? У нас сложилась хорошая система обучения, и благодаря ей мы с тобой получили прекрасное образование. В стране вве¬дён и выполняется средний всеобуч. Возьмём нашу школу. Мы строго следим и отчитываемся за каждого ребенка в нашем микрорайоне, чтобы он обязательно получил среднее образование либо через школу, либо через техникум, либо через профтехучилище. У нас страна всеобщей грамотности и по праву считается самой читающей в мире. Это действительно огромное достижение нашего государства. Но я не могу понять и объяснить, почему эту проверенную десятилетиями и доказавшую свою эффективность систему образования начинают ломать. Провели реформу начального обучения: вместо четырех лет сделали три. Я, как и Сашка, считаю это глубочайшей ошибкой, потому что в результате её в последующих классах заметно стало снижаться качество знаний у учащихся и возросло число троечников. У нас в школе я это точно установила, просмотрев старые классные журналы. Если сравнивать даже с нашим с тобой поколением, то у меня сложилось мнение, что у нынешней молодежи потерян стимул в получении хорошего образования. Я вижу: в стране упал
престиж интеллектуальных профессий, в частности, - инженеров, и старшеклассники прямо говорят, что теперь нет смысла учиться, так как простой рабочий получает больше человека с высшим образованием. Безусловно, жизнь должна оказывать влияние на общеобразовательный процесс, но ведь не такое же. Везде и всюду стало больше формализма. Сейчас основное внимание больше обращается на то, чтобы по бумагам всё было хорошо. Это коснулось и школы. Особенно удручает начавшаяся в ней гонка за дутыми процентами успеваемости. Я чувствую, что у нас происходит что-то глубинное и негативное, но почему происходит, не могу понять и оправдать.
Сказала честно, и это подняло её в глазах Зейского, но он сразу уловил, в чём она сомневается.
- Причина кроется в нашей политической системе, которая нуждается в демократизации во избежание непредсказуемых последствий. Мыслители, разрабатывавшие теорию
коммунизма, не учли одного очень важного психологического фактора - эгоистичности натуры человека. Оказалось, что даже при социализме, где ликвидирована причина социального неравенства - право частной собственности на средства производства, которые перешли к государству и стали общенародными, оказалось, что даже тогда у людей, бессменно находящихся у власти и имеющих возможности к обогащению, может происходить перерождение личности и собственнические интересы, а не общегосударственные начинают играть для них всё более определяющую роль. Разве не это мы наблюдаем сейчас у нас? Власть в последние десятилетия все время находится в руках одной и той же группы людей. Они узаконили для себя широкие привилегии, дающие им большие материальные блага, и расставаться с ними не намерены. В сущности, они превращаются в новых дворян, интересы которых всё больше и больше расходятся с интересами народа и страны. Заметь, среди них даже дворянская родословная стала пользоваться особым почётом. В тоже время уровень жизни народа перестал расти. Ну что это за зарплата, например, у молодой учительницы начальных классов в шестьдесят рублей, когда зимние женские сапожки стоят девяносто. Естественно, это вызывает недовольство в обществе. Отсюда и гонения на таких свободомыслящих, каким был Высоцкий. Наше общество остановилось в своём развитии. Неужели ты этого не видишь? Где высокие и дерзновенные идеи и планы, которые вдохновляли бы и поднимали народ на новые великие свершения, как это было при Сталине? Их нет! Страна по инерции живет на потенциале, заложенном ещё при нём. Мы даже свернули космическую лунную программу, сулившую нам технологические прорывы. Всё это вызывает разочарование и растущее недовольство у народа, которые проявляются в выступлениях тех же диссидентов.
Поэтому для сохранения своего положения и предотвращения широкого протеста властной элите потребовалось понизить интеллектуальный уровень народа. С этой целью и была затеяна реформа школы и не без умысла подорван престиж интеллектуальных профессий. Что сейчас официально пропагандируется? Идея потребительства, потому что перерождающаяся властная элита хотела бы видеть в народе не широко мыслящих интеллектуалов, созидателей и творцов с большими социальными запросами и хорошо разбирающимися в общественных процессax, а полуобразованных обывателей с интересами, не выходящими за пределы семейного мирка, и довольствующихся личным благополучием, которыми было бы легко управлять.
Сосредоточенно подумав обо всем сказанном Зейским, Екатерина Григорьевна пристально посмотрела на него.
- Может быть, ты и прав. Тогда скажи, как вам, несмотря на всё это, удалось добиться таких успехов? О вашей школе на методическом совещании рассказывали инспектора крайоно, проверявшие вашу работу. Мне это показалось действительно замечательным.
-Никакого противоречия здесь нет. Это в Москве сидят серые кардиналы, а в крайоно работают нормальные люди, которые хотят, чтобы у нас было побольше хороших школ и не препятствуют никаким здравым начинаниям. Тебе наверняка известно, что наша школа является экспериментальной.
- Да, я знаю об этом и наслышана, как строго ты подбираешь кадры.
- Это важно, - жестом руки подчеркнул Зейский, - но я выделю главное в нашей работе. Задумавшись над тем, что является основой успешной учебы, я понял, с какой целью была проведена реформа начальной школы, которую разработали прислужники власти из Академии педагогических наук. Вот в чём тут дело.
Основой успешной учёбы является умение ребенка бегло и осознанно читать. Беглым считается чтение 150 и больше слов в минуту. Этот навык вырабатывается постепенно к концу пятого года обучения. В то время, когда в начальной школе обучались четыре года, где работает один учитель и следит за развитием своих учеников, он доводил этот навык до чтения 120-130 слов в минуту. Это уже близко к беглому чтение. Сейчас же, заканчивая начальную школу, дети читают 80-90 слов в минуту и на этом многие останавливаются, так как в последующих классах работают разные учителя-предметники и никто уже не следит за развитием этого навыка. Когда в райцентре я принял среднюю школу и мы проверили навыки чтения, именно эта печальная картина выявилась в 5,6 и следующих классах - многие не умели бегло читать, остановившись на уровне начальной школы. Понятно, что все они очень слабо успевали. Для учителей это явилось шоком. Теперь мы этого не допускаем.
Хочу сказать, что Василий Александрович Сухомлинский (В.А Сухомлинский (1918-1970 г. г.) - выдающийся советский педагог, Герой Социалистического Труда, член - корреспондент Академии педагогических наук СССР, заслуженный учитель Украинской ССР.), много лет занимавшийся изучением роли чтения в умственном и духовном развитии детей, пришёл к выводу: если они не умеют бегло и осознанно читать, то тем больше тупеют, чем больше учатся. С каждым годом объём учебного материала увеличивается, но они не в состоянии его усвоить, учеба делается для них непосильной и становится просто невыносимой. Это он ярко описал в своей книге «Сердце отдаю детям.» Обязательно её прочитай.
Ещё мы занимаемся развитием памяти у учащихся и с этой целью проводим с ними беседы и даём необходимые рекомендации. К работе по развитию навыка чтения и памяти у учащихся привлечены родители, которых мы просветили, чтобы они разбирались в этих вопросах.
И последнее. Перерождающая правящая элита старается внедрить в общество новую концепцию воспитания - воспитания полуобразованных обывателей. Мы же стремимся воспитывать людей мыслящих, умеющих самостоятельно добывать и расширять свои знания, и для этого используем активизирующие методы обучения, одним из которых является проблемное преподавание. А Сашка допустил непростительную ошибку: вместо того, чтобы находить единомышленников и с их помощью претворять свои идеи в жизнь, он занялся разглагольствованием. Делать это надо с позиции достигнутых результатов, неоспоримо доказывающих твою правоту.
- Виктор, - взволнованно спросила Екатерина Григорьевна, - а ты не боялся, что, выступив против официоза, тебе, как Сашке, пришлось бы оставить школу?
- Тогда бы я определённо ушёл в поэты и с благословения какого-нибудь Крачковского начал бы печатать свои стихи, - полушутя-полусерьёзно ответил Зейский.
Екатерина Григорьевна внимательно на него посмотрела.
-Знаешь, а он желает с тобой познакомиться, звонит иногда и всё спрашивает о тебе
- Тогда, значит, найдет.
- Но я не говорю ему, кто ты.
- Не беда. Черновики стихотворений у меня все сохранились, и, когда понадобится, я сам его найду.
Это её обрадовало. Впервые за весь вечер она почувствовала себя совершенно непринуждённо и села за пианино. Слегка откинув назад голову, пробежала пальцами по клавишам, словно выбирая тему, но вдруг прервала игру и посмотрела на Зейского.
- Как кавалер ты слишком серьёзен - это не упрек, - поспешно прибавила она, - и я хочу поймать тебя на слове. Не станешь же ты отрицать значимость вашего опыта?
- Твоя практичность делает тебе честь, - рассмеялся Зейский, - да только об это ужe позаботилось крайоно...
Он хотел сообщить, что в следующем учебном году на базе их школы планируется проведение краевого семинара руководителей школ, но Екатерина Григорьевна перебила его:
- Я знаю о семинаре и надеюсь в ноябре побывать в вашей школе. Но я хочу сказать о другом. Чего у нас действительно недостаёт - так это стоящих книг о школе. Почему бы тебе на вашем материале не написать такую книгу - повесть или роман. Мне кажется, у тебя бы получалось, я даже в этом уверена.
Зейский весь как-то внутренне подобрался: он не мог не оценить смелости её замысла и, откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу, долго потирал пальцами лоб. Екатерина Григорьевна жадно за ним наблюдала.
- Да нет, - наконец покачал он головой, - ещё рано. В этом году мы делаем первый выпуск тех, кто учился по нашей новой системе. Только через несколько лет мы увидим, какими они стали и сможем объективно оценить результаты работы. Вот тогда, пожалуй, можно будет и подумать об этом.
- У тебя железобетонная логика, - с досадой заключила Екатерина Григорьевна, - об неё можно и разбиться.
И повернулась к пианино.
«Нельзя повторять ошибку Сашки, сначала нужно завершить эксперимент,» - подумал он. Однако эта мысль всё сильнее захватывала его. Зейский тряхнул головой, пытаясь её рассеять, но она становилась навязчивой идеей. «Где у нас в искусстве показан образ учителя? - задался он вопросом. - Ах, да - Мельников ! Довольно колоритная фигура, но показана мелко. При его уме заниматься лишь тем, что доводить до слез и истерики бедных коллег за их речевые и педагогические промахи - это более чем мелко.
Ему бы открывать новое в педагогике, а он носится со своей исключительностью, словно капризная девица... Тьфу ты, даже вспоминать противно! А показать бы его целеустремлённым - какой вышел бы образ!»
Образы его бывших учителей и товарищей по работе встали перед глазами Зейского, заставив его почувствовать, что перед ним открываются новые творческие возможности.
«А почему бы для начала не написать пособие по новой методике. Полная схема формирования и развития творческого мышления у меня разработана в диссертации, а это пособие явится практическим её подтверждением. Необходимо быстрее заканчивать диссертацию и браться за эту книгу.»
Захватывающая работа! Но Зейский уже не затрепетал, как бывало прежде, от восторга, а хладнокровно оценил ее надобность и предполагаемый объём. Это заставило его по-новому взглянуть на себя, на Екатерину Григорьевну и на своё отношение к ней.
«Она, безусловно, хороший педагог, - сказал он про себя. - Уже то, что она близко к сердцу принимает неудачи, говорит в её пользу»
Несильным, но задушевным голосом Екатерина Григорьевна запела «Вальс о вальсе,» который как нельзя лучше соответствовал взволнованным чувствам Зейского. Он стал смотреть на неё.
Увлечённая пением, она не замечала этого. Её одухотворенное лицо было прекрасным, а черные локоны так красиво оттеняли его, что Зейский не мог оторвать взгляда. Но он смотрел на неё как бы издалека, из далекого прошлого своей юности, и глазами уже зрелого человека, и ему было и отрадно и грустно в одно и то же время.
«Она удивительно поэтична, - подумал он. - Если бы ни её роковые недостатки, какой вдохновляющей подругой была бы она. Потеря её - самая большая потеря в моей жизни. Но я не чувствую себя несчастным, потому что я нашёл смысл жизни. А она, вольно или невольно, всегда меня вдохновляла, и за это я ей благодарен»
Когда она кончила петь, охваченный чувством признательности Зейский поднялся и стал её благодарить. Екатерина Григорьевна оцепенела: ей показалось, что он объясняется в любви
- Виктор, спасибо, что ты прощаешь меня, - произнесла она и, схватив его руку, страстно прижалась к ней щекой.
В некотором замешательстве Зейский высвободился, но она по-своему поняла его колебание.
- Как я хочу быть с тобой! Но если... но если ты не можешь на мне жениться, знай: ты всегда будешь со мной - в думах моих, в моём сердце! Ты можешь приезжать в любое время - на неделю, на день, на час. Это не будет моим искуплением вины, нет! Я буду по-настоящему счастлива! И я хочу, чтобы у нас был сын! Это моё единственное желание в жизни! Я воспитаю его таким же, как ты, и ты будешь им гордиться! Я даю тебе слово, слово любящей женщины, и ты никогда не раскаешься!
«Поздно, как поздно!» - с мыслью о жене в положении подумал Зейский, но чувствуя, что с трудом владеет собой. Однако ещё менее всего он отводил для себя роль любовника.
- Ты превосходно играешь, - ледяным голосом сказал он. - Ты можешь сыграть ещё что-нибудь... например, Полонез Огинского?
Она сначала не поняла и растерянно взглянула на него.
- Полонез Огинского? Какой?
- Ля минор, «Прощанье с Родиной»
Она поняла и побледнела, но, все ещё не веря, попыталась непослушными руками взять первые аккорды, прозвучавшие резко, как траурная мелодия. А он, не обращая на неё внимания, пошёл в прихожую одеваться. Снимая с вешалки куртку, увидел в зеркале её отражение, смотревшей на него с порога зала. Она была так бледна, что лицо её казалось совершенно белым. Он опустил глаза.
- Что же мне делать, Виктор? Ведь я не могу без тебя... я же люблю тебя, - дрожащим и прерывающимся голосом тихо сказала она. - И ты оставляешь меня в жизни одну?
Сердце у Зейского дрогнуло и рука,застёгивавшая куртку, замерла на верхней пуговице, когда он услышал эти слова, произнесённые как заклинание, как последняя воля умирающего, не исполнить которую не дано никому. Он почувствовал глубокое сострадание и с минуту стоял не двигаясь, глубоко и часто дыша. Потом решительно подошел и обнял ее за плечи. Она подалась вперёд и всем телом трепетно прижалась к нему, глядя на него широко раскрытыми жаждущими глазами. Зейский невольно зажмурился и в то же мгновение отчётливо и ясно увидел другие глаза, холодные и презрительные, те глаза, какие были у неё, когда она говорила: «Это правда, милый мальчик!»
Горячая кровь, волновавшая всё его тело, будто сразу застыла в жилах, на лбу выступил холодный отрезвляющий пот. Он с трудом открыл тяжёлые веки и, сделав над собой усилие, взял её за голову обоими руками.
- Прощай, моя юность! - поцеловал в губы, повернулся и вышел.
Он не слышал её стона, но даже поцелуй не взволновал его и не заставил кровь клокотать с прежней силой. «Так целуют, должно быть, покойников», - подумал он, спускаясь по лестнице, и только тогда понял то смутное чувство, которое всё время сдерживало его. Он понял, что измены или предательства, в какой бы форме они ни выражались, он никогда не простил бы ни себе и никому.