Право на прощение

Право на прощение.


















Часть первая. 1941 год.
1.
….Он летел на такой высоте, что земля внизу казалась игрушечной. Под его большими, лениво распростертыми в воздушном потоке крыльями, медленно проплывали далекие пепельно-зеленые холмы, полускрытые дымкой пара. Дымка, делавшая воздух влажным и душным, поднималась над неторопливой рекой, изгибавшей узкое змеиное русло между невысокими сопками или «подушками», как их называли люди.
Туман послеполуденной жары окутывал и редкие лесополосы, росшие на холмах. Деревья, отсюда казавшиеся не больше спички высотой, жадно пытались впитать натруженными, покрытыми липкой грязью и пылью листьями, хоть каплю прохлады из тумана. Но капельки, оседавшие на листве и стволах поникших растрепанных тополей, были жарки и не давали никакой надежды. Лес, пятнами темневший внизу, сейчас напоминал огромную парилку с горячим спертым воздухом, в котором задыхалось все живое.
Он смотрел туда и не видел ни одного движения. Сейчас, в два часа дня, жизнь внизу замерла, покрывшись тонкой стеной тишины. Не было слышно птиц, они спрятались в гнездах, сунув головы под крылья в надежде переждать зной. На широкой проселочной дороге, покрытой коркой белой потрескавшейся от жары грязи и белым сухим песком, не копошились муравьи, и не бегали маленькие черненькие ящерицы. Одна из них, впрочем, попыталась перебежать пылающую на солнце дорогу. Теперь она лежала недалеко от края трассы, лапками кверху, и давно не дышала. Она сварилась заживо на сорокоградусном зное. Даже вороны не польстились на нее. Они прилетят позже, когда огромный жалящий круг солнца потускнеет и скроется за сопками.
Он неторопливо летел в бледно-голубом небе, не делая ни одного взмаха крыльями. Он бесшумно парил в вышине, острым тускло-желтым глазом высматривая малейшее движение внизу. Он ни за что не опустился бы до того, чтобы схватить и унести в свое гнездо тушку ящерки на дороге. Его пищей была живая, сладко трепещущая под когтями жертва – полевая мышь, суслик или даже крохотный новорожденный зайчонок. Движение означает жизнь. Только хищник знает, как приятно эту жизнь подчинить себе, сжать большими, отполированными в ежедневных схватках когтями, передавить ей горло и нести дымящуюся от зноя тушку, оглашая окрестности победным кличем. Падаль с дороги никогда не будет такой же вкусной, как честно пойманная жертва, разорванная  на части на том огромном тополе, виднеющимся внизу. Его верхние ветви засохли прошлой зимой, и теперь торчали, вгрызаясь в небо, как старые белые скрюченные пальцы. Он любил осматривать свои владения с этих ветвей. Он – большой степной коршун, хозяин этого бледного жаркого неба. Только он может сейчас кружить в небе, где пыльное  задымленное паром солнце освещает его темные крылья с двумя  белыми полосами – по одной на каждое. Только он может, не мигая, смотреть на это солнце и выдерживать ответный взгляд.
Коршун был голоден. Который день ему не попадалась настоящая добыча. Который день он вынужден был скитаться в неоглядных просторах неба и возвращаться ни с чем.  Сколько раз он тенью скользил над серебристо-серой от пыли  травой предвкушая, как увидит безмятежного суслика, который выбрался из подземной норки, как на секунду застынет в воздухе, примеряясь к нападению на ни о чем еще не подозревающую жертву, и как потом, резко сложив в полете крылья, он камнем рухнет на грызуна с высоты. Его всегда выдавал свист, с которым тренированное тело неслось к земле, суслик слышал и пытался убежать, но слишком поздно. Острые когти, сжимаясь и разжимаясь от наслаждения, уже впивались ему в спину, его подхватывал воздушный поток, и обмякшая от ужаса жертва покорно отдавалась своей участи.
 Но это были только мечты коршуна. Ни одного суслика поблизости не было. Коршун разочарованно несколько раз взмахнул крыльями, набирая высоту. Взгляд его устремился куда-то вдаль, на восток. Это был уже не взгляд охотника, ожидающего жертву в небесной засаде. Теперь в желтых глазах птицы застыла холодная ненависть. Там, куда неотрывно смотрел коршун, развалившись, как зверь на отдыхе, на берегу реки, тонул в мутном мареве город. Коршун не знал этого слова – город, он понимал только, что там находится огромное логово странных двуногих существ. Он бывал там несколько раз и знал, что некоторые из двуногих – маленькие и вертлявые носят с собой палки или камни, которые швыряют в него, а другие – высокие, в больших длинных сапогах носят за плечами нечто, что может при встрече обжечь крылья и грудь, пробить сильное тело насквозь так, что воздух будет свистеть в перебитых мышцах, а каждый взмах крыла – обдавать жуткой болью. Многие его собратья не смогли улететь от  ружейного огня. Коршун перевел взгляд на свое правое крыло. Когда-то давно в него тоже стреляли. В крыле до сих пор сидят маленькие свинцовые шарики дроби, которые так жгутся при выстреле. Поэтому коршун боялся людей и ненавидел их. Он облетал стороной город, утопавший в деревьях с пожелтевшими от жары листьями и выбеленными известкой стволами, город, над которым день и ночь, помимо знойного марева, висел собственный туман из пыли, паров горячего металла и бензина, и непрерывного шума, исходившего от железных громадин всех цветов и размеров, проносящихся  по прокаленному асфальту улиц. Теперь, в поисках добычи,  коршун летел именно туда.
Тяжело взмахивая крыльями, он приземлился на ветку ивы, у самой реки, прямо над одной из городских улиц, и принялся изучать бегущих внизу двуногих существ, круглыми желтыми глазами….
…..Поезд, скрипя и пыхтя, как усталый бегун на финише, остановился у белого бетонного перрона, обдавая толпу встречающих клубами сизого дыма. Машинист дернул за стоп-кран, и вокзал огласился протяжным тонким прощальным свистком. Люди, стоявшие у края платформы, отступили, спасаясь от горячего пара, вырывавшегося из-под стучащих колес, и зажимая уши, оглушенные паровозным гудком.  Поезд стоял у платформы, растянувшись на десятки метров своими пятнадцатью темно-зелеными пыльными вагонами, и едва заметно дрожал и раскачивался, словно все еще рвался вперед, хотя впереди была только бетонная стена вокзала.  Наконец двери вагонов с громким треском и лязгом раскрылись, выпуская наружу пары прокуренного воздуха и вспотевших, уставших от долгого сидения или стояния пассажиров. Пригородная электричка четыре часа ползла по раскаленной железной дороге от Минска до Гродно, и наконец прибыла в место назначения.
Одним из первых на перрон спрыгнул высокий парень, лет девятнадцати, в полувоенном костюме, то есть в белой, точнее сероватой от пыли рубашке, и в темно-синих, почти черных от той же пыли галифе. Сверху, с подножки поезда, еще двое парней скинули ему небольшой потертый темный чемодан, сопровождая это смехом и криками, под неумолчное пыхтение пара. Он в ответ шутливо отдал им честь, схватил чемодан, и, пружиня шаг, отбежал от платформы, в тень высоких стен зала ожидания. Там он принялся ходить взад-вперед, время от времени резко вздергивая голову и нетерпеливо вглядываясь в толпу людей, идущих на вокзал. Тогда растрепанные темные волосы падали ему на лоб и из-под них, как уголья, светились острые черные глаза.
Долго ждать ему, впрочем, не пришлось. Вокзальный перрон находился у подножия горки, за которой, собственно, и начинался город. На горку вела длинная лестница, по которой тек людской поток. Вскинувшись в очередной раз, парень увидел девушку в светлом платье, которая пробиралась через толпу. Она почти бежала, но толпа относила ее назад. Юноша просиял и быстрым шагом пошел ей навстречу.
Наконец, девушка, запыхавшись и раскрасневшись, выбралась из людского потока. Ее светлое, почти белое платье было прорвано в нескольких местах, а  каштановые, с медным отливом, волосы рассыпались по плечам.  Она была почти что девочкой, ей нельзя было дать больше семнадцати лет. Выскочив на перрон, и торопливо переводя дыхание, она напряженно оглядывалась по сторонам. Неожиданно ей на глаза мягко легли чьи-то руки, и знакомый голос шепнул:
-Угадай, кто?
Девушка перехватила пальцы своего друга и засмеялась:
-Адам, ну кто же еще! Она обернулась.- Ты, наверно, давно ждешь меня тут, а я опаздываю.
-Да, Алеся,  ты опаздываешь, и за это тебя следует… следует задушить! С этими словами он  осторожно обнял ее за плечи.
-Ты даже не представляешь, как я соскучился! И как скучно, когда у всех давно лето, а тебе надо сдавать нормативы.
-Но теперь –то ты все сдал и больше никуда не уедешь? Алеся вопросительно смотрела на Адама, чуть прикрыв большие  серо-зеленые глаза длинными ресницами.
-Все, теперь я свободен, как птица в небе. Так что, уважаемая Алеся, ведите к себе  студента второго курса мехмата минского универа , вот как! В черных глазах Адама искрились веселые огоньки, он смеялся и увлекал девушку за собой. Алеся сдалась, и, улыбаясь,  протянула ему тонкую почти незагорелую руку. Он схватил ее за теплые пальцы и потащил в город.
Гродно начинался тут же, как только они поднялись на вершину горки. Сразу под холмом шла оживленная улица, дальше выходившая на набережную Немана и терявшаяся потом в переулках окраины. Город тонул в зелени.  Темные кусты сирени, вылезавшие сквозь ограды каждого палисадника, стройные тополя с беловатыми стволами, насаженные на улицах, ивы на набережной. Сейчас все это скрывала плотная дымка зноя. Жаркий летний  день постепенно переходил в душный вечер конца июня. Из-за дымки, из-за зелени невозможно было точно определить размеры города. Адам и Алеся,  выросшие здесь,  до сих пор не знали, насколько велик или мал их город. Он был для них просто Городом и все. В зимние дни, когда среди голых черных деревьев бродил только ветер, город казался маленьким и незаметным, скрытым  заснеженными сопками и ледяной лентой большой реки. Летом же, город становился огромным, теряя очертания среди моря зеленой травы. Город для всех, кто жил в нем, был другом, убежищем, только не нагромождением зданий. Он был живой, он ритмично сжимался в кулак  и расслаблялся, он рос и уменьшался. Июньской ночью казалось, что старые стены чуть вздымаются и чуть опускаются в душном мареве. Город дышал, в нем бился пульс – жизнь, кипевшая в центре и замиравшая на окраинах.
Адам Лещинский не был в Гродно, наверно, уже с год.  В 1939, закончив школу, он уехал в Минск, где учился теперь на втором курсе мехмата.  На механику он пошел не столько из-за того, что имел в школе «пятерку» по физике и математике, сколько, чтобы, сидя на лекциях, на «камчатке» аудитории, без помех читать свои любимые книги. Учиться ему было довольно легко, но любовь к литературе была сильнее. Кроме того, фолианты Толстого и Тургенева он скрывал под обложками справочников физических формул, и с помощью этого трюка озорно водил за нос некоторых профессоров. Теперь, наконец, он смог вырваться на короткое время домой.
Сейчас Адам шел рядом с Алесей, чуть пропуская ее вперед, по узкой стариной улочке. Они  оба молчали.  Эта улица, Вишневая,- была их родной улицей. Их школа – 31 городская находилась в пяти минутах ходьбы отсюда. Он окончил ее два года назад, а Алеся – только что.  Он шел по потрескавшимся от времени гранитным плитам мостовой, сквозь которые пробивалась вездесущая трава, и рассеянно сжимал переброшенную через руку темно-синюю куртку курсанта- снайпера. Он смотрел на Алесю.
 Два года назад  она была для него просто девочкой из комнаты напротив в большой общей коммуналке, где вместо запланированных тридцати человек, жили семьдесят три. Он тогда запирался у себя и лежал на койке, уткнувшись в книгу, до позднего вечера. Иногда он слышал за дверью ее голос или заливистый смех, но почти не сталкивался с ней. Пока однажды она не постучалась к нему в дверь. Когда он открыл, на пороге стояла красная от смущения девочка, и дрожащим голосом просила у него, кажется, соль или что-то в этом роде. Он равнодушно повернулся, взял солонку и подал ей. В его комнате, где едва умещались столик и койка, было тесно настолько, что от двери можно было дотянуться  практически до любого предмета. Он сунул тогда соль ей в руки. Она подняла голову, и он впервые увидел ее глаза. Огромные, серо-зеленые, манящие и завлекающие в таинственную глубину.   Такая обычная вещь – просьба одолжить соли, и такая глубокая суть. Когда он открыл дверь, на пороге, он увидел себя. Он не мог этого объяснить. Просто в бездонных зеленых глазах этой девушки отразился он сам. Это, наверно, похоже на озарение, на приступ внезапного удушья, на вдохновение, какое бывает у поэтов. Это странное ощущение, когда ты смотришь на чужого, в общем-то тебе человека, а видишь себя. Смотришь и не можешь, не хочешь отвести взгляд. С тех пор эти глаза его не оставляли.  Он часами, замирая то ли от страха, то ли от восхищения, простаивал у дверей подъезда, ожидая, когда она выйдет куда-нибудь.
С каждым разом он словно бы все глубже погружался в нее. Адам всегда сравнивал Алесю с рекой. Такой же рекой, как Неман, что тек через город.  Когда впервые входишь в реку, вода всегда кажется очень холодной. Но чем больше погружаешься, расслабляешься, отдаешь себя на волю волн – тем вода теплее.  У берега вода темно –зеленая, если берег в тени деревьев, быстрая и неизвестная. А дальше вода светлеет,  на середине реки – она бывает нежного голубого цвета, даже если небо в этот момент затянуто тучами.  С морем наоборот – там чем дальше, тем темнее. 
Один раз она все-таки остановилась, чтобы поговорить с ним. Он помнил, что тогда абсолютно не знал, что сказать, и стоял, робея, перед девочкой, младше его на целых два года
.....  Невысокая, с длинной челкой, она шла рядом . Адам смотрел на нее и не узнавал. С каждой минутой ему все меньше хотелось отпускать ее от себя хоть ненадолго. Ему хотелось прижать ее к себе, гладить по волосам, ловить каждый ее взгляд. Интересно, она пользуется духами? Он мог утверждать совершенно точно – от ее волос, к которым он изредка украдкой прикасался рукой, пахло сиренью. Сирень давно уже отцвела, но будто подарила весь свой аромат Алесе. Девушка сама казалась цветком. Трепещущим, нежным цветком, настолько хрупким, что, наверно, он мог переломиться от первого порыва ветра. Адаму захотелось схватить этот цветок, как степной коршун хватает добычу, и бережно, бесконечно бережно, унести к себе, и лелеять и оберегать, как орел оберегает орлицу.  Он иногда был с ней резок, он мог до боли стиснуть ее в объятьях,  как же теперь он корил себя за это. Он любовался в ней всем: загорелыми плечами, контрастировавшими с белизной платья и ладоней, пушистыми ресницами, оттенявшими глаза.  Он с ума сходил от ее глаз. Они были зелеными, как листва деревьев, когда сквозь нее светит вечернее или утреннее солнце, зелеными, как речная вода у берега, в тени плакучих ив. Он мог бы вечно смотреть в ее глаза. Он хотел вечно слушать ее голос – тихий, журчащий, как ручеек на лесной поляне в душный день. Тихий, ласковый, кроткий голос.  Он сейчас боготворил каждую складку на ее платье. Она была для него не просто девушкой, не просто любимой и единственной девушкой – нет, сейчас она стала для него святыней. Он боялся ненароком коснуться ее, чтобы не потревожить, не спугнуть  свою маленькую птичку.  Где раньше были его глаза? Почему он никогда не замечал, как она красива? И когда говорит, и когда молча, с немым обожанием смотрит на него. Так, как сейчас.
В этот момент Адам поднял глаза и взглянул на огромные ивы, свесившие наклоненные ветви над дорогой. За ними начиналась набережная. Прямо над ними, на ветке, среди пепельно-зеленой листвы, сидел коршун. Темная, почти черная в душном полумраке птица, смотрела на Адама немигающим взглядом больших  холодных желтых глаз. Адам ускорил шаг, увлекая за собой девушку.  Взгляды человека и птицы пересеклись лишь на мгновение, но этого было вполне достаточно. Охотник нашел жертву. Коршун некоторое время наблюдал за парнем и девушкой, стремительно убегавшими по белой дороге, а затем, с силой взмахивая крыльями, поднялся и полетел прочь.

2.
У нее было обычное имя – Алеся. А фамилия странная – Гроза.  Алеся Гроза. Она всегда немножко стеснялась своей фамилии. Ведь гроза – это буйство природной стихии, это порывы ветра, срывающие с шеи шарфик и рвущие из рук зонт. Это струи дождя, окатывающие с ног до головы, как ушат ледяной воды. Это буря, которую невозможно остановить, пока она сама не утихнет. А она, Алеся, робкая и застенчивая, совсем не была похожа на грозу. Гроза – это ураган.  В Гродно иногда были такие грозы. Одна из них разразилась в ту самую ночь, когда она родилась. Так рассказывала ей мама. После той грозы улицы были завалены сорванными листьями и целыми отломанными  ветками, на сколах  которых запеклась бесцветная липкая смола. Как кровь.
Так, с запекшейся смолой –кровью, с треском и визгом, похожим на крик, ломается только тополь. Прямо у нее за окном много лет стоял высокий тополь. Она всегда хотела увидеть его вершину, становилась, еще совсем девочкой, под тополь, во время ветра, когда гладкий белый ствол угрожающе раскачивался и стонал, а холодный ветер бросал в лицо пыль и сухие листья. Тополь качался, и она могла видеть далеко вверху его вершину, его длинные тонкие  ветки, унизанные листьями, которые тополь будто протягивал вслед ветру, как руки, а ветер рвал из рук дерева листья и швырял наземь.  Однажды, когда она стояла так, под тополем, где-то наверху раздался хруст, и на нее упала большая ветка. Она  помнила только, как из дома выскочила перепуганная мама, как схватила ее и начала хлестать по лицу, одновременно целуя, и как по ее руке текла кровь. Кровь ее, Алеси. Ветка расцарапала ей лицо, одна из торчащих щепок порезала ей бровь. До сих пор у нее над правым глазом белеет небольшой шрам, оставленный той веткой.  Адам однажды спросил, откуда у нее шрам, а она не ответила.
Она редко отвечала Адаму, а он редко задавал вопросы. Сами их встречи были довольно редки. Раньше, когда они жили в одной коммуналке, то часто сталкивались на общей кухне, но тогда и она и он старались быстрее прошмыгнуть мимо друг друга, опустив глаза. Она не могла точно назвать тот момент, когда все переменилось, она чувствовала только, что однажды он взглянул на нее другими глазами. Не холодными и равнодушными, а требовательными и внимательными. И как она ответила ему таким же взглядом. Она тогда впервые увидела его глаза – большие, черные, блестящие.  Глаза, похожие на беззвездное ночное небо над городом.   А когда он смеялся, в его глазах загорались веселые искорки. Как звезды.
Зимой, когда он был в Минске, она каждый вечер бегала на почту и просила дать междугородний разговор. Эти разговоры были их совместной маленькой тайной. Она прижимала железную трубку казенного телефона к уху, и слушала тягучие далекие гудки. Гудки, то нараставшие, то утихавшие, гудки ожидания, похожие на капли зимнего дождя, стекающие по грязному стеклу почты. Ведь в Гродно чаще всего только такая зима- с дождем, но почти без снега. А если он и выпадает, то тает дня через два, оставляя только серую грязь на туфлях.
А потом, резко, гудки обрывались. Там, далеко, на том конце провода, Адам брал трубку. Она часто представляла себе, как он это делает, как, взлетает по ступенькам лестницы минского почтамта, через стену слыша далекие звонки телефона, как бежит к телефонной кабинке, буквально вырывает трубку из гнезда, и с наслаждением прижимает к уху.  И молчит. И она молчит. Потому что им и не нужно слов. Потому что им достаточно слышать дыхание друг друга в телефонной трубке. Никто не знает об этих ежевечерних звонках, и никогда не узнает. А почтовым служащим все равно, они не расскажут. Ведь так?
 Когда он приезжал в Гродно,  она всегда ждала его на перроне. Не потому, что больше встречать его было некому. Просто потому что ждала. И потому, что ждал он. Он мало говорил о себе, она же почти всегда молчала. Они понимали друг друга по глазам. И по прикосновениям. Иногда, когда они медленно шли по узким  безлюдным улочкам, он мог украдкой гладить ее волосы. Тогда они останавливались, прижимались к какой-нибудь серой стене, и молча смотрели друг на друга. И на свои руки. Его тонкая сильная рука скользила по ее волосам, он вдыхал аромат сирени, шедший от ее волос. Он не раз говорил, что ее волосы пахнут сиренью, но она не могла объяснить, почему. Как не могла объяснить, почему его рука пахнет дождем. Пахнет той свежестью с привкусом металла, которая всегда разлита в воздухе после дождя. 
-Хочешь, мы уйдем сейчас от всех, на наше место?- голос Адама прервал ее мысли. У него очень странный голос, он говорит с польским акцентом, который не могли истребить годы в Белоруссии. Он говорит, словно шаг на плацу чеканит, тихо, резко, отрывисто. Она обожает этот его голос.
-Пойдем,- тихо ответила она. Они бродили по городу очень долго, но даже не заметили этого. Сейчас духота дня слилась с прохладой вечера. Небо из бледно-голубого превратилось в бледно-розовое и последние лучи солнца потухли за сопками, окружавшими город, и люди куда-то исчезли с притихших улиц.  Алеся не хотела думать о душной гремящей на все голоса коммуналке, где остается мама. Забежав к ней днем, перед поездом, она сказала, что придет поздно или не придет вовсе и убежала, звонко чмокнув маму в лоб и радостно смеясь. Она могла быть радостной и веселой. С Адамом она становилась тихой и ласковой и редко смеялась в голос.
Их местом, куда они пришли сейчас, убежав от людей, была заросшая осокой старица за гребнем одной из сопок. Алеся не любила взбираться на сопку, обдирая себе руки о высокую траву, за которую нельзя хвататься – можно порезаться. Адам как-то говорил ей об этом, но она забыла, и теперь вынуждена была зализывать саднящий палец, по которому текла струйка крови.
-Давай я смою кровь,- предложил Адам. Алеся вздрогнула. Втайне, она очень боялась прикосновений. Она любила, когда Адам гладил ее волосы, но боялась позволить ему что-то лишнее. Может быть, это было глупо, но она не терпела, когда кто-то трогал ее руки или лицо. Ее начинала трясти дрожь, и становилось ужасно щекотно. Теперь, в ответ на его предложение, она отрицательно мотнула головой. Адам осекся и закусил губу. Он знал, что она не любит неожиданных прикосновений. Уже давно они установили неписаные правила общения друг с другом. Целуй в лоб, а не иначе, гладь волосы, а не кожу, не говори о запретных вещах. Как же сильно ему хотелось прорвать эти табу! И ей, неосознанно, хотелось этого.
С прошлого года, когда они здесь были, старица сильно заросла, вода в ней цвела призрачно-зеленым цветом. Но именно это им и нравилось.  На вершине сопки рос старый тополь. На его верхних замерзших ветвях не было листвы, они смутно белели в вечернем сумраке.
Только здесь они могли вытянуться рядом на траве и смотреть, как в небе загораются звезды, и говорить обо всем на свете, и просто молчать. Они выбрали молчание. Только руки, сплетенные вместе, говорили без слов.
-Я люблю ночное небо,- тихо проговорила Алеся. Эти слова были ключевыми, они словно бы приглашали Адама в их старую игру. Он ответил.
-Я люблю плеск воды в зарослях аира.
-Я люблю поздние сумерки
-Я люблю лето, люблю последние числа июня, особенно субботы, такие как эта.
Алеся приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза. В полутьме черты лица Адама заострились, а глаза казались темными провалами, в глубине которых мерцали звезды.
-Я люблю тихие озера, такие как наше….- шепнула она
-А я ,- он надолго замолчал, потом прошептал,- я люблю тебя, Алеся. Ты слышишь меня?
Она молчала. Адам наклонился к ней. Она дремала,  подложив под голову руку. Он улыбнулся и накрыл ее курткой. Потом он сел рядом с ней, охраняя ее сон, как верный пес. Она была сейчас только его и ничьей иной, но она была для него священна. Он мечтал о ней, сам не вполне это сознавая, но осмеливался только украдкой смотреть на ее бледное в свете луны лицо, на пушистые ресницы, бросавшие мягкую тень на щеки.  Потом он тоже задремал, и сны его вырывались в тот  июньский вечер гораздо дальше самой смелой действительности.
…Адам проснулся на рассвете. Небо только-только начинало светать. Алеся спала, прижавшись к нему во сне, и слегка улыбалась.  Он проснулся от смутной тревоги, от ощущения смутной опасности, проснулся сразу, как зверь, почуявший облаву. Над болотистой низиной, над полузаросшим озером, над низко нависшими зелеными сопками нарастал далекий непонятный гул. Сначала Адаму показалось, что гул идет из-под земли, но потом он понял, что тяжелый шум доносится с неба.  Услышав мерный далекий рокот, как-то разом смолкли птицы, секунду назад громогласно возвещавшие приход нового дня. А что возвещал этот шум, похожий на шум многих сотен крыльев. Нет, нет, это не могли быть звуки живых существ. Адам, опершись на руку задрал голову, до рези в глазах всматриваясь в небо. Он слышал, как зашевелилась и проснулась Алеся, тоже разбуженная рокотом.
-Что это? – прошептала она. Вместо ответа Адам вытянул руку и указал на рассветное небо.
-Это они.
На берегу болотистого, заросшего осокой и аиром озера, прижавшись друг к другу сидели на земле юноша и девушка и неотрывно смотрели в небо. В небе, со стороны запада, повисло множество продолговатых черных точек. Они быстро увеличивались в размерах. Слишком быстро, чтобы быть птицами. Над головами Алеси и Адама летели самолеты. Десятки больших серых самолетов с желтыми, блестящими в рассветном небе носами. Шум был шумом многих двигателей, работающих в унисон. Теперь все озеро, вся равнина заполнилась грохотом и свистом стальных машин, грохотом, перекрывшим все остальные звуки.
Адам схватил девушку за руку и потащил в непролазные заросли аира. Он не знал, что надо делать, он понимал только, что надо бежать. Бежать как можно скорее.
С верхних оголенных ветвей тополя сорвался степной коршун. Шелестя темными крыльями, он пронесся над людьми, бежавшими по болотной высокой траве. Он тоже бежал. Коршун летел, не оглядываясь, а следом за ним летела огромная стая орлов. Стая стальных орлов, нашитых на форме летчиков. Стая черных перевернутых крестов, нарисованных на крыльях самолетов.
Наступило воскресенье, 22 июня 1941 года.
3.
Город изменился за секунду. Это воскресное утро обещало принести такую же жару днем, как и вчера. Улица, по которой Адам тащил теперь Алесю, была той же, что вчера. И все-таки другой. Город стал совсем иным. Навстречу им торопливо бежала женщина, на ходу набрасывая на себя белый платок, и волоча за собой ребенка – подростка, сжимавшего в ручке белого игрушечного медвежонка. На ее лице был написан ужас, лицо мальчика почему-то выражало радость. Адам перегородил ей дорогу.
-Скажите, что происходит? Почему над город летят самолеты?
-Самолеты? – женщина задохнулась от страха,- я не знаю, в чем дело. Бегите, бегите.
По улице неслись люди, спотыкались, наскакивали друг на друга, падали и скрывались в нарастающей толпе.  Мимо с пыхтением промчалась черная блестящая машина, отчаянно сигналя. Алеся никогда не сможет забыть совершенно безумные глаза худого высокого мужчины, налетевшего на нее на всем бегу. Он почти оторвал ее от Адама, схватил девушку за плечи, и напряженно вгляделся в ее лицо. Его глаза  почти выкатились из орбит так, что были видны бело-желтые белки, пронизанные красными полосками – кровеносными сосудами. Алесе стало страшно и противно, она зажмурилась. Когда она открыла глаза, мужчины уже не было. Алеся оказалась одна, она стояла, не шевелясь, боясь пошевелиться, а люди продолжали бежать вперед – назад, обтекая ее. Адама нигде не было. Конца людям не видно. Алеся почувствовала, как страх сжал ее в комок, и как по спине, между лопатками, потек липкий холодный пот.
-Адам! – ее голос, вдруг ставший пронзительным и визгливым, ее крик накрыл толпу, как  свист плети. Ответом стал вой сирены.
Вой сирены,  механический визг, возвещавший  об опасности, то стихавший, то нараставший, пронзительный металлический лязг лишил толпу разума. Никто не знал, что происходит. Но страшная мысль одновременно пришла в голову всем. Слово, которое осмеливались произносить только шепотом, ночами на кухнях, слово, которое боялись прошептать, чтобы не накликать неизвестную беду, это слово будто встало перед толпой невидимой стеной, отрезав все пути.
Толпа превратилась в стадо. Ими владела одна мысль – бегство. Но им не дали убежать. Общий гул перекрыл женский  возглас:
-Воздух! Алеся, вжатая толпой в стену дома,  еще успела поднять голову. Она успела увидеть большой серый самолет, с громким ревом пронесшийся совсем низко над мечущейся толпой. Потом от самолета отделилось что-то. Секунду спустя раздался взрыв в толпе. Алеся не видела взрыва, она ощутила только, как какая-то сила подняла ее в воздух, как щепку, и швырнула в сторону, впечатав в асфальт. Еще она слышала истошные женские крики, а потом все стихло.
Ей казалось, что она закрыла глаза на секунду, но, похоже прошло уже некоторое время. В голове гудело и звенело, она с трудом смогла приподняться на локте и побороть подступавшую к горлу тошноту. Сильно болела левая рука, которой она ударилась оземь. На руке алела большая ссадина, медленно наполнявшаяся кровью. Она механически мотнула головой и, шатаясь, встала.
Ее поразила тишина, воцарившаяся на улице. Да что там- во всем городе. Абсолютная тишина. Только где-то вдали замирал глухой рокот. Ее ноги, ставшие ватными и машинально ступавшие по земле, вдруг споткнулись. Она посмотрела вниз. На асфальте лежала женщина, та самая, которую они с Адамом видели пять минут назад. Белый платок женщины, который она так и не успела завязать, растрепался и грязной затоптанной тряпкой лежал на земле. Алеся поймала себя на том, что смотрит прямо в глаза женщины. В широко открытые неподвижные глаза. Женщина крестом раскинула руки, и смотрела в небо. Она не шевелилась. Она была мертва. Алеся поняла это. Ее затрясло. Она отшатнулась и попятилась назад. Сзади была стена, она ударилась спиной и сползла по стене вниз. Сбоку кто-то сидел. Она повернула голову. На нее невидящим взглядом смотрел мальчик. Тот самый мальчик, сын погибшей женщины. Он сидел, небрежно привалившись к стене. Рядом, вывалившись из бессильно повисшей руки мальчика, лежал грязный разорванный игрушечный белый медвежонок с красным платочком на шее. Мертвый медвежонок смотрел на мертвого мальчика. Алесю вырвало. Потом она обхватила руками колени и стала медленно раскачиваться взад-вперед, безразличная ко всему. Безразличная к мертвым телам, усеявшим улицу. Безразличная к огромной черной воронке, разворотившей асфальт. Безразличная к белому горькому дыму, застилавшему дорогу.
Спереди послышались быстрые шаги.
-Алеся! – она узнала протяжный тоскующий крик. Но она оцепенела от ужаса, она не могла ответить.
Она сквозь какой-то туман ощутила, как кто-то тормошит ее и легонько бьет по щекам. Она подняла голову и узнала глаза Адама. Он нашел ее в этом ужасе. Она забыла все свои сомнения и прижалась к нему всем телом.
-Адам, что случилось? Что это значит? Ей казалось, что она попала в какой-то кошмарный сон, и надо  ущипнуть себя за локоть, чтобы проснуться. Но она не просыпалась. Адам схватил ее за плечи и заставил смотреть на себя. Она вяло повиновалась. Она была в шоке. Она с трудом поняла, что он ответил ей.
-Война, Алеся. Война.
Он скороговоркой выпалил это и смолк, сам боясь того, что сказал. Но слово, волновавшее всех, было сказано. Самые страшные предчувствия и опасения Алеси подтвердились.
Потом она помнила себя сидящей на своей   старой скрипучей кушетке в комнате коммуналки. Она была завернута в одеяло и сжимала в руках горячую жестяную кружку. В кружке был кипяток. Рядом сидел Адам и с тревогой смотрел на нее. По комнате большими шагами ходила мама, даже летом кутаясь в серую теплую шаль. Она была больна.
-Алеся, ты меня слышишь?-  он беспокойно теребил ее, не давая снова провалиться в забытье.
-Да,- она наконец могла взглянуть ему в глаза.- Адам, почему? Почему самолет сбросил на нас бомбу? Почему ты не был со мной?
Адам нервно провел рукой по волосам.
-Я искал тебя в толпе. А потом… Потом этот взрыв и дым, и крики. Я звал тебя, а ты не отвечала. – его речь была торопливой и почти бессвязной.- Алеся, это война. Это точно война. Не плачь, все будет хорошо…
-Господи, когда же это кончится? – Алесина мама, Фаина Григорьевна, замерла у выбитого взрывной волной и наспех заклеенного бумагой крест-накрест окна. –Что с нами будет?
Если бы кто-то из трех перепуганных людей в этой комнате мог ответить на этот вопрос. Что будет дальше? Этого никто не знал.
-Когда я вел Алесю сюда, на досках какого-то забора висел плакат с призывом идти добровольцем. Там был адрес военкомата. Улица Белые Росы, 34.  Там уже очередь.- Адам проговорил это ни к кому не обращаясь, глядя в пустоту.
-Нет, Адам, нет. Не оставляй меня одну,- Алеся залепетала, словно ребенок, и, с детской обидой принялась тянуть Адама за куртку. Он резко высвободился.
-Не говори так, Алеся. Фаина Григорьевна, вы позаботитесь о ней? Женщина, вернее тень женщины у окна, не ответила. Только ее плечи слабо вздрогнули. Адам больше не мог здесь оставаться. Он молча вышел.
4.
Тревога носилась в воздухе с конца позапрошлого года. События разворачивались, сменяя друг друга быстрее, чем картинки в калейдоскопе. Гродно стоит на реке Неман, в 15 километрах от польской границы. Тогда этой границы не было. Тогда Польша простиралась почти  до самого Минска.  Два года назад, в начале сентября 1939-ого, горожан разбудила такая же сирена, как сегодня. Черный репродуктор, установленный на столбе на центральной площади Октября, собрал тогда почти весь город. По радио передали, что вчера, 1 сентября, войска дружественной Германии вошли в пределы Польши. Сразу же объявили всеобщую воинскую повинность. Тогда Адам последний раз видел своего отца – Вольдемара Лещинского. Тот рано утром вошел в комнатенку сына в начищенных до блеска сапогах и новой гимнастерке с черным блестящим ремнем. Утреннее солнце блестело на пряжке этого ремня.  Отец уезжал в Брест, куда получил назначение капитаном. Адаму было семнадцать, он торопился на поезд в Минск. Он помнил, как отец крепко стиснул его в своих руках, прижал к себе, потом резко отпрянул и, не говоря ни слова, вышел. Только сапоги гулко стучали по коридору. Адам долго стоял, не сводя глаз с двери, закрывшейся за отцом.
Через неделю, к 9 сентября, немцы вышли к Варшаве.  А от Варшавы до Гродно два часа на поезде. 247 километров. 14 сентября немцы захватили Брест. В общежитии Минского университета Адам и два его соседа по комнате не отходили от портативного приемника. Один из парней, Михась, был страстным радиотехником, он-то и наладил приемник, лучше всего ловивший сигнал под потолком. Они достали тогда у коменданта стремянку и по очереди, взгромоздившись на нее, держали приемник в точке сигнала, а из него лились хрипящие звуки, сквозь которые иногда прорывались новости. Адам не находил себе места недели полторы. Что творилось в Бресте? Пока наконец, в новостях не обмолвились, что гарнизон Бреста ушел за Буг еще 17 числа.  А 16-ого по всем каналам вещали  весть – СССР берет Западную Белоруссию, то есть их, и Западную Украину под свою защиту.  Граница прошла по Неману.
 Тогда советские войска вошли в Польшу с востока, немцы тем временем рвали ее с запада. Часть Белоруссии отошла к СССР. Теперь для проезда и учебы в Минске не требовалась куча документов. На всех улицах висели плакаты о воссоединении на русском и белорусском языках.  22 сентября Германия официально вернула Брест СССР. Гарнизон пришел  в оставленную крепость. Адам ждал письма от отца, но так и не получил. Наверно, им там запрещено писать слишком открыто. В те дни все новости узнавались по радио, и приемник в комнате общежития работал без передышки. 23 сентября передали запись военного парада русских и немцев в Бресте.
Адам чувствовал себя тогда почему-то маленькой щепкой на середине реки. Его, как и тысячи граждан, несло течением странной большой игры, разворачивавшейся в их маленьком мире. Он постоянно ощущал смутную тревогу, но не смог бы объяснить, чего боится. Он отдал себя на волю волн. Как и тысячи тысяч людей, рукоплескавших немецким танкам на главной площади Бреста и русским солдатам, чеканившим шаг на плацу крепости.
Потом всем студентам приказали явиться в минский горком. Там им торжественно выдали временные паспорта – тонкие бумажные свидетельства того, что отныне они граждане Страны Советов. В университет хлынули русские студенты и профессора. Их и раньше было достаточно, теперь же ощущался явный перебор. Раньше на Лещинского смотрели, как на человека с «той» стороны границы. Теперь их секретарь комсомола Воронов не скрывал явную неприязнь к  Адаму. Чего и следовало ожидать.
Лещинские, потомки разорившейся польской шляхты, с громкой родословной и пустым кошельком, не очень –то вписывались в стандартный образ советского человека. Поэтому Вольдемара Лещинского держали в Бресте капитаном, не собираясь повышать в звании. Поэтому его сын, Адам, в университете вынужден был постоянно следить за своими словами. Слишком многие прислушивались к тому, что он говорил. У него были приятели и знакомые, но не было близких друзей. Он всегда чувствовал себя  среди студентов белой вороной. Его семья разорилась еще до русской револющии, когда его дед, Вацлав,  бросил службу и уехал из России в Польшу, где и погиб под Варшавой в 1921.  Его сын, Вольдемар, в неполные шестнадцать лет остался сиротой и ушел на фронт занять место отца. Раненый, попав в госпиталь, он встретил там девушку с красивым именем Нелли. Вместе они перебрались в Белоруссию, осели в Гродно, вдали от войн, и расписались. «Вечное» дворянство Лещинских кончилось еще в ноябре 1917, а все документы на земли и звания Вольдемар сжег.
В Гродно тогда невозможно было найти нормальное жилье. Семья ютилась в подвалах, изредка ночуя у случайных знакомых. Лещинскому удалось снова поступить на службу, но скудного жалованья на двоих, а потом и на троих, не хватало. Скитаясь по сырым флигелям и чердакам, Нелли подхватила чахотку, и Вольдемар остался один с маленьким Адамом на руках. После долгих поисков, он все же нашел съемную комнатку на Вишневой улице в Гродно. Потом, после воссоединения Белоруссии, они перебрались в  новую коммуналку. Адам никогда не рассказывал о своей семье и утраченном дворянстве, от которого остался только старый офицерский Георгиевский крест Вацлава за первую германскую войну, хранившийся в отдельной коробочке, как семейная реликвия. Его доставали только по большим праздникам. Лещинский вырос среди детей гродненских рабочих, на польском языке он говорил только дома, но все равно студенты чуяли в нем нечто, что отличало его от них и выделяло Адама из толпы. Все в нем: тонкие пальцы; всегда тщательно отутюженные манжеты, с которыми он каждое утро возился по полчаса, но неизменно появлялся в них;  изящная, бесшумная походка и манера высоко поднимать голову;  острые глаза и тонкий нос с горбинкой, и нервно раздувающиеся ноздри, всякий раз, когда он волновался – все обличало в нем породу, породу, которой не было ни у кого, которую с таким наслаждением выбивали из каждого, превращая верховых рысаков в ломовых коней. Да, законы отбора и селекции неплохо умели применять и к людям. Только не для того, чтобы вывести породу, а чтобы искоренить ее, загнать всех под единый образец. На лекциях Лещинский сидел молча, всегда чуть в стороне от остальных, иногда он задавал преподавателю четкие наводящие вопросы, проникая в суть любого предмета. За это его считали выскочкой и приклеивали ему ярлык высокомерия. Да, он действительно был высокомерен. Иногда ему до физической дрожи было противно находиться рядом с другими студентами, слушать их несодержательные и бессмысленные, с его точки зрения, разговоры. Ему доставляло даже удовольствие наживать себе скрытых и явных врагов. Он ревниво оберегал свое одиночество, и часто бравировал им, намеренно восстанавливая сбитую комсомолом серую массу против себя. Этому никто его не учил, немного презрительное отношение к людям было у него в крови. Единственным человеком, перед которым ему не надо было притворяться, была Алеся.
Тем временем, пока Советы устанавливали свои порядки на новых территориях, в Европе вовсю шла подготовка к масштабной войне. Внешне все было относительно спокойно, но все понимали, что это затишье перед бурей. Студенты собирались кучками, после лекций, и вели долгие споры о войне. Где-то на севере война уже шла. Советы воевали с Финляндией. На эту войну добровольцами ушли несколько студентов, в том числе и Михась, сосед Адама по комнате. Потом один из друзей Михася сказал, что радиотехник-любитель погиб в первом же бою, где-то в конце ноября, под Выборгом.  В марте война на севере  кончилась. В апреле 1940 началась война на западе. Радио разрывалось от новостей. За два месяца Германия захватила всю Европу. Гром грянул, и первые раскаты докатились до Белоруссии. Еще дальние, но уже громовые раскаты. Война воодушевила всех. На лекциях студенты передавали друг другу листки с очередными радиосводками. Это стало азартной игрой: первому узнавать новости. С усмешкой гадали, когда немцы доберутся до границы.  Каждый второй бегал в военкомат, узнавал, когда будут брать добровольцев. Адам обходил стороной студенческие кружки, но втайне тоже рвался в бой. Он часто думал: как можно спокойно сидеть на лекциях, когда совсем рядом идут бои? Как можно отсиживаться в стороне, когда в шаге от тебя решаются судьбы мира? Война, это же прекрасно. Это лучшее испытание, лучшая возможность показать себя, выделиться из серой массы. Он должен попасть на войну. Он должен совершить подвиг, такой, чтобы все им восхищались, чтобы его портрет печатали все газеты. Тогда все будут улыбаться ему и любить его. Тогда никто не будет шептаться у него за спиной, называя его «польской гадюкой» и потенциальной контрой. Он должен, обязан доказать им, что он лучше их. По минским улицам громыхая, катились танки, шли очередные учения. Нужно броситься в первом бою под танк. Это просто, нужно только взять побольше бутылок с зажигательной смесью, и лечь на пути танка, спрятаться в окопе. Нужно подождать, пока танк не наползет прямо на тебя, и тогда кинуть бутылки в гусеницы и топливные баки – самые уязвимые места стальной громады. Танк загорится. Он столько раз читал об этом в книгах и мечтал оказаться на месте любимых героев.
Адам обожал книги о войне. Империалистическая война, Гражданская, - эти названия воспламеняли его.  Сколько раз он забегал после лекций в музей военной техники и подолгу, замерев от восхищения, стоял перед тачанкой  времен Гражданской войны. Он знал наизусть каждую линию  легендарного передвижного пулемета,  он мог зарядить его с закрытыми глазами, сколько раз он мысленно это делал. Ему было не с кем общаться, и он компенсировал отчужденность чтением. Никто с мехмата не просиживал часы в библиотеке, кроме него. Под тетрадями с конспектами и физическими формулами Лещинский прятал «Войну и мир» Толстого. Его любимым местом было описание Аустерлица.
Адам целиком отожествлял себя с князем Андреем Болконским. Он даже перенял у того некоторые манеры и мог часами стоять перед зеркалом, тренируя сухой тон Андрея и четкие резкие его движения. Князь, мечтающий покрыть себя славой накануне сражения, жил в сердце бывшего шляхтича. Его мысли были мыслями Адама, Лещинский мечтал повторить его судьбу, вплоть до мелочей. Князь Андрей презирал свое окружение. Адам воспитывал в себе нетерпимость к людям, считая их потенциальными конкурентами и врагами. Болконский много размышлял и анализировал каждый свой шаг. Лещинский оттачивал в себе логику и волю, ложась в постель, он прокручивал и скрупулезно исследовал каждое событие дня, изучая собственное поведение. Князь ушел на войну практически добровольцем, того же жаждал и Адам. Он был тщеславен, и, наверно, в глубине души, мечтал собственным успехом унизить окружающих его людей, которые раньше унижали его ледяным молчанием. Видя вокруг себя молчание, он, в конечном счете поднял ранившее его оружие, и замолчал сам. Война, мечты о войне, были стихией Адама. Всю свою жизнь он сводил к  войне, к борьбе. Борьбе за первое место во всем. Это был смысл его жизни.  Он не мог кому-то уступать, все его существо восставало против этого. Теперь, грянувшая над головой, война должна была стать его шансом, его проверкой на прочность.
Он никогда не допускал мысли, что его могут убить. Это было неприемлемо. Иногда, ночью, он в темноте садился в постели и смотрел на свои руки, в бледном свете, падавшем из зашторенного окна комнаты. Он сгибал и разгибал длинные музыкальные пальцы, находил на запястье вену и слушал стук собственного пульса. Он не мог представить, как пуля войдет в это тело, так хорошо служившее и подчинявшееся ему, как начнет метаться у него внутри, прорывая органы и артерии, и как выйдет на спине вместе с фонтаном крови, нет, ему было страшно и противно даже думать об этом. Он, Адам Лещинский, не может вот так просто перестать существовать. Сама смерть унизит его. Он должен совершить подвиг и остаться в живых. Ведь у него есть Алеся. Как она обрадуется, узнав, что ее друг стал героем. Как будет встречать его с войны, на гродненском перроне, как прижмется к нему и застынет, и только ее прерывистое дыхание будет нарушать тишину. Нет, его не могут убить. Небо не допустит такой несправедливости, это же нечестно- убивать, когда кто-то ждет тебя. Это просто глупо – погибнуть в девятнадцать лет! Он хочет попробовать войну на вкус, взлететь на ее огненных крыльях. Он обязан это сделать.
Сегодня, когда небо над Гродно рассекли немецкие бомбы, он понял: час пробил. Он не может больше ждать. Он звал войну, и война пришла. Его решение бесповоротно, а путь ясен и прост: он уйдет на фронт добровольцем, и совершит подвиг, который поднимет его над всеми. И Алеся будет им гордиться.
5.
Улица Белые Росы была забита народом.  К дому 44,  бывшему кинотеатру, переоборудованному под военкомат, стекалась длинная очередь. Ее змеиный хвост уходил за поворот, в переулок Вольского, и кончался у набережной. Очередь шла через половину города.
-Здесь записывают в добровольцы? – тихо спросил Адам у стоящего впереди мужчины с большой сумкой. Тот резко повернулся.
-Добровольцы?- он неожиданно зашелся сухим кашлем,- Здесь устроили пункт первой помощи пострадавшим при бомбардировке. Вся восточная часть города изрыта воронками, смотри, там склады горят. Он махнул рукой. Адам посмотрел в указанную сторону и увидел огромные клубы черного дыма, рвавшиеся из-за деревьев. Улицу накрыл сизый дымный туман, в толпе послышался кашель.
-Дорогу! Расступись!
 От неожиданности Адам шарахнулся в сторону и налетел на какую-то женщину, с испуганным визгом отскочившую. Он успел увидеть, что лицо женщины залито кровью, вперемешку с грязью. Сзади двое парней примерно его возраста тащили сквозь толпу самодельные носилки, на которых лежало нечто, укрытое простыней. Сквозь закопченную, некогда беловатую, а теперь желтую ткань, проступали бурые пятна. С края носилок свешивалась изящная тонкая женская рука. На секунду Адам представил, что на месте неизвестной там, на носилках, лежит Алеся, и его передернуло от страха. Носилки пронесли в открытую дверь бывшего театра.
Адам машинально поспешил следом. Кто-то крикнул ему в лицо:
-Совсем совесть потерял? Куда лезешь вперед очереди?
-Я не по поводу первой помощи.- огрызнулся Адам, и торопливо пошел вперед, протискиваясь сквозь недовольную толпу.
-Кому война, а кому мать родна,- зашипели вслед. Адам едва сдержал себя. В нем внезапно вскипела бешеная злость. Сказалось раздражение и напряжение утра. Но он понимал, что заводить перепалку бесполезно, люди в толпе испуганы и озлоблены не меньше его.  Наконец он втиснулся в дверь обшарпанного серого здания и с силой захлопнул ее за собой.
В полутемном вестибюле кинотеатра, прямо на полу разместился временный госпиталь. Неровными пятнами белели простыни на носилках и грязно-белые халаты врачей и санитаров. Людей продолжали приносить. Кто-то приходил сам. Слышались сдержанные стоны и детский плач. Все это скудно освещала единственная голая лампочка под самым потолком. В воздухе носился сильный запах медицинского спирта и хлорки.
Адам шел вдоль каменной стены, скрывшись в тени. В переходе, там, где раньше был зрительный зал кинотеатра, на стене висел плакат с призывом записываться в добровольцы, похожий на тот, что Адам видел в городе, на заборе. Под плакатом за столом с ободранной клеенкой, заваленном бумагами, сидел человек в военной форме. Рукой он придерживал постоянно падавшую поломанную лампу. Когда он поднял голову, тускло сверкнули его очки.
-Тебе чего, парень? Пункт первой помощи там.
-Мне, мне… Вы можете записать меня?- единым духом выпалил Адам. Секунду ему казалось, что военный сейчас грубо прогонит его, но тот вздохнул и достал лист бумаги с полями для записей.
-Имя.
-Мое? – от волнения Адам слегка дрожал.
-Твое, твое. Быстрее, не заставляй меня ждать. Он говорил отрывисто, чуть хриплым голосом.
-Адам Лещинский
-Год рождения.
-1922. Военный что-то долго писал в своем листе, чиркал, расписывал засыхающие чернила, сильно пахнущие почему-то скипидаром, и снова писал. Наконец он выпрямился, поправил съехавшие с носа очки и отер пот со лба.
-Все. Бери. – он протянул Адаму заполненный лист.- Сегодня с вокзала отходит поезд на Минск. Доедешь до города, предъявишь там в военкомате этот лист. С минского вокзала идут поезда на фронт. Гродненский слишком мал.
-Спасибо,- проговорил Адам, сжимая в потной руке заветный лист. – Спасибо вам. Он повернулся и убежал, прежде чем военный смог что-то ответить.
В двенадцать часов дня репродуктор на стене комнаты Алеси и ее матери начал передавать выступление наркома иностранных дел Молотова.
-…Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города ….
Адам , как и утром, сидел на кушетке возле лежащей Алеси. Фаина Григорьевна металась по узенькой комнате. Он было хотел помочь ей.
-Нет, нет не помогай, сиди там… Так, что тебе положить? Что там можно?
-Фаина Григорьевна, не беспокойтесь, ничего мне не нужно, я сам соберусь, не тревожьтесь..
-Куда ты сам соберешься? Вы же все вперед рветесь, а потом самое важное-то и забудешь. Отец вон твой ушел и пропал, теперь ты уходишь и бросаешь Алесю мою.. Неожиданно женщина заплакала. Адам хотел как-то утешить ее, но не знал, что ему делать. Больше всего в тот момент он хотел бы провалиться сквозь землю.
-Я ее не бросаю, вы не думайте. Я ей письма писать буду. Каждый день.
Женщина его не слушала. Она торопливо скидывала что-то в старую ученическую сумку Адама на перетершемся, но довольно крепком длинном ремне. Временами она останавливалась, ловила смущенный взгляд соседа по коммуналке и рассеянно что-то шептала.
-Так, вроде все. Я тебе положила, что нашла у тебя во флигельке. Тут бритвенное лезвие, носки, рубашка, пара ломтей хлеба, ох, извини меня, ничего нет, мне зарплату задерживают. Так, что еще? А, куртка твоя курсантская и книга. Ты же любишь читать, вдруг тебе пригодится?
-Спасибо, Фаина Григорьевна. – он растерялся от смущения и не знал, что сказать и как благодарить.- Что уж вы так.. Как мама меня собираете.. А знаете-то меня года два только…
-И что? Ты мне действительно как сын, Адам, да и Алеся от тебя не отходит. Вернись ты к ней, пожалуйста..
-Я обещаю, Фаина Григорьевна…
-Ничего ты не можешь обещать…  Она как-то сразу обмякла и опустилась на стул, бессильно положив руки на колени. Вспышка недавнего пыла сборов угасла, уступив место угрюмой настороженности. Она устало покосилась на Алесю. С того момента, как ей сказали, что Адам уходит добровольцем на фронт, она не шевельнулась и не произнесла ни слова. Она лежала на кушетке, поджав под себя ноги и укрывшись с головой одеялом так, что были видны только ее зеленые, вмиг посеревшие глаза. Алеся не разделяла радостного подъема Адама, ее сердце сжимал дикий страх. Она взглянуть боялась на Лещинского, чтобы он не увидел, как ей плохо и страшно, но она хотела смотреть сейчас на него бесконечно. До половины первого, когда отходил поезд на Минск. Та самая электричка, на которой он вчера приехал. Неужели все это было только вчера? Алесе казалось, что прошли годы с того мига, когда она обняла Адама на освещенном солнцем жарком перроне. Она машинально смотрела на торопливые сбивчивые сборы. По ее щекам медленно текли слезы, а в глазах стояла утренняя бомбежка. На том месте, где сидел Адам ей мерещился тот маленький погибший мальчик с белым медвежонком, и она холодела от ужаса.
-Алеся? – она затрясла головой и только сейчас поняла, что  Адам довольно долго уже дергает ее за плечо.- Алеся, уже двадцать минут первого, мне пора на вокзал. Ты проводишь меня?
Алеся резко вскинулась и повисла у него на шее вместе с одеялом. Она цеплялась за него руками и беззвучно плакала. Она не хотела его отпускать.
-Глупенькая, ну что ты там себе придумала? Отпусти меня, Алеся. Ну не плачь, не плачь. Что ты шепчешь?  Хорошо, хорошо, не хочешь меня провожать, не надо. Обними меня еще разок и все.
За пару секунд он обнял ее и сказал ей, ласково поправляя рукой ее запутанные волосы и убирая их ей со лба, больше слов, чем за все время. Его нервы тоже были взвинчены до предела. Он уже не мог смотреть в ее глаза, его начинало трясти. Плачущая девушка, поникшая на стуле мать, - это было выше его сил. Он поднялся, Алеся отвернулась к стене и уткнулась в одеяло. На пороге он обернулся.
-Не волнуйтесь вы так… Я точно вернусь… Ему никто не ответил.  Он сжал в руке свою сумку, набросил на плечи куртку и буквально выбежал за дверь. Секундой позже хлопнула железная дверь на лестничной площадке, и по всей коммуналке долго разносился ее протяжный, постепенно замирающий звон.
6.
С минского вокзала поезда шли на юг. Товарные эшелоны, забитые новобранцами, неслись друг за другом по единственной оставшейся железной дороге. Остальные были разрушены. В одном  товарном вагоне стояло, прижавшись друг к другу, полторы сотни человек. Спертый горячий воздух смешивался с острым запахом распаренных немытых тел и махорочной смесью, которую курили у забитого досками окна. Солнце, проникая сквозь широкие щели в досках, полосами освещало дощатый пол. Чей-то запыленный сапог попал в такую полосу света, четко виднелась каждая заклепка и потертость на сапоге. Кому-то солнце нещадно палило спину в новой, но уже запыленной гимнастерке, кому-то светило прямо в глаза. Люди стояли, вцепившись друг в друга, и вздрагивали на каждой неровности дороги. Чем дальше поезд шел на юг, тем ближе был шум и рокот, в котором можно было различить, если отвлечься от гула в вагоне и стука колес, короткие пулеметные очереди и далекие взрывы, и свист несущихся к земле самолетов.  Небольшой город Барановичи находился в семи километрах отсюда. С утра  там  наступал немецкий моторизированный 47 корпус.  Там проходила в данный момент линия фронта. Туда, в самое пекло, и мчался поезд.  Ехать оставалось недолго. На подступах к Барановичам дорога была разрушена прямым попаданием.
Лещинскому досталось место в вагоне у самой стены, почти в темноте, из-за десятков тел, давящих на него. Ему, который каждое утро в общежитии подолгу мылся в общей ванной и до блеска драил свою одежду, было до тошноты противно два часа стоять, вжавшись в стенку, и вдыхать адскую вонь, состоявшую из застоявшейся в вагоне угольной пыли, махры, пота и горячего дыхания. Сначала он пробовал дышать пореже, но в душе поднималась паника, он задыхался, и начал глотать воздух, как рыба, вытащенная из воды на берег. Снаряжение, которое всем второпях выдали на сборном пункте, отдавало почему-то бензином и гарью. Адама мутило с самого начала, и он до предела сжимал зубы, чтобы не выплеснулась рвота.
Им всем выдали одинаковые, песочно-зеленого цвета, штаны и рубахи, кому-то досталось несколько гимнастерок. Каждый сжимал в руке длинную винтовку Мосина, прикладом упиравшуюся в ногу соседа. К ней прилагался штык, заткнутый за пояс, как обычный нож. Некоторые придерживали руками пилотки, мятыми блинами сползавшие с голов.
И весь вагон гудел, как растревоженный улей. Новобранцы, старшему из которых было двадцать лет, наперебой обсуждали предстоящие бои.
-Слыхали, по радио сказали, что немцы убегут обратно в свой рейх через неделю, а мы будем их преследовать.- восторженно объяснял соседу невысокий новобранец, почти мальчик, с огромным числом конопушек на лице. – Во здорово, правда? Драпанут от нас германцы, а мы за месяц дойдем до их Берлина!
-Еще с немками побалуемся…,- мечтательно протянул кто-то сзади.
-А может вообще захватим Берлин, а? Я этого их, самого главного, лично по законам военного времени… - расхвастался конопатый.
-А в Берлине тебя только и ждут,- осадил его стоящий слева парень с недовольным длинным лицом, откликавшийся на фамилию Кургаш,- Прямо зазывают! И самый главный с парабеллумом стоит: на, русский, стреляй!
-Так ведь по радио сказали: воюем малой кровью на чужой территории,- оправдывался конопатый и сразу же наскакивал на собеседника, как рассерженный петух. – А ты что, не веришь радиосводкам? Не веришь в то, что враг будет разбит? Ты неверящий?
-Верю я, верю, успокойся.- отзывался неверящий  Кургаш,- Вот только ты мне, Антохин, объясни, как это мы малой твоей кровью оставили этим утром Гродно, как передает твое любимое радио?
-Да ложь все это.
Адам очнулся от своей полудремоты. Гродно взяли? А как же…
-Эй, что вы там говорите? – вклинился он между Кургашом и Антохиным,- Как Гродно взяли?
-А вот так и взяли.- отозвался Кургаш.- Пришли утром и взяли! Радио слушать надо.
-А жители успели эвакуироваться?
-Откуда я знаю? Без тебя тошно.  Лещинский привалился к стене, тяжело дыша. Гродно взят. На второй день войны. Разбомблен и стерт с лица земли. В голове пронеслись жуткие видения: Развороченная прямым попаданием снаряда коммуналка, поломанные часы на стене, опрокинутая и разбитая посуда, Алеся на коленях, посреди развалин, рыдает над матерью. Виденье сменилось еще худшим кошмаром: Алеся, лежащая на земле, крестом раскинув руки; Алеся в руках остервенелых немецких солдат. Адам в глаза не видел еще ни одного немца, но воображение услужливо рисовало огромных жутких  монстров, обязательно с оскаленными пастями, которые притаились по сторонам дороги, которые захватили его родной город и, должно быть сейчас, в эту самую минуту, рвут на части и прикасаются холодными скользкими лапами к его девушке. Только не это! Он отвернулся и принялся упрямо смотреть невидящими глазами на доски заколоченного окна. Сквозь щели мелькал незнакомый пейзаж. Светило солнце, зеленела трава, и прямо на ней чернели выжженные  дыры и воронки, клубился серый горький дым. Ветер относил его прямо на поезд, и он забивался в легкие, и оставлял металлический привкус во рту. Адам сам не заметил, как вцепился пальцами в эти доски и принялся скрести их ногтями, остервенело вырывая занозы из пальцев, и ничего не чувствуя.
-Что это он? – спросил все тот же Кургаш  соседа – украшенного синяком под глазом и трехдневной щетиной, в потертой гимнастерке.
-Нервы сдают,- лаконично отозвался  тот.- Сейчас приедем- успокоится.
Неожиданно поезд сильно тряхнуло. Солдаты попадали друг на друга, послышалась недовольная ругань и глухие удары. Поезд остановился. Секунду спустя с той стороны отодвинули переднюю деревянную стенку вагона, и внутрь хлынул поток слепящего света и дыма.
-Все, рельсы взорваны. Выметайтесь!
Толпа, щурясь и прячась от яркого солнца, нестройно вывалилась из вагона. Оказалось, таких вагонов не меньше десятка, и отовсюду вылезают такие же новобранцы с расширенными от испуга глазами. Только они сгрудились под защиту стен вагона, как рядом со страшной силой громыхнуло. На людей с неба посыпалась земля, по крыше поезда застучали мелкие камешки. Прямо перед толпой возвышался небольшой дом, без передней стены, а на месте стены торчало неизвестное орудие – похожее на пушку, только с очень длинным жерлом. С другой стороны дороги вовсю грохотало, что-то булькало и перекатывалось. Рядом валялось рухнувшее на рельсы дерево, в воздух устремлялись острые края сломанного, оставшегося в земле ствола.
-Чего встали? – взревел кто-то над ухом у ошалевшего Адама,- Живо в укрытие!
В образе коренастого сержанта на них свалилась помощь с неба. Нестройная толпа хлынула следом за ним. Из других домов тоже выскакивали люди. Новобранцы оказались подкреплением бойцам, оборонявшим Барановичи. Это была линия фронта.
Адама в суматохе подтащили к одному из орудий.
-Так, парень, вот видишь,- торопливо говорил ему человек с погонами, кажется, лейтенанта,- Это – гаубица. Там – снаряды. Ты их подносишь из того ящика, вон он – Карпенюк! – рявкнул лейтенант на невозмутимого парня, в краткий миг передышки дремавшего прямо на орудийном стволе. Услышав окрик, он вскочил, но на щеке осталось красное пятно.- Карпенюк заряжает и наводит, потому что Федьку убило, - Адам с опаской покосился туда, где в углу, заваленный какими-то рейками и бумагой, неподвижно лежал солдат с рассеченным лицом. Глаза солдата были плотно закрыты. – Не смотри на него, смотри на меня,- лейтенант затряс солдата за плечи. Заметив, что тот прижимает к груди потертую сумку, лейтенант схватил ее и швырнул в угол.
-Гражданским вещам тут не место. Выжившие потом разберут себе.
Тут над головой снова громыхнуло, посыпалась дранка с полуобвалившегося потолка. Разрушенный дом был плохим укрытием и в любой момент мог похоронить под собой  орудийную группу.
-Плохо стреляют,- протянул Карпенюк- мазилы. Он не договорил, потому что следующий снаряд ударил прямо перед ними. Взрывом снесло крышу, обнажив спрятанную гаубицу. Адам мешком свалился на землю и теперь меланхолично ощупывал свою голову. В ушах страшно звенело. Он только сейчас понял, что их и немцев разделяет только железная дорога, на которой все еще нелепой громадой торчал поезд. Он не мог уехать. Паровоз тоже был разворочен. Они были совсем близко от дороги, а немцы стреляли из леса напротив, чуть в стороне.
-Эй, снаряд! – завопил лейтенант, весь засыпанный землей и почерневший. Адам вскочил. Его глаза заметались в поисках снарядов. У того, что осталось от стены, стоял большой железный ящик, Адам подскочил к нему. На дне лежали три продолговатые болванки. Он рывком схватил одну из них и чуть с криком не выронил. Снаряд был горячий от жары и страшно тяжелый. Спотыкаясь на каждом шагу, Адам дотащил его и передал Карпенюку. Тот схватил тяжеленную ношу, как былинку, и легко затолкнул в толстое длинное жерло гаубицы. Послышался щелчок, снаряд встал на место.  Карпенюк вместе с лейтенантом принялись крутить неповоротливую махину, разворачивая ее под нужный угол к лесу.
-Давай! – крикнул лейтенант. Тяжелая махина содрогнулась, ее длинная шея резко отскочила назад, выплюнув снаряд в сторону леса. Грохот возвестил о падении подарка на ту сторону. Отдача при выстреле была такая, что Карпенюка и Адама швырнуло назад от орудия. С той стороны коротко застучали выстрелы. Снова и снова земля взрывалась под ногами. Одна из пуль чиркнула по стволу орудия. Адам поднялся и побежал за снарядом. Дышать было нечем, пороховая гарь застлала воздух, и даже в паре шагов впереди  ничего не было видно. Он на ощупь схватил вторую болванку. Лейтенант в это время высунулся из-за ограждения, пытаясь понять, не остались ли они втроем одни в Барановичах. Толчком лейтенанта отбросило назад, он кулем свалился на замершего от неожиданности Адама, подмяв того под себя. Барахтаясь и пытаясь встать,  Адам почуял, как сквозь его пальцы течет липкая жидкость. Он взглянул на свои руки и увидел кровь, капавшую с лейтенанта. Тот не шевелился. Адам вздрогнул и сбросил с себя неподвижное тело. Подскочил Карпенюк.
-Черт, заклинила. Давай снаряд, парень, ему уже не поможешь. Он перехватил снаряд, зарядил гаубицу, Адам начал крутить ее, наклоняя чуть влево, сверху опять сыпалась земля. Со стороны железной дороги рвались уже гранаты, и бесконечно хлестали сухие пулеметные очереди. 
Снаряд угодил в гаубицу. Она не успела выстрелить. Карпенюк был убит наповал, даже умерев, он крепко сжимал  остаток ствола своего орудия. Адам метнулся к уцелевшей стене, его вырвало прямо на тело лейтенанта. Сошедший с ума от грохота, дыма, копоти и смертей, он, обхватив руками раскалывающуюся голову, рванулся и побежал прочь, углубляясь в остатки села. Он бежал, а над ним гремели взрывы. Все дома в Барановичах были разрушены, уцелевшие солдаты обороняли каждый свой рубеж. Кто-то перегородил ему дорогу и прокричал в лицо
-Куда? Стой! Слышишь? Он тряс и бил по щекам обезумевшего Адама, машинально размазывавшего по лицу слезы. Потом солдат силой затащил его в наспех вырытое подобие окопа. Адам ничего не видел и не понимал. Его била дрожь. Он сегодня впервые так близко видел смерть, и его тошнило, не переставая. Его даже не волновали взрывы над головой, не волновали сочувственные взгляды солдат, сидевших неподалеку. Он рыдал, как ребенок, ему было невыносимо стыдно за свои слезы, но он ничего не мог изменить. Солдат вернулся, свалившись откуда-то.
-Притомились немцы, сейчас обедать пойдут,- насмешливо проговорил он,- Все у них там по расписанию. Он был совсем молодой, чуть старше Адама, но явно воевал уже не первый день. Словно прочитав мысли Лещинского, солдат усмехнулся.
-Меня со срочной сюда перевели, с Дальнего. Да, чего я говорю,- он достал из кармана жестяную фляжку.- На, пей. Только сразу. Это поможет.
Адам рывком сделал несколько глотков, и , закашлявшись, выронил фляжку. Такого удара в голову он еще не испытывал. Наверно, ему сейчас придет конец от этого чистого спирта. Солдат засмеялся.
-Ничего, ничего, сейчас пройдет. С боевым крещением тебя. Как звать-то хоть?
Тот, хрипло дыша после спирта, ответил, ухватившись за тот же вопрос, который задавал ему военный в Гродно.
-Адам Лещинский.
-Вот тебе раз! Поляк, что ли?- удивился солдат.
-Я из Гродно.
-А,- тот покачал головой,- наши говорили, там теперь уже немцы. А я Алексей, можно просто Леха.
Адам рассеянно кивнул и посмотрел наверх окопа, затянутого маскировочной сеткой. Сквозь ячейки сетки проглядывало голубое небо. Странно, здесь война, здесь люди гибнут, а небо все такое же. Такое же высокое, немое и безучастное. Почему?
7.
 Кадрированная  28 –ая стрелковая дивизия      удерживала пригород Барановичей до четырех часов вечера 23 июня.     Из двух тысяч солдат осталось немногим более трехсот. Предполагалось, что солдаты получат подкрепление из числа мобилизованного местного населения, не учли только то, что часть жителей южного пригорода погибла под десятью авианалетами подряд, а остальные попросту разбежались.  В остатках одного из домов располагался штаб. К половине четвертого вечера солнце,  смотревшее сквозь проломы в стене, освещало только груды тел, навалившихся друг на друга в последней атаке. Их забросали гранатами. Теперь прямо по развалинам, как черные муравьи, быстро ползли немецкие солдаты. Оставшиеся в живых русские лихорадочно вели неприцельный огонь. Прицеливаться было бесполезно, даже убитые немцы поднимались и продолжали идти в атаку.
Укрывшись за остовом обгорелой стены, связист, рядовой Савельев, истерично пытался наладить разорванную связь. Рядом, согнувшись в три погибели род постоянным огнем, сидел комдив, полковник Шумилов. Он, не обращая внимания на взрывы, пытался докричаться сквозь грохот до связиста.
-Быстрее, Юра, быстрее. Зубами провода зажми, но телефон наладь! Пока нас тут не переубивали всех!
Наконец тому удалось соединить трясущимися пальцами мокрые и горячие от напряжения провода, и он закричал в телефонную трубку.
-«Роща», «Роща», Я- «Тополь». Я- «Тополь». Веду бой, прием. Дайте огня, прием.
В трубке раздавались только гудки.
-Никто не отвечает, товарищ полковник,- просипел  сорванным голосом Савельев, и тут же, ахнув, присел от взрыва, прогремевшего над ними. Шумилов перехватил трубку:
-Кто-нибудь, ответьте! «Тополь» вызывает «Рощу»! Вся дивизия уничтожена! Что делать? Что делать?  Юшкевич, где ты там, черт тебя дери? «Роща»?
Сквозь неровные помехи и скрипы пробился далекий голос.
-«Тополь»? «Роща» вызывает «Тополь»! Шумилов, что там у вас?
-Вся дивизия уничтожена! Из двух тысяч осталось триста пятнадцать человек.  Южный пригород Барановичей взят. Мы одни город не удержим! Дайте подкрепление!
-Какое тебе к черту подкрепление? – раздраженно ответила трубка.- Нет никого. Понимаешь ты, никого нет. Держите город, не сдавайтесь. Барановичи не сдавать, слышишь меня? Не сдавать!
Шумилов растерянно уронил трубку, из которой продолжали нестись далекие крики. Взрывы становились все ближе. Полковник перевел взгляд на свои чудом уцелевшие наручные часы. Было без двадцати четыре. Шумилов встал, нахлобучил на голову измятую дырявую фуражку, выхватил из кобуры на поясе свой единственный ТТ и выбежал из развалин прямо на наступающих немцев. За ним бросился Савельев.
-Не пройдете, гады,- кричал, хрипел Шумилов, разряжая в немецкий строй  последние пять патронов.- Не пройдете! Чья-то милосердная пуля ударила командира в грудь. Шумилов задрожал и рухнул в пыль, на трупы своих солдат. Секундой позже рядом свалился Савельев.
…Командование принял последний оставшийся офицер – младший лейтенант Звягин. К четырем вечера он собрал на уцелевшей площади потрепанных усталых солдат.
-Товарищи!- сказал Звягин надломленным, чуть на плачущим голосом,- мы остались без командира. Полковник Шумилов убит. Командование дивизией принимаю я.
Сотня, не больше сотни оставшихся новобранцев, только два часа назад приехавших сюда, испуганно жались друг к другу. И это жалкое подобие людей называлось дивизией!
-Нам некуда отступать, товарищи!- продолжал Звягин,- мы пойдем до конца. В атаку! – закричал он, выхватывая пистолет,- В атаку!!!
Он бросился вперед, выскакивая из-под спасительного прикрытия остатков домов на открытое месте, на плац шириной тридцать метров, которые им предстояло пробежать.  Тридцать метров отделяли девяносто уже солдат от немцев. Новобранцы бежали следом за командиром, крича от страха. Там же, шарахаясь во все стороны, зажмурившись от нахлынувшего ужаса, бежал и Адам. Перед ним мелькала широкая спина Лехи, служившая ему ориентиром.
Немцы не торопясь, будто играя, начали выпускать пулеметные очереди. Почуяв треск пуль, взрывающих землю под ногами, увидев фонтанчики пыли, Адам задрожал, и побежал еще быстрее. У него была только винтовка, из которой он не успел сделать еще ни одного выстрела. Рядом с ним бежал какой-то парень. Краем глаза Адам увидел, как по тому, словно в немом кино, бесшумно ударили пули, вырвав из груди кусок пыльной рубахи и капельки крови. Парень на всем бегу тяжело рухнул на землю. Лещинский, отскочив от него, выставил вперед себя винтовку, как огромный нож, прижав ее к боку, и начал стрелять, перезаряжая ее на бегу.  Навстречу ему выскочил немец. Белобрысый, без пилотки, с огромными, распахнутыми глазами, не старше Адама. Он тоже прижимал к себе свое оружие- новенький «шмайссер», уцепившись за длинный приклад. Секунду русский и немец неслись друг на друга. Почти одновременно они спустили курки винтовки и автомата. Адам скорее услышал, чем понял, как над его виском негромко чиркнула пуля, он инстинктивно, как испуганный зверь, дернулся всем телом в сторону. Немец недоуменно смотрел на пятно, расплывающееся на серо-зеленом мундире, потом он упал.
Сбоку и спереди от Адама падали солдаты. Падали, но поднимались и шли, ползком ползли, пытаясь одолеть проклятые тридцать метров белого прокаленного песка, по которому бегали фонтанчики пыли от пуль. Немцы, оставаясь практически недосягаемыми, спокойно, в упор, расстреливали еще живых людей.  Мозг Адама отключился. Он перестал слышать и ощущать, как человек, в нем проснулось животное. Звериный инстинкт не хотел умирать.
Адам отчаянно пытался выжить.  Здесь, на этом пятачке белой земли, они походили на стаю загнанных за красные флаги волков. Немцы были загонщиками, охотниками, укрывшимися за деревьями.  А они не могли убежать, как волки, загипнотизированы флагами, через которые нельзя прыгать, так и люди, были заворожены пулеметными дулами, направленными на них, и струями огня, лившимися оттуда. Несколько оставшихся солдат, в том числе Адам, метались под огнем, не находя выхода. Как в детской игре – петляй, чтобы не получить удар мячом. Петляй, беги, извивайся, слышь хохот немцев в кустах, но не падай, не прыгай за флаги. Адам, собрав последние силы, метнулся в сторону леса, влетел в лес, на миг опередив пулю, вошедшую следом в ствол дерева. Волк махнул за флаги, оставив остальных. Адам бежал по незнакомому лесу,  его сердце пело от радости.
Немецкий рядовой, недовольно глядя на корчившихся в песке русских, повернулся к своему командиру.
-Один сбежал, господин  гауптман. Нагнать и пристрелить?
Гауптман ходил среди тел, как гиена. Остановившись, он повернул одного на спину носком сапога.
-Новобранцы,-  презрительно процедил он,- мальчишки. Пусть убегает, Вилли. Что может сделать мальчишка против Рейха?
8.
Над Гродно поднималось красное зарево. Но это зарево не имело никакого отношения к рассвету 23 июня. Это был отсвет от огромного пожара, охватившего город. За один день по нему совершили пять авианалетов. Был разрушен центр города и больница. Самолеты, казалось, били по четко скорректированным целям, туда, где было больше всего людей. В подвалах домов были оборудованы временные госпитали. Практически все они были переполнены. Те из жителей, кто мог бежать, покидали город, больные и преимущественно старики оставались. Своего транспорта не было ни у кого, маршрутный не ходил. В пригородах люди сидели без света, в погребах и подвалах, и молча ждали своей участи.  С раннего утра разнесся слух, что немцы в двух километрах от города. Взрывы, вчера гремевшие вдали, сегодня грохотали над головами сотен обреченных.
Фаина Григорьевна и Алеся скидывали в  сумки первые попавшиеся вещи.
-Дочь, нам нужно найти машину или подводу, и уехать. Быстрее, Алеся, бежим. Она схватила дочь за руку и потащила вниз по лестнице. Она выбежали на улицу. По дороге в одну сторону текла широкая людская река. Многие бежали пешком, бежали на восток, в сторону Минска. Там – наши, там – жизнь. Люди похватали кто пакеты, кто авоськи, кто большие матерчатые сумки. Одна девушка тяжело пробежала мимо Алеси, сгибаясь под деревянным футляром какого-то музыкального инструмента. Женщина в ярком цветастом платье тащила ворох одежды, какая-то косынка выпала и валялась на земле. А буквально за спиной грохотали взрывы и далекая еще стрельба. Фронт надвигался на Гродно.
-Немцы! – чей-то крик резанул спертый воздух. Кто-то истошно завопил и помчался вперед, распихивая толпу локтями.  Прямо по асфальту, тяжело переваливаясь, медленно ползли неповоротливые уродливые танки. Толпа отхлынула и расступилась, прижавшись к стенам. Никто ничего не мог понять, смятение охватило людей, многие бессильно упали наземь и закрыли руками головы, заранее сдаваясь в плен.
-Вставайте, уходите. Сейчас взрывы пойдут! – из башни одного танка вылезла фигура человека и заговорила по-русски. Танки оказались наши. Их было не больше десятка, многие окутаны черным дымом, некоторые с тлеющей броней.  6 мехкорпус  генерал – майора Хацкилевича вошел в город. Следом за танками раздались взрывы так близко, что у многих заложило уши.
-Люди, это же наши рвут! – завопил кто-то в толпе,- Склады рвут! Что ж вы делаете?
-Что делаем? – надрывно закричал в ответ танкист- Отступаем мы, понял? Сдаем город. Уходите отсюда, немцы за нами следом!
Толпа взбесилась. Несколько женщин бежали вслед за ползущим танком, цеплялись за его горячий корпус и жалобно стонали:
-Да на кого же вы нас оставляете – то? Что нам делать? Нам некуда бежать, мы погибнем здесь. Скольких самолеты убили! А вы…
Танкисты высовывались из башен танков и молча отпихивали женщин прикладами винтовок. Танки ускорили скорость. Следом за ними пошла пехота. Эти никого не подпускали к себе и огрызались на плач и крики. Люди с ума сошли от страха. Армия уходит и бросает их на произвол судьбы! Армия их предала, оставила, вышвырнула на дорогу. Люди угрюмо смотрели вслед скрывшимся в пыли остаткам мехкорпуса и молчали.
На окраине города грузили подводы. На каждую налетали, облепляли руками, отпихивали других, стремясь добыть себе место. Лошади нервно ржали и вскидывались на дыбы, стесненные тяжелыми постромками и телегами. Кто-то протащил даже двух или трех кур и к ржанию и плачу примешивалось испуганное кудахтанье. Солнце разгоралось, поднимаясь все выше и все ближе гремели взрывы и стучала стрельба.
Фаина Григорьевна, зажав в руке сумку, протиснулась к ближайшей подводе, волоча за собой Алесю.
-Прочь, прочь, - прокричали сверху- Мест нет! Женщина метнулась к другой подводе – то же самое.
-Дочь, дочь возьмите. Она много места не займет – кричала женщина, ломая руки.
Третья подвода медленно тронулась, лошадь, недовольно потряхивая гривой, грудью шла на толпу, вынуждая обезумевших людей отскакивать. Фаина Григорьевна рванулась вперед и схватила гнедого коня за узду. Чего ей это стоило, ведь она до дрожи в коленях боялась лошадей!
-Слышишь меня? Возьми дочь, возьми Алесю мою, увези ее отсюда.
-Давай, девчонка, лезь,- с подводы протянули руку.- Быстрее, живо!
Оказавшись на подводе, зажатая со всех сторон, Алеся свесилась вниз.
-Мама, мама, а ты как же? Эй, возьмите маму, пожалуйста!
-Я вам что извозчик? – взорвался возница.- Мест нет, понимаешь? Он повернулся и прокричал это Алесе в лицо, перекрывая воплем свой и ее страх, и близкую стрельбу, которая теперь слышалась буквально за поворотом. Возница со всей силы хлестнул коня кнутом, тот рванулся, опрокинул кого-то в толпе наземь, выскочил из бурлящего людского потока и помчался по проселочной дороге через степь, взметая за собой тучу пыли.
-Мама. Мама! – кричала Алеся, оглядываясь назад, на толпу, сгрудившуюся у последних подвод. Никто ей не отвечал. Она подняла голову в высокое, ярко-голубое небо. Над их подводой кружил черный коршун. А сзади, над городом, летели самолеты.  В то утро из Гродно успели выехать девять подвод. Остальные остались в городе.
9.
Адам просидел эту ночь на дереве, сжавшись в комок, как птица на ветке. Пару раз, задремав, он едва не падал вниз, но вздрогнув, просыпался. Заснуть по-настоящему он не мог.  Всю ночь  далеко на востоке, над деревьями полыхало пламя, отсвечивая на бледно-синем небе красными пятнами. Где-то поблизости тяжело ухнула бомба. С соседних деревьев посыпались листья. Странно, только конец июня, а многие листья уже желтые.
Лес был неспокоен. Он был чужим. Всю ночь через лес непрерывным потоком шли немцы. Адам расширенными от постоянного напряжения глазами смотрел на тускло блестящие в свете луны, полускрытой тучами, каски и автоматы. Он не шевелился, любой шорох мог привлечь к нему внимание. Впрочем, немцы особенно не беспокоились. Иногда до Адама долетали обрывки веселых разговоров, смеха и каких-то песен. Лещинский неплохо знал немецкий язык со школьной скамьи, но сейчас не мог разобрать ни слова.
В рассветном полумраке внизу поехали мотоциклы. Большие, темно-зеленые, трехколесные машины, на которых сидело по два-три человека. На их плечи были наброшены плащи-палатки, с которых стекали капли холодной утренней росы. Адам с завистью смотрел на них. На ветке было очень холодно, да и затекшие намертво ноги давали о себе знать. Он был голоден, ему невыносимо хотелось спать. Взрывы и стрельба глухо слышались вдали. За ночь линия фронта, судя по всему, откатилась еще дальше на восток. Значит, наши отступали. Мысли отрывками проносились в голове Адама. Машинально он переложил руку на затвор винтовки. У него было три патрона, три выстрела. Он понял, что находится в тылу наступающих немцев. Он даже не знал толком, где. Помнил только, что должен быть неподалеку от Барановичей.
Немцы скрылись за деревьями. По отрывистым громким голосам Адам понял, что их с ним разделяет, самое большее, сотня метров. Он попытался тихо слезть с дерева, но зацепился одеждой за листву и мешком свалился в траву. Адам сразу же метнулся за дерево и застыл, стуча зубами. Ему казалось, что бешеный стук его сердца разносится на весь лес, и что сейчас здесь будут немцы. Он крепко зажал в руке винтовку, из которой едва умел стрелять. Какого только черта он пошел добровольцем на фронт?- мелькнуло в голове.- Это не его война, он мог бы уклониться от призыва и спрятаться. Зачем он здесь? Это не его место. Но размышлять было некогда. Адам одернул себя, и медленно, вздрагивая от каждого движения на немилосердно затекших ногах, побрел к немецкому лагерю, цепляясь руками за каждый куст.
В нос ему ударил резкий аромат свежесваренного кофе. Немцы расположились на завтрак на небольшой поляне. Сбоку, метрах в десяти от Адама, стояли несколько мотоциклов, на которые, как на вешалки, были свалены кожаные куртки и рубашки солдат. Один из немцев, в белой майке, стоял посреди поляны около дымящегося костра и с радостным видом кричал что-то товарищам, сидевшим по ту сторону поляны. Оттуда доносился запах крепких сигарет.
Адам нелепо передернул плечами и замер, скрытый кустами. Немцы даже часовых не выставили, настолько были уверены в безопасности. Он впервые видел их так близко. Он вообще впервые видел людей с той стороны границы, слышал чужую, незнакомую речь. Он невольно вспомнил вчерашний день, который так мечтал позабыть. Немецкого парня, удивленно смотревшего на рану в своей груди. Светлые волосы, лезшие из-под сбившейся набок каски.  Он ведь тоже, наверно, воевал не так долго. Может пару дней или неделю. И у него были свои какие-то мысли, он тоже чего-то боялся.  Он не был зверем, он тоже был человеком. Живым человеком, которого он, Адам, убил. Впервые в жизни. Одним –единственным выстрелом, пулей, попавшей случайно, с испуга. И наповал. Его опять затошнило. Всю ночь он пытался прогнать виденья вчерашнего дня, но не смог. Он не хотел думать об этом, но не мог. Он впервые убил человека.
Эта мысль была простой и страшной одновременно. Немцы, враги были все же людьми. Не монстрами, как их представлял себе Лещинский, трясясь в душном поезде, а людьми. Из плоти и крови. И он должен был их убивать. Зачем? Он не хочет этого. Он вообще не хочет войны. В голове мелькнули его мечты о подвиге и славе. Он пошел на фронт, чтобы совершить подвиг. Что может быть глупее! Не нужен ему этот подвиг,  только бы выбраться отсюда. И круг в его мозгу замкнулся. Он должен бежать отсюда как можно скорее. Впервые мысль о собственной смерти встала перед ним с ужасающей четкостью. Но он отогнал ее от себя.  Происходящее все еще казалось ему чем-то вроде игры, где в любой момент можно остановиться.  Выключиться. И сколько бы не убивали, остаешься в живых. Война еще казалась ему игрой в «войнушку».  Его не могли убить.  И он не мог. Стрелять в живых людей – при одном упоминании внутри становилось пусто и страшно. Он мечтал, как будет уничтожать безжалостных монстров с оскаленными пастями вместо лиц. И вот он стоит в нескольких метрах от них и видит таких же, как он людей. Только врагов.
Растерянный взгляд Адама упал на ближайший к нему мотоцикл. В голове родилась безумная мальчишеская идея. Немцы заняты своим кофе, так? Они мирно болтают, лопочут что-то и сюда не смотрят. А  мотоцикл в десяти метрах, не больше. Адам затаил дыхание и почти на цыпочках стал скользить между кустами высокого подлеска, между дикой черемухой и ольхой, еще теми кустами, которые были ему знакомы, другие он не знал. Раз его винтовка зацепила какую-то ветку, и по лесу пронесся треск. Один из немцев вскочил на ноги и выхватил невесть откуда взявшийся «шмайссер». Адам замер в зарослях ольхи, вздохнуть боясь. Но, не услышав больше ничего, немец сел обратно.
Вот он, мотоцикл. Рукой можно дотянуться до блестящего холодного металла. Но чтобы сесть на него, нужно выйти из спасительной тени кустов. Адам медленно сделал шаг вперед к сидящим немцам. Еще полшага.
Он схватил мотоцикл за руль и отвалил от дерева. Тяжеленная махина чуть не опрокинулась на него. В голове пронеслось, что он понятия не имеет, как ей управлять. Немцы, услышав треск в кустах и увидев движение мотоцикла, вскочили с мест и бросились сюда, на бегу хватая автоматы. Лещинский взгромоздился на мотоцикл и лихорадочно нажал первую попавшуюся педаль. Мотоцикл взревел и помчался прямо на немцев через поляну, въехал в тлеющий костер, как норовистая лошадь чуть не выбросил из седла кричащего вместе с немцами от страха Адама и помчался сквозь заросли, ломая валежник. Резко крутнув руль, Адам выехал на лесную трассу и понесся по ней, низко пригнув голову. Сзади раздались крики и выстрелы. Его сердце билось так сильно, что он почти не видел дороги перед собой. Взрывы и канонада все ближе. Сейчас лес кончится, господи, должен же он когда-то кончится и будет линия фронта. И он попадет к своим. Он забыл про свою изодранную о колючки, мятую красноармейскую форму, которая служила такой хорошей мишенью. Еще метр и он вырвется, сквозь деревья  маячит степь…
Бедный Адам! Он не сразу и сообразил, что в него попали. Только удивился, почему его будто огрело по спине раскаленным железным прутом, и руки, державшие руль, стали такими ватными и тяжелыми. Он рухнул носом вперед, на раму мотоцикла, ударившись лбом о металл. Мотоцикл проехал еще немного и врезался в дерево.
10.
Тяжело груженная подвода медленно ползла по изрытой выбоинами дороге. На каждом ухабе  людей немилосердно трясло. Сидевший рядом с Алесей мужчина который раз костерил вполголоса советские дороги и советскую же обувную промышленность. Алеся покосилась на его пропыленные сапоги. Босые пальцы высовывались из дырявых подошв. Лошадь захромала еще на выезде из города. Теперь уже, сколько бы возница не хлестал ее кнутом, ступала она медленно, ежеминутно рискуя споткнуться и грохнуться на передние ноги, покрытые мозолями, и уже не встать. А от нее требовали почти что галопа. 
Сверху раздался уже знакомый всем низкий гул   самолетов. Люди на солнцепеке задрали головы. Так и есть, высоко в небе летят два серых самолета. Черные кресты тускло отливают краской. Лошадь, услышав гул, нервно всхрапнула и попыталась бежать быстрее. Бесполезно. Их заметили. Огромные пятитонные махины самолетов с ревом устремились вниз. Алесю оглушил чей-то визг. Увидев самолет прямо над головой, Алеся тоже пронзительно завизжала и распласталась на дне телеги, закрыв голову руками.
Песок прямо перед ними взлетел в воздух от удара тяжелой бомбы. Их накрыло облако удушливой пыли. Секунду спустя прогремел взрыв. Сбоку еще один. Алеся слышала громкое испуганное ржание лошади, крики людей, визг, похожий на визг свиней на скотобойне. И непрерывные разрывы снарядов спереди, сзади и сбоку жалкой повозки. Им негде было спрятаться, кругом простиралась голая степь. Лишь на горизонте темнела полоска леса. Но до него никому не добежать. Люди понимали это. Немцы в самолетах понимали это. Они еще не убивали по-настоящему, они играли с взбесившейся подводой, как кошки с мышкой. Сверху пулеметными очередями, взрывавшими землю, они заставляли лошадь, сломя голову, нестись сквозь чернеющие дымящиеся воронки. Они слушали долетавшие до них проклятия и мольбы о пощаде. Им не надо было торопиться. Подвода все равно никуда не денется.
На очередной воронке возница не справился с конем. Лошадь прямо в постромках взвилась на дыбы, закачалась и рухнула в воронку от снаряда, увлекая за собой подводу. Повозка секунду стояла, накренившись, потом перевернулась и скатилась в воронку.  Люди начали выбираться, толкая друг друга, крича и даже кусаясь, лишь бы пробиться к верху. Алесю придавило, зажав в узкую щель между корпусом и колесом подводы. Немецкий летчик в «мессере» понял, что час настал и лениво, с показной неохотой, до отказа нажал на гашетку. На головы людям, оказавшимся в западне, полились огненные трассирующие пули. Они сверкали молниями в ярком солнечном свете и впивались в живые тела. Люди, вскарабкавшиеся на край воронки, попали под удар первыми. Схватившись за грудь, упала как подкошенная женщина, прихватившая из города ворох одежды. Выбрался на поверхность и пробежал несколько метров к спасительному лесу мужчина в дырявых сапогах. Волна трассирующих пуль прошила его. Еще одна пуля оборвала на крайней ноте пронзительное лошадиное ржание.  Воронка снаряда превратилась в месиво из  тел и обломков подводы. Внимательно изучив разоренную опрокинутую подводу и убедившись, что никого не осталось, немец  махнул рукой и отвернул самолет в сторону. Его ведомый последовал за ними.
Алеся, зажмурившись, лежала на дне воронки и молча ждала. Когда гул самолетов стих, она наконец решилась открыть глаза. Она не верила в то, что вообще еще жива. На тела, окружавшие ее, она боялась смотреть, боялась дотрагиваться до них. Но, чтобы выбраться, ей пришлось распихивать руками наваленные кучей тела. Когда она, вся дрожа, вскарабкалась на край воронки и перевалилась на дорогу, ей показалось, что внизу раздаются стоны. Она знала, что там тихо, что стоны звучат в ее воспаленном мозгу, но они не прекращались, а только усиливались. Алеся вспомнила первую бомбежку Гродно. Вспомнила, как звала тогда Адама и слышала в ответ тишину.  Теперь ее окружала та же тишина.
-Ада-а-м! – протяжно закричала Алеся. Хотела закричать. Но вместо крика, из горла вырвалось только глухое шипение. Она заплакала. Она оказалась совсем одна, на развороченной, еще дымящейся дороге, в окружении двух десятков погибших людей. Она не знала ни того, где немцы, ни того, где наши. Она была одна посреди мира.
Алеся встала и медленно пошла по дороге. Не все ли равно, куда идти! Она шла, низко опустив голову и безучастно глядя на белый прокаленный песок. Где ее мама? Где Адам? Где она сама? А сзади гулко громыхают взрывы. За два дня к ним привыкли. Алеся уже не обращала внимания на далекие раскаты, так похожие на громовые,  только несущие смерть.  Один раз она оглянулась. Над развороченной воронкой вилась стая коршунов. Раньше они брезговали падалью. Теперь же дрались в воздухе за мертвецов, и их недовольные клекот разносился над степью. Она торопливо отвернулась и невольно ускорила шаг.  Коршуны ее не трогали. Не сейчас.
Когда она, еле переставляя ноги, споткнулась о камень, она вскинула голову и застыла. В полукилометре от нее чернел тот самый лес, на который с такой тоской смотрели те, кто остался в той воронке, далеко позади. До него полкилометра, не больше. Пятьсот метров – и кончится одуряющий солнцепек, пятьсот метров – и она сможет напиться воды, ведь в лесу всегда бывает какой-нибудь ручей. Ведь так? Но она знала, что не сможет одолеть эти пятьсот метров, она была сломлена и раздавлена. И больше всего ей хотелось упасть на белой горячей дороге и так замереть, и заснуть, и никогда не открывать больше глаз.
-Эй, ты кто? Ты что здесь делаешь? Солдат вырос перед ней из-под земли, не иначе. Алеся тупо смотрела на него, плохо соображая, что он говорит.
-Ты откуда? Здесь же бои. Солдат выжидающе изучал ее. Она , как могла, выпрямилась и , облизав пересохшие губы, ответила:
-Я ехала на подводе в Минск, а потом ее расстреляли самолеты. Вон там, - она неопределенно махнула рукой – А я дошла сюда.
-Ладно, потом разберемся. Пойдем давай – солдат практически силой развернул безвольно обмякшую Алесю и потащил к лесу.
Алеся оказалась в расположении  14 мехкорпуса генерала Юшкевича, вернее – того, что от него осталось.  До Минска было не больше тридцати километров. Дорога практически контролировалась немцами. Алеся так и не могла понять, как она тогда выжила.
Следующее, что она помнила – как солдаты усадили ее в свой круг у горячего орудия и дали кипятка. Когда она, морщась, проглотила горячую, чуть сладковатую воду, в голове прояснилось.
Поодаль стоял, прислонившись к сломанной гаубице, комвзвода Зорин и искоса наблюдал за ней. Потом он подошел и встал сзади.
-Что же мы с вами делать будем, Алеся? – спросил он. Алеся от неожиданности резко вздрогнула. Зорин усмехнулся.
-Извините меня. Но все же?
-Мне нужно добраться до Минска,- тихо ответила она- я должна разузнать об Адаме и о маме.
-До Минска? Зорин сел рядом с ней и нагнулся к ее уху. Солдаты молча подвинулись. – Не удержим мы Минск, Алеся. Не надо тебе туда.
-А куда? – машинально спросила она.
-Не знаю. Теперь повсюду немцы.- прошептал Зорин, скорее себе, чем ей.
-Товарищ сержант,- обратился к нему один из солдат- а зачем ее в Минск? Пусть остается с нами. Ребята потеснятся.
-С нами, Михась? – отозвался Зорин. – Хотите, Алеся, остаться?
-Хорошо. – механически ответила она. На нее вдруг нахлынула непреодолимая апатия и сонливость. Фигуры солдат вокруг стали расплываться. Прежде чем окончательно потерять сознание, она еще услышала шепот сержанта:
-Нам тоже немного осталось. Скоро все закончится.
Солдаты остатков роты мехкорпуса, запертые в этом лесу бесконечными колоннами немцев, хорошо понимали, что их ждет. Война малой кровью была забыта под телами их друзей, разложенными на плащ-палатках за орудиями. Хоронить их не было времени. Но Алеся, уютно устроившаяся у затухающего вечернего костра, ничего не подозревала и крепко спала.  Спала впервые за два дня. А в небе полыхали красные отблески далеких пожаров, которым суждено было вскоре разгореться в один огромный пожар, охвативший в свои сети гигантскую страну.  Они воевали два дня. Им оставалось 1416.
11.
Адам очнулся от жуткой боли, резко пронзившей тело. С трудом разлепив опухшие веки, он  увидел над собой голову солдата в каске. Тот ткнул его в плечо прикладом автомата. Адам слегка пошевелился. Немец ударил еще раз, Адам мешком свалился с дымящегося мотоцикла, под ноги солдата.
-Встать. – немец ткнул носком сапога в Адама.- Быстрее.
Адам попытался встать, и тут же чуть не рухнул снова, успев только ухватиться рукой за ствол дерева. Земля и небо вертелись перед ним в бешеном танце, в глазах двоилось, и вместо одного немца перед собой он видел сразу четверых. Солдат засмеялся.
-Иди вперед.- скомандовал он и толкнул того прикладом в спину. Адам, лишившийся ненадежной опоры – ствола дерева, шагнул вперед и упал снова.  Правое плечо ожгло, как от удара кнутом. Он машинально дотронулся до него рукой, пытаясь зажать очаг боли. Когда он отнял руку, на пальцах осталась кровь. Он вспомнил, что его ранили.
Тем временем немец подозвал своих, и те с любопытством уставились на перепачканного грязью и кровью человека, который спотыкался и падал на каждом шагу, и поминутно вздрагивал от холодного дула автомата, касавшегося раны на плече. Это побуждало его снова вставать и идти. Солдатам впервые повезло добыть русского пленного, и они не хотели упускать из виду ни одного его движения. Они смотрели на него, как на экзотическое животное в зоопарке, как на редкую сороконожку – с интересом и брезгливостью.
-Подумать только, Вилли, и этот варвар чуть не украл твой мотоцикл.- один из солдат со смехом толкнул плечом другого. Тот слегка покраснел.
-Зато я взял его в плен, Ганс.- вызывающим тоном ответил он.
-Это небольшая победа, подобрать полутруп и толкать его вперед – осклабился Ганс.- Интересно, а он понимает, что мы говорим? Солдаты вокруг засмеялись. Адам, до которого смысл разговора долетал, будто через толстую стенку, не оборачиваясь, проговорил, собрав наспех припомнившиеся немецкие слова:
-Куда вы меня ведете?
-Гляди, Вилли, труп заговорил! Ганс захохотал над собственной шуткой. – Утихомирь его. Вилли не нашел ничего другого, как нанести Адаму новый удар в больное плечо.
-Идиот,- прошептал Лещинский, и, стиснув зубы, поплелся вперед.
Солдаты долго потешались над ним. Под конец Вилли пришлось практически самому тащить полуоглушенного пленного на сборный пункт.
-Вот чего ты с ним возишься? – недовольно спрашивал его Ганс.- Пристрели и все.
-Нет,- отзывался Вилли.- Я получу за него одобрение начальства. Может и отпуск дадут.
-Ага, мечтай. – фыркнул Ганс.
За лесом, чуть в стороне от Барановичей, находился 3 армейский сборный пункт ( 3 ауфлаг). Его наспех обустроили только вчера вечером. Город еще держался, неизвестно какими силами, но счет там шел на минуты. Передовые части немцев уже ушли далеко вперед. Один из офицеров прохаживался перед ограждением, раздраженно пиная ногой камешек. Его бесило то, что в то время, когда все его друзья наступают, он должен сидеть и заниматься пленными. От злости он готов был на месте расстрелять каждого пленного и каждого своего солдата. Они это понимали и обходили офицера стороной.
 Солдаты все еще суетились, устанавливая столбы и натягивая колючую проволоку. Пункт представлял собой голый участок степи, 50*50 метров, огороженный с четырех сторон.  В этом загоне, навалившись друг на друга , стояло и сидело множество пленников. Ежеминутно со всех сторон подходили улыбающиеся солдаты, волоча очередную жертву. Пленных наскоро осматривали, разоружали, и загоняли за ограждение. Воздух заполняли протяжные стоны многих раненых. За проволокой, за бутафорской, без напряжения, проволокой заперли почти полторы тысячи человек. При том, что максимально там помещалось несколько десятков! Сборный пункт был передвижным и при желании мог за день преодолеть сорок километров. У немцев был четкий график движения. Никого не интересовало, выдержат ли пленные.
Перед загоном стоял грубо сколоченный стол под навесом. Туда Вилли заставил подойти Адама.
-Господин лейтенант, я привел пленного.- доложил он. Лейтенант бегло взглянул на Адама.
-Оружие при себе было?
-Винтовка заклиненная, господин лейтенант. Сломалась о дерево.
-В смысле?
-Ну, он попытался украсть мой мотоцикл. Я начал стрелять по нему. Попал и он врезался на мотоцикле в дерево.  Машину жалко, ремонт большой нужен.  Вилли досадливо покосился на свои сапоги. Ему совсем не улыбалась перспектива пешком тащиться по степи.
-Так,- лейтенант сделал пометку в записях.- Попытка воровства, порча армейского мотоцикла. Солдат, загоните вашего пленного за проволоку.
Вилли приоткрыл дверь загона и швырнул туда русского, как собаку. Широко отворять ворота было нельзя, пленные подскакивали с мест. Над головами русских простучала короткая автоматная очередь. Все-таки автомат – лучшее средство усмирения этих варваров.
Адам мешком рухнул на груду тел, почти не сознавая, где находится. Плечо распухло и горело. Люди не могли даже пошевелиться, настолько плотно они давили друг друга. При малейшем звуке охрана стреляла по  замершим от ужаса телам. Многие были ранены, и к пыли, дыму и бензиновой вони примешивался тяжелый запах крови.
Среди солдат послышалось слабое движение.
-Раненые? Есть раненые?
Адам приоткрыл глаза. Над ним склонилась чья-то взъерошенная, бородатая голова. Потом он почувствовал, как железная рука впилась в рану словно раскаленными щипцами и принялась копаться там. Адам глухо взвыл от боли.
-Что ты ко мне лезешь? Чего тебе надо? – глухо прохрипел он.
-Тише ты, - ответил слабый, но твердый голос.- Не шевелись. Я врач.  У тебя пуля в плече застряла. Сейчас не вытащу, рана загноится. Терпи. И снова запустил пальцы в месиво из вжатой в тело рубахи, крови и плоти. Адам дергался и извивался под безжалостными пальцами, но у него не было сил отбиться. Он только крепко зажмурился.
-Эй, ты живой там? – он открыл глаза. Солдат теребил его, зажав что-то в окровавленной руке.- Смотри, вот пуля. Еле вытащил.  Адам с трудом сфокусировал взгляд на маленькой черной точке между пальцами солдата. –Храни на здоровье. Потом врач отвернулся и уполз обратно, переваливаясь через ворчащих солдат. Адам скосил глаза на плечо. Оно по-прежнему сильно ныло, но острая режущая боль исчезла. Он хотел поблагодарить солдатского врача, сказать ему что-то хорошее, но того уже не было.
Только сейчас Адам понял, насколько он голоден. За проволокой и часовыми у немцев размещалась полевая кухня. До ноздрей пленных долетали соблазнительные запахи кофе и гречневой каши. Потом раздался звучный удар гонга.
-Время обеда.- прошептал лежащий рядом с Адамом солдат в изодранной, пропитанной кровью гимнастерке.  Лещинского передернуло при виде большой раны на груди солдата. Рана была заполнена желтым гноем. Адам понял, что солдату недолго осталось, и на него волной нахлынул непреодолимый страх смерти. Ему было настолько страшно, что хотелось вскочить и бежать к кому угодно, хоть бы к немцам по ту сторону проволоки, но быть рядом с кем-то. Его начало трясти. Он не мог побороть ужас. Но не мог и поддаться ему полностью. Физическая боль, впервые испытываемая,  затопила его мозг и отключила волю. И затопила в своих липких волнах страх. Он лежал молча, не корчась от боли, но не потому, что обладал каким-то мужеством. Просто корчиться и стонать было еще больнее. Он пытался не дышать, чтобы не чуять запаха еды, кружившего голову, но не мог. Он слышал рядом тяжелое хриплое дыхание сотен людей, к которому примешивалось его собственное, он видел слезы на глазах раненого солдата рядом и чувствовал, как по его исцарапанному лицу тоже текут слезы и соль щиплет свежие порезы. Дым из походной кухни немцев смешивался в его сознании с дымом разрушенных домов и пылью воронок на дорогах. Неожиданно он увидел среди толпы пленных Алесю. Она, в чистом, свежем, развевающемся белом платье шла к нему, ступая прямо по телам. В том самом платье, в котором она встречала его на перроне три дня назад. Или три года назад?
-Вот мы и свиделись, Адам – проговорила Алеся нежным тихим голосом. У нее никогда не было такого голоса, как сейчас. И такой мягкой улыбки.
-Алеся,- прошептал он, пытаясь протянуть к ней руку,- Не уходи, Алеся.. Она улыбнулась и вдруг начала таять в душном воздухе.- Алеся….
-Эй, тише ты! Адам сквозь какую-то завесу услышал недовольный окрик одного из пленных и вынырнул из полузабытья.  Солдат приподнял его и силой усадил рядом с собой.
-Не теряй сознание, парень. Сейчас будут сортировать. Каждый день в два часа.
-А вы.. ты давно здесь?
-С 22-ого,- мрачно ответил солдат. – Всю заставу перебили, а меня оставили. Зачем только?
Ворота человеческого загона открылись. Внутрь зашел высокий офицер. Тот самый, раздраженный и недовольный своей участью.  Он брезгливо подносил к носу надушенный платок. Вонь варваров его явно не устраивала. Следом вошли несколько солдат. Офицер искоса оглядывал пленных. Потом он бросил солдатам:
-Отбирайте тех, что посвежее и посильнее. Они дольше вытянут. Гоните их в 126-дулаг, под Минск. Слабых и раненых ликвидируйте.
Солдаты принялись ходить прямо по телам. Нагнувшись над пленным, немец разворачивал того к себе и торопливо ощупывал. Если русский морщился от боли, значит был ранен. Тогда его добивали прикладом. Тратить пулю было жалко. Если русский был на вид достаточно крепок, его вытаскивали, волочили за собой и выталкивали на дорогу, пихая ногами в пыль. В глаза русскому смотрело дуло «шмайссера». Один попытался бежать. Он успел вскочить и проковылять несколько шагов. Немецкий солдат лениво переглянулся с приятелем. Русский никуда не денется, пусть побегает. Когда тот отбежал довольно далеко, его спина распрямилась. Он почуял надежду на спасение и вздохнул полной грудью. И, нелепо загребая еще бегущими ногами, упал в пыль.
Немецкий солдат грубо тряхнул Адама за больное плечо. Лещинский поднялся, отчаянно стараясь не показать, как ему больно, и мрачно взглянул на немца. Тот схватил его цепкими пальцами за подбородок. Адам задергал головой, пытаясь вырваться. Солдат удовлетворенно кивнул и толкнул Адама в спину. Тот пошел к воротам, заложив руки за голову. Больше всего Адам боялся, что пошатнется и упадет, и тогда его убьют. Сзади раздался тупой удар приклада. Так железо бьет по живому телу. Адам знал, что сейчас немец убил того раненого солдата, лежавшего рядом с ним. Но он боялся обернуться.
12.
Пленных согнали вместе. Ударами прикладов их заставили построиться в длинную узкую колонну. Немецкий офицер, проводивший сортировку, что-то горячо втолковывал своему соратнику, сержанту. Потом тот обернулся и махнул рукой. Солдат выкатил ему из-под навеса сверкающий на солнце мотоцикл. Сержант удобно развалился в сиденье. Солдат сел за руль, мотоцикл задрожал и, поднимая тучу едкой пыли, тронулся с места.
-Пошли вперед, живо. Быстро, быстро.- холодные четкие слова чужого языка врезались в ноющий мозг. Следом за ними следовал страх. Сержант подгонял колонну выстрелами. Адам думал, что он стреляет в воздух. Но, услышав крики в хвосте колонны, он понял, что немец хладнокровно стреляет по живым. Пленные шли медленно. Сержант в мотоцикле вспотел на солнце и постоянно обмахивался пилоткой, как веером. Похоже, это ему мало помогало. От скуки он зевал и развлекался тем, что отгонял от себя назойливых жужжащих мух.
Солнце. Казалось, само солнце помогает немцам. Жара держалась четвертый день, и ей не было конца.  Жару могут любить только те, у кого под собой мягкий гамак, над головой лениво ветер колышет листву деревьев, а в руке стакан чистой ледяной воды. Адам возненавидел жару. Секунда за секундой, минута за минутой, он медленно шел, покачиваясь из стороны в сторону, иногда почти падая на солдата, шедшего слева. Того тоже шатало. Раз он споткнулся и чуть не упал. На секунду он повернул голову в сторону мотоцикла. Адам поймал его испуганный полубезумный взгляд. Этот человек знал, что здесь падать было нельзя. Нельзя было закрывать глаза, потому что сразу же их будто цементировала жуткая усталость. Хотелось улечься на дороге и не вставать. Нельзя было растирать рукой зудящую ноющую рану. Тебе казалось, что боль утихнет, но она становилась только сильнее. Нельзя было смотреть на солнце, слишком сильно кружилась голова. Стоило немного замешкаться, и пуля погонщика неслась к тебе. Один из солдат, шедший впереди Адама, замешкался намеренно. Ему надоело терпеть. Он резко остановился и замер, вдыхая горячий распаренный воздух. Шедшие сзади  равнодушно обтекали его. Потом позади раздался сухой щелчок выстрела и тяжелый удар тела о землю. Больше намеренно не останавливались.
Проходили часы, а они так же медленно шли на солнцепеке, заложив затекшие руки за головы, и уткнувшись  взглядом в землю. Адам изредка вздрагивал всем телом и нервно  проводил сухим языком по сухим потрескавшимся губам. Солнце обжигало, проникало сквозь продранную зеленую форменную рубаху и лизало жидким пламенем свежие ссадины. На них насыхала корка запекшейся крови. От резкого движения она лопалась, и в ссадины тек липкий горячий пот. Он разъедал ранки и сильно щипал. Вся спина у Адама немилосердно зудила, а расчесать ее было нельзя. На резкое движение погонщик реагировал выстрелом. Еще хуже было с плечом, которое прострелили. При каждом шаге руку приходилось осторожно волочить. Когда Адам спотыкался о камни, что случалось все чаще, он невольно хватался рукой за воздух, и плечо отзывалось острой болью. Как будто в него с размаху всаживали тонкую иглу.
Над дорогой повисло марево из пыли и солнечной дымки. Адам практически не видел, куда он идет. Перед его глазами повисла плотная красная пелена, как если бы он долго, не отрываясь, смотрел на солнце. Временами из пелены выплывала спина идущего впереди солдата. Рана уже почти не болела. Только в голове будто подвесили молот. Сделаешь шаг – и в голове ударит глухое «бум». И так постоянно.
Пленные не разговаривали. Кто-то тяжело дышал, громко втягивая носом воздух. Воздух не приносил облегчения. Адаму казалось, что степь вокруг превратилась в огромную парилку, а он идет по горячим камням.
Солдат, шедший слева от него, пошатнулся и упал носом в пыль. Адам равнодушно покосился на него.  Нельзя было останавливаться. Он знал, что солдат не поднимется. Он знал теперь, что стоит ноге зацепиться за камешек на дороге, как он тоже упадет, и тоже не встанет. Адам казался самому себе  огромной тряпичной куклой. Марионеткой в руках неумелого кукловода. Словно его тело было привязано к веревочкам, и кто-то эти веревки дергал. Дернет раз- и Адам шарахнется на соседа, дернет другой – и он, тряхнув головой, вернется на место. Как пешка. Он ни о чем не думал, он знал только, что надо идти вперед. Идти и не забывать переставлять ноги, идти и не спотыкаться.
Иногда среди потных спин мелькала Алеся. Она появлялась на миг, выглядывая из-за кого-нибудь, улыбалась и махала рукой. А когда он пытался идти к ней, исчезала. Хорошо. Если она зовет, значит она помнит о нем, безучастно проносилось в его голове. Если она умерла, он скоро окажется там же, где она. А если жива, значит шлет о себе весточку.
Сержант в мотоцикле нервничал. Пленные в колонне пачками валились на дорогу. Выстрелы, которыми их добивали, не стихали ни на минуту. А им еще идти и идти. Пройдено только сорок километров. А от Барановичей до Минска 145, 5.  А ему поручено доставить их в срок. Если он выбьется из графика, его по головке не погладят.  На потном лице немца отражался страх за свою участь. Такой же тупой бессмысленный страх был на лицах пленных.
-Стой. Ночевка четыре часа. – сержант недовольно махнул рукой. Погонщик остановил стадо в голой степи, недалеко от какого-то села.  Над домами полыхало зарево пожара. Там были немцы. Солнце наконец ушло. Стало почти холодно. Немцы принялись суетиться вокруг сержанта, разводить костры, и готовить себе ужин. Часовые, караулившие пленных, с завистью смотрели в сторону сидящих у огня. Часовые не понимали, почему они должны торчать здесь, в темноте, с автоматами наготове и пресекать попытки к бегству. Но никто из пленных не помышлял о бегстве. Бежать было некуда. Усталые, голодные, оборванные, раненые люди не могли бежать. Они стоять-то на ногах не могли.
Адам остановился там, где приказали. И сразу же упал на землю, и заснул, даже не почувствовав удара.
 Ночью один солдат все же попытался бежать. Он медленно начал отходить от лежащих друг на друге людей, неуверенно, как собака, всю жизнь сидевшая на цепи и вдруг увидевшая, что цепь оторвалась. Выстрел оборвал его страдания. Освобождать от страданий, да, именно так это и называлось.  Пристрелить за каплю воды. За каплю воды, о которой шептали пересохшие губы сотен пленных солдат. Многие не могли спать.  Они почти не ощущали голода, они только хотели пить.
Наручные часы сержанта отстучали четыре часа.
-Встать.  Пленные нехотя стали подниматься. Не все смогли это сделать. Многие остались лежать на влажной от росы, остывшей за ночь земле. Некоторые были еще живы. Их добивали ударами прикладов. Адам смог встать. В голове более менее прояснилось. И снова они шли и шли по сухой прокаленной белой дороге, белой песчаной дороге, под солнцем, и снова люди падали в пыль и над ними щелкал затвор «шмайссера».  А дорога все вилась и вилась бесконечной лентой, и не было ей конца.   Та же дорога, по которой они ехали на фронт.   
13.
Минск еще держался. В некоторых местах немцы выходили к пригородам, но прорваться в центр еще не могли. Поэтому временный пересыльный лагерь для военнопленных – 126 дулаг разместили пока что в степи под городом.
Сборный армейский пункт или ауфлаг был первым кругом ада. Первым этапом, из многих, на которые отныне делилась жизнь пленного. В пунктах солдат разоружали, проводили первичную сортировку. Оттуда могли направить либо в дулаг, либо сразу угнать на работы в Германию.
В дулаге или пересыльном транзитном лагере пленных сортировали вторично. Именно здесь людей делили на евреев и комиссаров, солдат и офицеров. Первые две категории расстреливались немедленно. Офицеров, начиная с лейтенантов, отправляли в так называемые офлаги- лагеря командного состава. Солдат и сержантов везли в шталаги – лагеря массового уничтожения. На оккупированной территории сразу же, как грибы после дождя, появлялись шталаги, в которых пленных сгоняли, как скот. В шталаге редко задерживались надолго. Изнурительные работы, голод и страх подкашивали всех.
Дулаг делил людей на коммунистов, преступников и врагов рейха, а также на лиц, полезных в зоне оккупации. Обычно принадлежность пленного к той или иной группе выяснялась после допроса. Особенно немцами ценились коммунисты и преступники.  Если их не расстреливали сразу, то изымали из стандартной системы  и прямо из дулага отправляли в концентрационные лагеря или лагеря смерти. Остальных держали в дулаге до полугода. Впрочем, полгода выдерживали немногие. Слишком немногие.
Колонна пленных шла из Барановичей в 126 дулаг под Минском четыре дня. Из полутора тысяч до дулага дошли двести семнадцать человек. Конвойные бдительно пересчитывали пленных. Это требовалось для отчетности. Сержант Хохбауэр, сопровождавший колонну, был удовлетворен. Пеший переход – весьма полезная вещь. Это как естественный отбор: выживают сильнейшие. Те, которые смогут послужить на благо рейха. Слабым здесь не место. Хохбауэр был ярым поклонником дарвинизма. Социал –дарвинизма, идеи отбора и селекции людей.
Хохбауэр привел в 126 дулаг уже не колонну, а бесформенное стадо отупевших, жмущихся друг к другу людей. Последние три дня выпали из памяти Адама. Он помнил только, как их загнали на скотный двор и разместили в два  сарая. Скотный двор был огорожен проволокой. На разоренном хуторе помещался 126 дулаг. Немцы были довольны: для пленных не требовалось строить временные бараки, сараи для скотины подходили вполне.
Адам, ничего не видя перед собой, прошел два шага и упал. В нос ударил резкий запах прелой соломы. Ему было все равно. Забыться тяжелым чутким сном не удалось. Дверь в сарай пинком распахнул солдат. Он подошел к Адаму и приказал встать и идти.
В разрушенном доме немцы устроили пункт допроса. Каждого пленного приводили сюда и опрашивали. Сидящий за столом гауптман Берке был зол. Вонь, оставшаяся от перебитой скотины, щекотала его изнеженные ноздри. Пленные были той же скотиной и разило от них так же. Берке заполнял на каждого пленного одну и ту же форму, почти не глядя на них.
-Звание?
-Рядовой,- хрипло ответил Адам.
-Как попал в плен?
-Всех убили. Я пытался украсть мотоцикл у одного из ваших. Адамом овладела странная апатия. Он смотрел на себя и на офицера словно со стороны. Гауптман вскинул на него волчьи глаза.
-Попытка угона мотоцикла? Офицер кивнул головой. Стоящий рядом солдат ударил Адама в челюсть, свалив того с ног.
-Встать, свинья. Адам медленно поднялся.
-Я хотел перейти линию фронта и уйти к своим.- прошептал он твердым голосом.  Новый удар оборвал его слова.
-Категория: преступник. Берке оттиснул на бумаге жирную темно-фиолетовую печать. – Отправить в Аушвиц. И, глядя на корчащегося на полу Адама:
-Посмотрим, как ты уйдешь к своим. На том свете свидетесь! Он громко и отрывисто засмеялся собственной шутке. Солдаты угодливо захихикали. Адам потерял сознание.
Следующее, что он помнил – это как пленных загоняли в вагоны для скота. Впервые за целую неделю шел дождь. Холодные капли стучали по крыше вагона и через щели падали вниз. За каждую каплю пленные боролись друг с другом. Всего раз за весь путь Адаму удалось захватить распухшими губами тяжелую дождевую каплю и ощутить на языке столь желанную прохладу. Дождь почти не попадал на одежду, настолько стесненно было в вагоне. Как тогда, в первый и последний день его войны.
Поезд ехал долго. Ехал по захваченной территории. Дождь, стучавший по вагонам пах дымом. Капли воды оставляли на губах привкус крови. Дождь лился на обожженную искалеченную землю и без остатка уходил в нее. Он смывал кровь с дорог и песка, он забрызгивал грязью тела, раскиданные по земле. Иногда сквозь шум ливня Адам слышал низкий рев самолетов. Но это были чужие самолеты. Это была чужая земля. Чужая жизнь. Только теперь Адам понял, что в большой игре, куда он попал, нельзя поднять руки и сдаться.  Это была война. Его война и только его. Не киношная и не книжная, а реальная. И на этой войне он попал в плен. Для него начиналась скрытая, глухая борьба за выживание. Борьба проклятых и забытых. Борьба военнопленных.
-Выйти. Быстрее. Быстрее.- резкие окрики часовых проникали в зыбкую полудрему словно горячие угли. По мокрым скрипучим деревянным трапам людей из вагонов гнали под дождь. Мокрый холодный дождь и мокрая холодная земля. И беснующаяся от вожделения свежего мяса собака прямо перед тобой. Рядовой еле удерживал пса на железной цепи. Хриплый лай овчарки, ее взъерошенный под дождем откормленный на падали загривок, ее слюнявая пасть и пухлый розовый язык. Адам, отупевший, как лошадь, гонимая на убой, слабо шатнулся в сторону от собаки.
-Стой. На место. Солдаты внимательно следили за своими пленниками. Выживших после почти недельной голодовки, и тринадцатичасовой тряски в вагонах, гнали вперед по аккуратно подстриженной траве, коловшей ноги, по гладкому холодному от дождя асфальту.
Впереди, за стеной дождя, Адам увидел ряд длинных кирпично-красных одноэтажных строений под серыми крышами. Они скрывались за высокой черной оградой. Точно посередине возвышалась башня- вышка приема. Трехэтажная башня с зарешеченным окном и остроконечной серой крышей. Асфальтированная дорога вела к тяжелым черным вратам.  Мощные  черные с белыми полосами столбы и витиеватая черная стальная решетка.  Сетка ограды.
Ворота представляли собой стилизованную причудливую арку. Изгиб арки, образованный извивающимися прутьями, не был идеальным полукругом. Черные прутья решетки словно застыли в вечной странной пляске. Они были похожи на черные морские волны, то вздымающиеся ввысь, то резко опадающие. Они были похожи на клубок змей, сплетенных намертво. Дождь скрывал танцующую арку ограды, но все равно было заметно, что прутья не гнутся сами по себе. Они сплетены во что-то вполне конкретное.
Когда бесформенное стадо пленных отклонялось с пути, со всех сторон набегали и начинали лаять огромные поджарые овчарки. Коричневые, с подпалинами на животах и черными ремнями на хребтах. И черными хвостами. Они были специально выдрессированы сгонять людей в послушную отару, они были обучены видеть в людях овец и подчиняться только хозяину. Тому, кто надевал на них стальной ошейник и тяжелую, громко лязгающую цепь. Цепь ржавела под дождем и путалась в пожухлой траве. Овчарок специально не кормили. Голодные псы ждали команды. По одному окрику они должны были кинуться на пленного, свалить его с ног и впиться острыми белыми клыками в самое уязвимое место. Овчарки с молоком матери- суки всасывали древнее знание о том, где это уязвимое место. Люди отнимали щенят от материнских сосков и натравливали на других людей. Верхом блаженства овчарки было добраться до горла того, кого приказано умертвить. Горло было не защищено ничем. На шее самое вкусное мясо и самая теплая, пульсирующая толчками, кровь. Одна мысль о ней сводила собак с ума. А бесконечный лай и блеск волчьих голодных глаз сводил с ума их жертв.
Конвой подогнал человеческое стадо к воротам. В глаза ударил мощный сноп совершенно белого холодного света. Это зажглись фонари по обе стороны ворот. Сноп света осветил и саму танцующую арку. Кто-то из пленных испуганно ахнул и тут же осекся. В ясном леденящем свете, сквозь текущие по грязным избитым лицам струи дождя все увидели, как причудливый змеиный узор сплетается в слова:
«Arbeit macht frei»  «Работа делает свободным». Те, кто хоть немного знал немецкий язык, невольно содрогнулись. А знали язык все. За неделю перехода, ауфлага и дулага значение хриплых лающих окриков конвоиров выучили назубок все. Крикливые, лязгающие звуки немецкой речи были удивительно похожи на лай остервенелых лагерных собак.
На втором этаже смотровой башни было большое, глубоко всаженное в кирпич, окно. Выкрашенная темно-коричневой, почти черной от дождя, краской рама, делила окно надвое. Доски поменьше расчленяли стекло еще на восемь частей. Снаружи на окне была еще толстая черная решетка. Окно смотровой башни было похоже на злобный, горящий желтым огнем, глаз, неотступно следящий за каждым, кто проходил сквозь ворота прямо под башней. Рано или поздно под низкими кирпичными сводами проходили все.
У окна стоял высокий человек лет сорока в военной  черной форме СС с крупными чертами лица. Красноватое лицо под высоким лбом, холодные глаза, короткая бычья шея, пальцы, все время сжимавшиеся и разжимавшиеся, нервно мяли какую-то бумажку. Он неотрывно смотрел сквозь забранное решеткой окно своего кабинета вниз, на проходившую под аркой жалкую кучку пленных. Властный немигающий взгляд словно пронзал каждого через стекло. Комендант лагеря Рудольф Гёсс привычно осматривал пополнение. На секунду, нахмурившись, он перевел взгляд на свои пальцы, изорвавшие листок бумаги в клочья. Гёсс страдал нервным тиком после  старой контузии, еще на Месопотамском фронте Первой мировой.
Пленные красноармейцы вполне отвечали его требованиям. Больные и измученные, они могли бы продержаться чуть больше недели. Другого не требовалось. Пополнение в лагерь доставляли каждые девять дней. Этим животным выпала сомнительная честь открыть новый лагерь смерти. Они были первыми советскими людьми, увидевшими жемчужину четко отлаженной концентрационной системы. Он, Гёсс, холил и лелеял эту жемчужину. Интересно узнать, сможет ли кто-то из них продержаться дольше остальных. Гёсс лениво перевел взгляд на тонкие березы, росшие у одного из блоков. Уже в начале июля  их листья пожелтели и сморщились. Деревца росли здесь десятилетиями, но никогда не поднимались выше человеческого роста, словно сама природа склонялась перед оккупантами. На бедной болотной почве низины, где и помещался лагерь, березам не хватало сил нормально жить и расти. Гёсс усмехнулся своим мыслям. Прежде чем опадут  листья на этих четырех березах, все из этой первой группы пленных отправятся в яму.  Ямой назывался овраг за лагерем,  заполненный негашеной известью. Известь уродовала и съедала трупы за пару часов. Позже яму заменят еще строящиеся крематории.
Последний из пленных, пугливо озираясь на бешено лающего пса, хорошо, что оконное стекло плохо пропускает звуки, прошел под сводами арки ворот. Машина всосала партию сырья. Гёсс удовлетворенно вздохнул
-Добро пожаловать в Аушвиц- 1.- произнес он, по привычке чеканя слова, и ни к кому не обращаясь.
14.
Комвзвода Зорин долго и натружено кричал в рацию. Алеся молча стояла в стороне, тревожно прислушиваясь к ритмичному стуку и треску коротких очередей за деревьями.
-Отступаем. Отступаем, Алеся.- Зорин оторвался от рации и посмотрел на девушку. Под дождем, в грязной, большой на несколько размеров рубахе, наброшенной прямо поверх платья, Алеся поражала его своей красотой. Зорин невольно вспомнил,  как в день начала войны, он оборонял заставу на Немане. На миг оторвавшись от прицела винтовки, он глянул вниз, под небольшой обрыв, на мутно-голубую речную воду и вздрогнул. По реке плыла девушка, наверно из соседней деревни. Видно было намокшее, отяжелевшее зеленоватое платье и тонкая молочно-белая неестественно вытянутая нога. Другой ноги не было. Вместо нее темнела дыра. Вслед за утопленницей по реки плыли ее черные растрепанные волосы, плыли прямо на поверхности. Глаза девушки были полуоткрыты и, когда она проплывала мимо, Зорину все казалось, что мертвая девушка следит за ним большими зеленоватыми глазами. Почему он вспомнил ее теперь?  У Алеси были точно такие же большие зеленые глаза.
К ним подскочил грязный, черный от пыли, размазанной дождем, Михась.
-Командир, наших осталось семеро. Винтовка у Бойчука, и пять патронов от обоймы у меня. Фрицы уже в лесу. – он торопливо выпалил все это испуганным голосом.- Командир, что делать?
-Уходим, Михась. Быстрее, собирай людей.- Зорин старался говорить твердым голосом, но Алеся видела, что он испуган не меньше солдата.
-Мне страшно, Сергей,- она впервые обратилась к нему по имени.
-Нам тоже страшно, Алеся. – улыбнулся он непослушными губами.- Но кто-то же и воевать должен, не только бояться.
Они отходили напрямик по степи, перебегая от лесополос и изредка отстреливаясь. У них не было шансов. На открытой степи восемь солдат были прекрасной мишенью для немцев, остававшихся под прикрытием леса и своих автоматов. Зорин бежал рядом с Алесей. Она крепилась, но он видел, что девушка задыхается от быстрого бега и вот-вот упадет без сил.
-Я не могу нести тебя, Алеся,- тяжело дыша, прохрипел он на бегу, - Потерпи, нам бы только добежать до своих. Свои были поблизости. Лесополоса на холме укрывала остатки роты мехкорпуса. Там немцы еще не прорвались. Туда, напрягая последние силы, бежал Зорин, уводя за собой солдат. А немцы, оставаясь невидимыми, спокойно стреляли в спины бегущим из дальнобойных винтовок.
Позади раздался вскрик
-Бойчука зацепило, командир.
-Беги, Михась,- Зорин, не оборачиваясь, зло выплюнул в сторону леса последний патрон ТТ.- Мы не медсанбат. Он бежал по желтоватой траве, прикрывая девушку, но долго выдержать не мог.
Снова выстрел. Справа от Алеси упал Михась.
-Эй! – крикнул Зорин молчащей лесополосе. – Дайте огня, звери! Прикройте нас. Но русские, укрывшись в лесополосе, молчали. Когда же немецкие пули перестанут доставать до них?
Еще один выстрел свалил Зорина.
-Сергей! – крикнула Алеся и, остановившись, обернулась к нему. Мокрый, окровавленный Зорин отчаянно махал рукой.
-Прочь, Алеся. Уходи! Беги прочь!
-Но ты?
Зорин схватил совершенно бесполезный уже ТТ. Он тяжело встал, припадая на ногу. Пятеро оставшихся солдат убежали вперед или погибли, Алеся не знала.
-Беги! Она, всхлипывая, побежала по направлению к спасительной лесополосе. Зорин развернулся к немцам. Он медленно пошел вперед, разряжая в воздух незаряженный пистолет. Сухие щелчки осечек заглушал шум дождя. Немецкий снайпер, снимавший  меткими выстрелами убегавших солдат,  ждал, когда Сергей подойдет близко.  Тут можно было и не целиться. Снайпер поймал грудь Зорина в перекрест прицела и спустил курок. Зорин остановился и упал на спину, в высокую, пахнущую почему-то хлебом, траву. И замер, устремив в небо неподвижные широко раскрытые голубые глаза.
В тот миг, когда Зорин упал, с лесополосы простучало несколько одиночных выстрелов. Пули просто не могли долететь до немцев с такого расстояния. Алеся карабкалась на холм, обдирая ногти в кровь, вонзая их в размокшую грязную холодную землю.  Когда она подняла голову, к ней тянулось сверху несколько рук. Алеся крепко ухватилась за одну из них. Ее втащили на холм.
-Девушка, что же вы тут делаете? – загудели со всех сторон участливые голоса- Это же не твоя война.
-Нет,- Алеся вскинула голову.- Это моя война.
-Тебе надо в Минск, он еще держится. А оттуда в тыл.- проговорил кто-то над ее ухом. Она обернулась. Старшина в каске, с которой грязными разводами  стекал дождь, смотрел на нее с жалостью.
-Мне надо туда- Алеся махнула рукой в сторону линии фронта. – Сергей сказал, что Минск возьмут. Моя мама осталась в Гродно, а там немцы. Адам ушел на фронт, а там немцы. Я должна быть там же, где Адам. Возьмите меня с собой.
-Мы отступаем, девушка.
-Возьмите меня с собой. Старшина  вздохнул.
-Хорошо. Петь, - обратился он к соседу,- оформи ее в санчасть.
-Нет. Я умею стрелять. Она лгала на всякий случай.- Я должна стать снайпером.  И убивать их.
Хрупкой девушке с испуганными зелеными глазами не было места на войне. Она не должна была здесь оказаться. Ей бы сейчас сидеть дома, под крылом матери, подальше от взрывов, дождя, сырой земли и трупов. Ей бы танцевать за сотни километров отсюда в легком развевающемся платье и улыбаться жизни. Старшина растил дочку такого же возраста. 22 числа у нее был день рождения. 22 числа бомба упала на их дом. Девочке было бы семнадцать лет. Теперь перед ним стояла она. Его дочка. Живая и трепещущая. И ему снова посылать ее на смерть?
Но девушка стоявшая напротив, смотрела не на него. Она смотрела вперед упрямым и злым взглядом, и злость некрасиво портила пухлые, еще детские губы, кривя их в гримасу. Она только что видела смерть. Где-то там был ее Адам. Она должна быть рядом с ним. Старшина опустил голову.  Он снова не может спасти дочку от смерти. Она непреклонна.
В тот момент, когда старшина и девушка сверлили друг друга взглядами, за сотню километров от них, в оккупированном Гродно, взвод солдат расстреливал на площади десять мирных жителей. На них пал случайный выбор. Новому коменданту города требовалась акция устрашения. Людей согнали на главную площадь и вытащили из толпы десять человек.
Фаина Григорьевна стояла, подняв голову и глядя на строй солдат с винтовками наготове напротив. Она думала об Алесе. Как она? Где она? Только бы все сложилось хорошо.
Десять выстрелов сухо щелкнули. Десять человек молча упали в песок, под дождь. По толпе прокатился протяжный стон.
За тридцать километров от Алеси, на подступах к Минску шел бой. На небольшом холме, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, стоял человек в  форме высшего офицерства вермахта. Ветром снесло его фуражку, и дождь бил по лысому черепу с набухшими синими венами.  Генерал-полковник, командир 3-й танковой группы армии «Центр», Герман Гот с любопытством разглядывал в бинокль горящий город, раскинувшийся внизу.
Город горел. Горели тихие улицы, полускрытые деревьями. Горели высокие тополя и ломались, и с треском обрушивались вниз, и застывали на земле обугленными остовами. Горели любимые горожанами березы и вздымали кверху объятые пламенем ветви, будто моля небеса о помощи. Горел сам асфальт, распространяя удушливые пары. Каждый дом в городе превратился в арену битвы. Каждый дом в городе горел. Солдаты обматывали лица мокрыми полотенцами, чтобы хоть как-то защититься от жара, они выставляли под дождь раскаленные пулеметы, пытаясь их остудить.  Черные немецкие самолеты носились, как призраки, в пелене дыма, заволокшего город, выныривали из дождя и с низким ревом падали вниз. Людям, укрывшимся в подвалах и разрушенных квартирах, были видны даже лица летчиков, переговаривавшихся между собой. Испугавшись грохота бомб, на улицу выскочила пятилетняя девочка. Вопли матери, звавшей ее обратно в подвал, заглушали разрывы снарядов. Девочка ошеломленно смотрела по сторонам, застыв на месте. Летчик в вышине увидел жертву. Самолет, как коршун, камнем упал вниз. Услышав над головой гул, девочка посмотрела наверх. За секунду до пули она успела увидеть издевательскую улыбку на лице летчика. Тот помахал ей рукой и нажал на гашетку. Девочка, нелепо упавшая на землю, вдавленная в расплавленный асфальт, казалась душой гибнущего города. Ее неподвижные невинные глаза, широко распахнутые в небо будто  спрашивали: за что? За что убили ее и сотни других детей? За что мама рыдает теперь и бьется головой о землю, пока ее не срежет шальная пуля? Зачем они пришли сюда? Зачем началась война? Погибающий город глухо стонал тысячами охрипших глоток, корчился, как раненое животное, тысячами грязных исцарапанных тел в темных подвалах. Он уносился вверх, в неведомый и прекрасный рай, и там снова возрождался цветущими кустами поздней сирени и нарядными белыми зданиями. Но в тот рай не было дорои живым. Они видели только тлеющие под ливнем развалины, видели масляные пятна бензина и солярки на темной холодной воде Свислочи. В реку падали и рушились дома набережной, по реке плыли вещи и тела. Река горела и горел город.
Герман Гот не испытывал сожаления, глядя на истекающий кровью город. Ради нового нужно уничтожить старое. Минский котел захлопнулся, оставив в дымящемся жерле три русские армии, запертые в городе и пригородах. Немцы расстреливали их, как скот на бойне. Потом в очищенный от варварской вони город войдут солдаты рейха, и установят здесь новый порядок. Задачей генерала Гота было искоренение Минска. Город, срубленный под корень, не восстановится. На старом пепелище вырастет немецкий рай. Гот, верный соратник фюрера, однако, мало верил пропаганде. Уничтожить сотни тысяч жизней ради нового порядка? Это казалось ему абсурдом. Генерал вздрогнул и огляделся : такие мысли не следовало даже допускать в голову. В вермахте даже у трупов есть уши.  Вся армия пронизана сетями тотальной слежки. Не стоит ее дразнить, думал старый служака и верный пес рейха Гот. Нет, он не был дьяволом, как шипели за его спиной. Он, как и все его соотечественники, был только пешкой. Марионеткой. Слугой дьявола.










Часть вторая.
1.
Заключенных бегом прогнали по лагерным аллеям. Так они назывались – длинные гравийные дороги, по обе стороны от которых шла высокая, в человеческий рост бетонная ограда.  Побеленные бетонные столбы, стянутые жесткой частой сеткой. А поверх натянута колючая проволока. Лагерь построен геометрически, с истинно немецкой аккуратностью. К центру лагеря - огромной площади для переклички  полукругом тянутся четыре дороги. Между ними возвышаются блоки – длинные одноэтажные и двухэтажные бараки для заключенных. Они тоже обтянуты проволокой. В конце каждой дороги бетонная стена. Стена окружает территорию лагеря по всему периметру. В ясную погоду через стену иногда слышны голоса снаружи. Там, в трех километрах отсюда деревня Бжезинка. Но голоса доносятся не оттуда. Это переговоры лагерных часовых, день и ночь обходящих стену. У часовых на цепях собаки. Собак держат в огромном вольере неподалеку отсюда.
Пленных согнали на площадь для переклички. Высокий лейтенант вермахта расхаживал между ними.  Временами он делал какие-то пометки в своем блокноте.
-Руки вверх.- спокойным тоном скомандовал он.- Стоять на месте. Не двигаться.
Люди разом вскинули руки вверх. Рядовой солдат достал скрученные листы бумаги и с шорохом развернул их. Нудным голосом он начал называть имена и фамилии пленных. Вызванный делал один шаг вперед из строя. В грудь ему немедленно упиралось дуло автомата. Солдат обыскивал его и отнимал все личные вещи. Их сбрасывали в кучу. У одного солдата с руки сняли старенькие часы с трещиной на стекле. Он попытался сопротивляться. Тогда раздался сухой щелчок и он упал под дождь. Любому окрику требовалось подчиняться беспрекословно.  В кучу летели очки, часы, записные книжки, все, вплоть до окурков. По брошенным вещам стучал непрерывный дождь. По обнаженным головам людей стучал дождь. Потом вещи сгребли в охапку и унесли. Унесли последнюю ниточку, связывавшую людей с родиной, с близкими, да просто с гражданской жизнью. Больнее всего было отдавать медальоны. У нескольких человек были такие, по старинному типу, медальоны на цепочке, где хранились самые ценные вещи. Теперь по спрятанным фотографиям, прядям волос или комсомольским значкам топтались кирзовые немецкие сапоги.
Каждому человеку, чье имя выкликали, присваивался номер. Татуировку с номером делали на месте.  В зависимости от категории, по которой его определили сюда, на плечо заключенному пришивались разноцветные треугольники. Евреям полагались желтые треугольники плюс желтая шестиконечная звезда на груди. Человек тридцать вернулись в строй с такими звездами. Уголовникам нашивали зеленые. Преступникам и неблагонадежным – черные треугольники.
-Адам Лещинский, рядовой. Адам дернул ноющим плечом и торопливо шагнул из строя. Справа от него встал солдат с автоматом. Тяжелое черное дуло поднялось на уровень его глаз. Адам судорожно вздохнул.
-Не шевелиться. Солдат привычно обыскал Адама. Когда он, словно клещами, сжал больное плечо, Лещинский едва подавил стон. Никаких личных вещей, которыми можно было бы  поживиться, на Адаме не было. Солдат недовольно поморщился. Он кормился, толкая среди сослуживцев занятные безделушки пленных, и не хотел упускать своего. Он нацепил на Адама бирку с номером.
-Номер 169. Потом он достал из кармана железное клеймо. Слева под навесом тлел костер, выпуская под моросящий дождь клубы едкого черного дыма.  На углях лежало что-то вроде железного противня. Солдат опустил клеймо на огонь, раскаливая его. Клеймо зашипело.
-Вытянуть левую руку.- механическим тоном скомандовал солдат. Адам повиновался. Солдат обнажил кожу на запястье, пушок которой от ужаса встал дыбом. Потом он собрал нужные цифры и с размаху приложил тлеющее и красноватое от накала клеймо к руке пленного. Клеймо зашипело и задымилось. В ноздри Адама ударил запах дыма и паленой кожи, которая была его собственной. Секунду позже мозг пронзила жуткая боль.  Он еле удержался, чтобы не завопить, только глухо взвыл.
-Молчать. Вой смолк. Солдат, посчитав, что клеймо уже отпечаталось, оторвал жуткий железный трафарет от руки Адама. Тот пошатнулся и отчужденно уставился на руку. На ней ярко алели три цифры его номера: 169. Солдат втер в руку Адама черный, противно пахнущий, порошок. Порошок смешивался с кровью и дождем и стекал тонкими грязными струйками по руке. Солдат ткнул в грудь Адаму черный треугольник.
-Пришить на плечо сегодня же. Вернуться в строй. Адам сделал шаг назад.
Перекличка шла долго. Почти три часа людей заставили неподвижно стоять под дождем, подняв руки. Потом их разбили на группы по треугольникам. Черных треугольников оказалось больше всего – сто двадцать два человека. Всех их согнали в один блок номер два. Аллея номер четыре, начинавшаяся прямо от лагерных ворот. Двухэтажный блок, кирпичный, под двускатной черепичной крышей, аккуратный, прилизанный, с вычищенной площадкой перед входом походил на домик в одной из многих немецких деревень. Только внешне.  Сто двадцать человек загнали внутрь  блока, где помещалось максимум сорок. Внутри блока ничего не было. Голые стены и бетонный пол. Ну не думали же они, что для них будут обустраивать отдельные комнаты?
Люди валились друг на друга и сразу засыпали. Никто не давал им еды. Никто из них не думал о еде. Чувства и мысли Адама притупились и ослабли. Во время перехода его мучила режущая боль в голодном желудке. Иногда его тошнило. Теперь острая  боль в животе утихла, осталась тупая ноющая тяжесть.
На холодном мокром бетонном полу были рассыпаны  три жиденькие охапки перепрелой соломы. Три охапки на весь блок. Люди падали и засыпали прямо на них. Адам не мог заснуть. Он сидел, поджав под себя ноги и механически раскачивался, изредка постанывая и стискивая ноющую руку со свежим клеймом. Черный порошок въелся и три цифры ярко чернели на красной воспаленной коже. В отяжелевшей голове почему-то всплыло воспоминание о когда-то прочитанной книге. Там рассказывалось, как клеймят скот. Таврение – так это называлось. Он покосился на стремительно опухающую руку.  Сегодня его клеймили так же, как рабочую скотину из книги. Его превратили в животное, в заклейменную скотину. Какое утонченное унижение!
Вступая в пределы Аушвица, он должен был забыть мир за стеной колючей проволоки. Забыть друзей и родных. Забыть Алесю. У него больше не было имени, только порядковый номер, навеки выжженный на запястье левой руки. Он, не стерпев боли, заскулил в темноте, как собака, и ему вторил барабанивший по черепице крыши дождь.
-Эй, ты.- хрипло окликнули его из темноты. – Заткнись! Адам уткнулся носом в солому.
В  четыре часа утра по лагерю разнесся удар гонга. Люди заворочались, поднимаясь. В дверь блока номер два просунулось дуло автомата. Сквозь щели деревянной двери наблюдал любопытный глаз конвоира. Алекс Мюллер заступил на службу позавчера и впервые видел столько русских вживую. Ему не хотелось заходить в блок, поэтому он решил провести маленькую дезинфекцию. Алексу показалось, что заключенные одеваются слишком медленно и он, не глядя, открыл огонь поверх голов. Потом он распахнул дверь.
-Выходите.- приказал он сбившимся в кучу трясущимся людям, прячущимся в дальнем углу блока.  Он говорил тонким визгливым, почти мальчишеским голосом, но ему казалось, что стадо двуногих животных перед ним страшится его, Алекса Мюллера, а не  автомата.
Люди, пугливо озираясь, толпой повалили к выходу. Несколько человек остались лежать на бетоне. Шквальный огонь автомата зацепил их. Один, номер 188 был еще жив и шевелился. Алекс замер на месте. Добить бесформенную массу, корчившуюся на полу, было страшно.
-Пристрели его. Не мучь. – Мюллер вздрогнул, услышав в толпе пленных немецкую речь. Его белесые голубые глаза встретились с черными глазами Адама, чьи посеревшие губы еще не успели сомкнуться.
-Молчать. Адам опустил голову. Конвоир приблизился к раненому и, брезгливо прищурясь, выстрелил.
 Заключенных согнали на вчерашнюю площадь. Солдаты принесли длинные черные резиновые шланги.
-Сейчас убьют.- прошептал слева от Адама вихрастый рыжеватый парень – номер 121.
-Молчать во второй шеренге.
Девять принесенных шлангов направили на толпу. По команде из них вылетели длинные и леденяще холодные струи воды. Люди вскрикивали и ежились, когда вода поливала свалявшиеся за ночь остатки формы и врезалась ледяным столбом в тела. Когда напор воды слегка стих, Адам почувствовал, как на мокрой одежде намерзает корка. Холодный ветер, пришедший с севера после вчерашнего дождя, продувал пленных насквозь. Адам попробовал было растереть лицо и руки, но конвоир угрожающе вскинул ствол автомата. Поливка ледяной водой называлась мойкой и дезинфекцией. А теперь, обсушивайтесь, как хотите!
Вчерашний солдат принес большой тюк. На мокрую грязную землю повалились полосатые штаны и рубахи.
-Разобрать. Солдат отошел. Поначалу люди подходили опасливо, ожидая выстрела в спину или пинка. Они хватали одежду и отскакивали назад. Потом толпа хлынула валом. Не успевшие подбегали и врезались в копошащихся людей. Взбесившись, пленные расхватывали все, что попадалось под руку. Мало кому достался полный комплект лагерной робы. Кто-то торопливо скидывал с себя расползавшуюся заскорузлую форму и натягивал грубую полосатую рубаху. Люди грызлись за одежду, как собаки, и шипели друг на друга. Конвойные солдаты, возвышаясь над человеческим стадом, хохотали в голос резким отрывистым смехом. Им вторил хриплый лай потревоженных лагерных овчарок. Не каждый день солдаты получали такой бесплатный цирк!
Длинное узкое одноэтажное здание оказалось столовой. В помещении, скудно освещенном несколькими зарешеченными  окнами, стояло пять или шесть длинных деревянных столов. Заключенные, ввалившись в столовую нестройной толпой, повалились на деревянные скамьи. Многим места не хватило. Номер 144 схватил за шиворот номера 121 и начал трясти, намереваясь сбросить со скамьи. Прогремела автоматная очередь и номер 144 повалился под стол.
Люди выстроились в очередь. Адам протянул в окошко приема железную тарелку. Из окошка высунулась жирная рука с поварешкой и с размаху плеснула бледное варево в тарелку, пролив половину на стол. Адам схватил тарелку, опасаясь обжечься. Это ему не грозило, суп был холодным. Он примостился на краю одной из скамей и принялся жадно есть. Завтрак был одновременно и обедом, и состоял из постного супа. С усилием проглотив пару ложек, Адам с содроганием отодвинул тарелку. Суп был кислым и отдавал гнилой капустой. Он сходил с ума от голода, но не мог это есть.  Кто-то схватил его тарелку себе.
Доесть не удалось. Гонг объявил штрафную поверку. Заключенных повели на большую площадь. Перед ними привели и бросили на землю конвойного Алекса Мюллера. Тот открыто плакал и глотал собственные сопли. Адам тупо уставился на него.
-Этот конвойный лишил рейх троих пленных, лишил трех пар рабочих рук.- отчеканил лейтенант. Мюллера обвиняли не в убийстве троих людей ни за что, а в  несанкционированной начальством утилизации дешевой рабочей силы. Лейтенант приставил пистолет к затылку трясущегося Мюллера и выстрелил. Точно так же, как сам Мюллер за полчаса до этого выстрелил в раненого им самим пленного, номер 188. Конвойные Аушвица были голодной собачьей сворой, и порядки у них были собачьи.  Они беспрекословно подчинялись уставу лагеря. Нарушивший устав, независимо от того, пленный или конвоир, ликвидировался на месте.  Эти собаки готовы были грызть и своих и чужих.
Пленные стояли равнодушно, уткнувшись глазами в землю. Мюллера не жалели. Собаке- собачья смерть.
В половине пятого заключенных погнали из лагеря на работы. Их снова разбили на группы. По двадцать человек в каждой бригаде. Бригадиром был немецкий солдат. Адам оказался в шестой бригаде. Конвоир, придерживая и заботливо оглаживая по загривку холеную овчарку, равнодушно погнал пленных через лагерные ворота. Ему не хватало только кнута, чтобы полностью ощущать себя погонщиком ленивого забитого скота. Рычание овчарки заменяло кнут.
Людей гнали в Бжезинку, за три километра отсюда. Две других бригады остались в лагере, достраивать заботливо вычищенные и присыпанные гравием дороги, чинить и чистить колючую проволоку и неважно, если бригадир забудет на пять минут отключить напряжение. Одним пленным больше, одним меньше  что с того? Пополнение прибывало каждый день. Немецкий лейтенант удовлетворенно расхаживал среди новичков. А вчерашняя партия уже изнывала на работе.
Адаму и номеру 132 поручили выкопать три траншеи для бетонного ограждения нового лагеря. В Бжезинке строили новый лагерь, предварительно произведя зачистку мирного населения. Следы зачистки виднелись везде. На въезде в деревню болталась и скрипела переносная виселица. Виселица была занята. На ней раскачивались под холодным ветром седой старик с белой, заляпанной грязью, бородой и маленький мальчик. У обоих на шею были повешены тонкие деревянные таблички с угольными надписями : «Я – поляк»  и  «Я –вор».  Заключенных провели специально рядом с самой виселицей.
Им дали тупые лопаты, чтобы они не могли напасть на конвой и велели копать. Как только Адам вонзил лопату в землю и напрягся, раненое плечо тотчас дало о себе знать острой пульсирующей болью. На лбу Адама сразу выступил пот, он вынужден был закусить губу, чтобы не застонать. Конвоир, занятый игрой с овчаркой, ничего не заметил. Адам продолжал остервенело вгрызаться лопатой в землю, иногда чуть не шатаясь. Лопата наткнулась на что-то мягкое. Пошевелив землю, Адам увидел в грязи очертания человеческой руки. Стена для будущего лагеря строилась на костях.  Но останавливаться  было нельзя. Они не знали, сколько времени копали. Адам думал, что прошла уже целая вечность.
-Еще только пятнадцать минут шестого утра- проговорил бригадир, поглядев на свои наручные часы.- Слишком медленно. Быстрее.
Они снова терпеливо месили лопатами грязь. Забитые и послушные, запуганные животные. Они не разговаривали, разговор отвлекал и сбивал постепенно налаживавшийся четкий ритм. Скоро боль в пораненном плече утихла  или Адаму так казалось. Но он вошел в строй. Одна машина из многих. Он ни о чем не думал. Его сознание, забросив просторы мозга, само заперло себя в одной маленькой каморке и оттуда управляло двумя важнейшими органами – ногой, давившей на лопату и рукой, отбрасывавшей землю. Больше ничего его не интересовало.  И так каждый день.
2.
28 июня 1941 года Минск пал.  8 июля захлопнулся Минский котел и завершилось Белостокско-минское сражение. Вермахт наступал на всех направлениях. Немецкие солдаты фотографировали друг друга на горящих улицах разоренного города. Фотографии улыбающихся сыновей получали их матери в далекой Германии. Немецкие  невесты, жены и матери были горды и счастливы за своих женихов, мужей и сыновей. Газеты печатали на первых полосах фотографии героев рейха. Идея блицкрига вполне себя оправдывала.
СССР погрузился в глухое зловещее молчание. Среди солдат, словно волки рыскали работники НКВД, выискивая носителей пораженческих настроений. Выискивали тех, кто не верил в лозунги пропаганды о победе малой кровью и на чужой территории. Таких людей расстреливали перед строем. Но ведь нельзя же было расстрелять тогда, летом 1941, всю Россию и всю армию?
Советские газеты неизменно печатали на первых полосах  призыв из выступления В. Молотова 22 июня: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Только где она, эта победа? В большие города и в глухие деревни, туда, куда длинными склизкими щупальцами дотянулась война, туда шли почтальоны и несли в сумках кипы тонких широких черных конвертов. Матери, жены и невесты, радостно выбегая на крыльцо родного дома, с размаху застывали перед почтальоном, хватали конверт, еще не понимая, что он значит, и нетерпеливо разворачивали его, шурша черной оберточной бумагой. И замирали, неотрывно глядя на одну-единственную строчку письма. Одинаковую для всех, меняющую только имена и фамилии.  И радостные улыбки ожидания медленно сползали с сереющих лиц, и веселые искорки тухли в тускнеющих глазах. Матери, жены и невесты становились солдатскими вдовами. Какой странный контраст: фотографии улыбающихся немцев на фоне руин русских городов и сел, и черные похоронки в руках русских матерей.  И не стихающий визг пропаганды обеих стран.
Остатки русских частей отступали из-под Минска к Орше. И буквально по пятам, ежедневно захватывая огромные территории, шли немцы.  В попытке остановить продвижение немецких войск на центральном участке советско-германского фронта 6 июля 1941 года советское командование предприняло наступление на Лепельском направлении.  Однако наступление захлебнулось, советские войска понесли большие потери и отступили в район между Оршей и Витебском.  218  километров отделяет  Оршу от Минска. 218 километров немцы прошли за день. 8 июля танковая группа Гота форсировала Западную Двину и 9 июля была в Витебске.
Отступавшая рота, куда попала Алеся, влилась в 20-ю армию генерал-лейтенанта П. Курочкина.  Орша оказалась уже практически в тылу врага. Отсюда до Витебска было 88 километров по прямой. А дальше был Смоленск – ключ к Москве. Если немцы прорвутся здесь, остановить их будет почти невозможно. Оршу надо было держать до последнего.
Алеся, бледная от волнения, стояла, вытянувшись по струнке, перед медицинской комиссией. Военная форма сидела на ней мешком, а вот сапоги оказались на два номера больше. Вероятно в армии никто не носил 36 размер обуви. Врач долго и придирчиво изучал ее документы, чуть ли под лупой не разглядывал ей паспорт. Ее леденило от ужаса. Если врач сейчас заметит, что дата рождения в паспорте подправлена, ее отправят не на фронт, а в трибунал. Или как там у них называется… Она вчера, на коленке, аккуратно правила дату, меняя 1924 на 1922, прибавляя себе, на всякий случай целых два года. Бритвенное лезвие, одолженное старшиной, хорошо, что он не знал, для чего именно, вроде стерло чернила незаметно. Но под такой яркой лампой, как здесь..
-Значит, вы говорите, вам 19.- голос врача вернул ее к действительности. Ей показалось, что в усталых глазах с морщинками  этого, вообще-то еще молодого, не старше тридцати, человека, блестит легкая издевка.
-Да.
-И куда вы хотите получить направление после комиссии?
-В школу снайперов. За столом захихикали. Врач раздраженно оглянулся на юную медсестру, сразу прикусившую язык.
-Девушка,- проговорил он усталым тоном. Ему явно надоело выслушивать сотни таких вот заявлений ежедневно.- Не существует снайперских школ. Есть полугодичные курсы подготовки снайперов. Вы хоть стрелять умеете?
Алеся вспомнила, как они с Адамом однажды ходили в тир, и она забрала там все призы.
-Да. Я умею стрелять. Хотя она не знала, стреляет ли настоящее оружие так же, как пневматическая тяжелая винтовка в тире.
-125 кабинет. – мрачно отозвался врач.- Пойдете по талону. Он наверно удивился, увидев ее радостную улыбку.
Алеся забежала в 125 кабинет и торопливо бухнула что-то вроде «здрасьте».
-Станьте на весы. – приказала худая медсестра. –Разувайтесь.
Алеся встала на весы, ощущая босыми ногами холод металла и стекла.
-59 кг. Она смерила Алесю. –Рост 165. Хронические болезни есть? Алеся мотнула головой. Ничего у нее нет, только напишите направление на фронт.
Тем временем, медсестра подвела ее к большой таблице с черными буквами. Она сунула девушке в руку лист плотного картона.
-Закрой картоном левый глаз. Она включила яркий свет и направила лампу на таблицу. Указкой, похожей на школьную, она начала водить по буквам.- Называй.
-А, С, М, К,- медленно заговорила Алеся, всматриваясь в черные закорючки на бумаге.
-Закрой правый. Называй.
-И, К, Д, С. Медсестра убрала указку и выключила свет.
-Зрение не стопроцентное, левый глаз видит хуже. К службе не годна.
Алесю как прорвало.
-Но послушайте, - она вгляделась в нашивку на халате медсестры,- товарищ Жаркова, я должна быть там. У меня жених воюет, я должна знать, что с ним. Адам не был ее женихом, она даже думать боялась о таком, но тут слова как-то сами собой сорвались с губ. – Товарищ Жаркова, - она почувствовала, что сейчас заплачет,- у меня хорошее зрение, правда. У нас дома плакат на стенке висел. «Помоги» назывался. Каждый должен помочь. Особенно сейчас, когда немцы в моем Гродно,- ее речь была сбивчивой, она перескакивала с пятого на десятое, но не замечала этого.- Понимаете, там моя мама! По радио призывают отдавать долг Родине.  Так вот, я тоже хочу отдать свой долг. Моя страна в опасности, и я не могу отсиживаться в тылу. Я должна быть там, где сейчас все. Выпалив последнюю фразу, она замолчала и испуганно уставилась на медсестру.
-У меня муж воюет.- вздохнула та.- В Бресте. Какую неделю никаких вестей. Жаркова притянула к себе талон и паспорт Алеси и оттиснула на них печать. –Удачи вам, девушка.
-Спасибо,- выдохнула Алеся и выскочила за дверь. Там она, удерживая бешено стучащее где-то в висках сердце, развернула паспорт. На желтоватой бумаге фиолетовыми чернилами было оттиснуто заветное : «К строевой службе годна». Она подбежала к уже знакомому врачу и протянула ему бумаги.
-Уже все, что ли? Двадцати минут не прошло.
-А у меня все в порядке. Заверьте пожалуйста, документы.
Врач недоверчиво посмотрел на Алесю.
-У нас людей не хватает. Может, вы там и пригодитесь. И прямо на печати написал неровным размашистым почерком: «Направить на курсы подготовки снайперов. 19-я армия, полевая часть В, полевая почта 01162». И поставил жирную точку.

Из Орши Алеся уехала в Смоленск. Железная дорога была разрушена, по разбитым в грязь дорогам, поливаемым бесконечным июльским дождем, ползли только полуторки. Водитель взял Алесю прямо с дороги, где она безуспешно голосовала. Теперь она сидела на жестком переднем сиденье, рядом нещадно трясся и гремел ящик с какими-то документами, а на подстеленный дырявый матрас капал дождь с дырок в потолке кабины. Ехали медленно, машину подбрасывало и вертело на каждом ухабе, когда они с размаху заезжали в лужу, брызги долетали Алесе до колен. Она уже перестала отряхиваться, предоставив грязи залеплять новую, только со склада, юбку.
-Это еще что, - ворчал водитель,- хорошо, хоть бомбят далеко. Вдали действительно слышались глухие разрывы. При каждом разрыве, Алесю на сиденье подбрасывало вверх, и она больно ударялась головой об потолок. Наверно, на макушке уже порядочная шишка.
Через четыре часа, уже в сумерках, она приехала в Смоленск.  Город стремительно одевался в военную форму. Низкое свинцовое небо поминутно освещали огни прожекторов, пытавшихся найти в сомкнутых облаках силуэты немецких самолетов. Смоленск бомбили по расписанию – два раза в день. Иногда налеты повторялись ночью.  Немцы могли бомбить хоть ежечасно, совершенно спокойно. Советские самолеты не поднимались над Смоленском. Аэродром под городом разбомбили еще в первые часы войны. Некоторые самолеты даже из чехлов вытащить не успели. Алеся невольно оглядывалась назад, туда, где в вечернем тумане скрылась Орша.  125 километров отделяли ее от немцев. И 90 – от линии фронта. Смоленск ждал штурма со дня на день.
На пропускном пункте их остановили. Грязный усталый солдат разговорился с водителем. Алеся высунулась из окна полуторки.
-Скажите пожалуйста, у меня направление на курсы снайперов. Куда мне идти?
Солдат изумленно на нее посмотрел.
-Курсы? Нет никаких курсов. До войны были, на территории гарнизона. Вон там наша часть.- солдат махнул рукой. Алеся вылезла из машины и, проваливаясь по колено в грязь и едва успевая подбирать юбку, потащилась к огням палаточного лагеря. 
Она моталась по палаткам до позднего вечера. Мимо нее шмыгали оборванные, грязные солдаты, от которых разило дождем, потом и соляркой. Раз кто-то на бегу толкнул ее плечом так, что она отлетела и врезалась в какой-то навес. Мимо проезжали машины. В кузовах, под зелеными брезентовыми чехлами угадывались длинные очертания каких-то орудий и снарядов. В одной машине привезли раненых, которых сгружали по одному и отправляли в полевой госпиталь. Где от тут, этот госпиталь? Где здесь вообще хоть кто-то? Алеся заплутала в лагере палаток и траншей. Она боялась заглядывать внутрь, старясь быстрее пробежать мимо ходивших и стоявших людей.
-Вам куда? Вы гражданская? – солдат вырос в темноте из-под земли и направил ей в глаза свет фонаря. Ее ослепило, и она зажмурилась.  Солдат разглядел в темноте ее форму.
-Меня направили на  полугодичные курсы подготовки снайперов в вашу часть В, 01162,- эти цифры она вызубрила назубок, пока ехала.
-Полугодичных курсов нет. Только программа первой подготовки за 45 дней.  Солдат отвернул поло ближней палатки, некогда белой, но теперь представлявшей собой брезентовую кучу грязи. Алеся зашла внутрь.
-Я лейтенант Семко,- холодно представился сидевший за маленьким столом офицер. Появление Алеси, похоже, оторвало его от горячего чая, недопитая кружка которого стояла на столе. –Вы мое первое пополнение, остальные пришли еще до войны. – он протянул ей потрепанную книжку.- Разместитесь в старой школе на краю палаточного лагеря. Там временные казармы.
Свою первую ночь на фронте Алеся провела, боясь сомкнуть глаза, поджав под себя ноги и натянув юбку до пяток, скрывая замерзшие голые ноги в больших, тяжело топающих кирзовых сапогах. Ей все казалось, что из темноты на нее пялятся жадные солдатские взгляды. Но люди, спавшие вокруг нее, устали настолько, что не замечали даже крыс, бегавших по скученным телам. Всю ночь Алеся зябко ежилась и приглушенно вскрикивала, когда по ногам пробегали холодные лапки мокрых дрожащих зверьков.
3.
Распорядок дня концентрационного лагеря Аушвиц -1.
 4.00- подъем;
4.00-5.00- утр. туалет, завтрак;
5.15-утр.проверка;
6.00-12.00-рабочее время;
12.00-13.00-обед, личное время;
13.00-18.30- рабочее время;
18.30-19.00-ужин;
19.00-веч.проверка;
20.45-приготовление ко сну;
 21.00-отбой.
Этот распорядок висел на стене блока номер 2. Его полагалось выучить наизусть.
Аушвиц превращал людей в животных.  Угнетал сознание однообразием дней. Каждое утро на поверке проводили показательные расстрелы. Поначалу Адам вздрагивал от выстрелов и зажмуривался. Потом он понял, что ему безразлично. Большинство из тех, кого расстреливали, он не знал. Здесь не было людей, были только номера. Адам тупо стоял, устремив неподвижный взгляд на расстрелянного, которого за ноги волокли по площади, и тело оставляло в песке и гравии борозду.  Потом начиналась работа. Адам копал, месил глину, укладывал кирпичи. И точно так же справа и слева от него копали, месили глину и укладывали кирпичи десятки тупых, безымянных животных, таких же, как он. Адам делал все по приказу. По приказу вставал и без сил падал на  барачную солому, по приказу торопливо глотал холодную бурду из подгнивших овощей. Он не замечал ее вкуса. Просто старался пропихнуть постную жидкость подальше в глотку.  По приказу он шел в колонне на работы и , не разгибаясь, копал бесконечные траншеи. Его жизнь свелась к утреннему и вечернему звону гонга.
Ему ничего не снилось, когда он иногда забывался тяжелым каменным сном. Перед глазами мелькали  только обрывочные черно-белые видения. Ночью он подскакивал, вырываясь из одного и того же кошмара. Ему мерещилась Алеся, лежащая на земле, раскинув руки. Ее глаза смотрели в небо. В ее груди была пуля. Он тряс и тормошил ее, в надежде, что неподвижные зеленые глаза дрогнут и обратят на него свой воскресший взгляд. Он молил Бога, в которого не верил, чтобы тот вернул Алесю и забрал его к себе. Но веки Алеси не дрожали, и грудь не вздымалась от слабого вздоха, она была холодна и неподвижна. Он смотрел на свои руки и видел на них кровь. Ее кровь. На его коленях лежала горячая винтовка.  Он застрелил Алесю. Он не мог в это поверить. Каждую ночь он боялся засыпать, и каждую ночь просыпался в холодном поту, выныривая из кошмара, как из зловонного болота.
Время для него остановилось. Час за часом, механически отбрасывая лопатой землю и по пояс зарываясь в грязь, он слышал только хриплый лай лагерной овчарки. Он разговаривал с ней, пытаясь лаять в ответ. Конвоир, обходивший свое стадо, смеялся над ним. Однажды конвоир захохотал, когда Адам неловко упал на лопату, обливаясь потом от усталости. Овчарка встала лапами на свежевскопанную траншею и залаяла сверху, толкая прямо в лицо Адаму горячий слюнявый язык. Он смотрел на нее снизу вверх, а потом вдруг завыл. Завыл низким, злобным, пронзительным воем волка. Хриплый гортанный вой заставил собаку замолчать.
Ему казалось далеким сном то время, когда он сидел на лекциях, бегал в библиотеку, залпом глотал любимые книги, тайком курил в подворотне. Этого никогда не было, это был сон. Не было университета, не было отца, не было его самого. Не было Алеси и ее застенчивых зеленых глаз, скрытых длинными пушистыми ресницами. А все, что было – чахлые желтые березы и посыпанная гравием дорога от лагеря к стройке и обратно.  Было – окрики часовых и сухие щелчки выстрелов. Было – огромные лапы разъяренной овчарки, которыми она скребла землю, беснуясь на цепи и мечтая добраться до его горла. И он невольно рассеянно проводил рукой по шее, чувствуя упругую  жилу и в ярких красках представляя, как собачьи клыки эту жилу пережмут и перервут.  Эта мысль, превратившись в навязчивую идею, угнетала, мешала сосредоточиться, но не пугала. Раньше он не представлял себе,  что его могут убить. Здесь смерть шла с ним под руку.  Она не страшила и не манила. Смерть здесь воспринималась как должное. Она не была духом, которого неосознанно боялся Адам давно, в детстве, в позапрошлой жизни. Смерть была облечена в плоть и кровь. Ее можно было увидеть, до нее можно было дотронуться. Воющая от голода овчарка, тяжелый черный автомат, плюющийся огнем, молчаливый конвоир, кругами обходящий свое стадо – это были слуги смерти. Это была сама смерть. Немцы были лагерными богами, от них зависела жизнь заключенного. Они могли из прихоти подарить пленному еще один день или пристрелить на месте, как шавку. Им требовалось подчинение. Они добивались его. Они превращали людей в рабов, выдавливали из них волю и стремление к жизни. Они забавлялись тем, что разбирали человека на кусочки. Раскладывали личность на атомы, и потом собирали снова, только отбрасывая какие-то детали и вставляя новые. И рождался новый человек – член стада. Один из многих, забитый и обезличенный.   Внешне он оставался прежним, но стержень, который взрастила в нем родина, был вынут. Человек не помнил родину и забывал близких. Он превращался в раба. В манкурта, послушного робота, готового умереть по первому знаку хозяина. Немцы ценили своих рабов. Манкурты Аушвица были преданнее любой собаки.
Адам плыл по течению. Он превратился в машину. Но что-то в нем еще оставалось. По вечерам, скорчившись на лагерной соломе, он думал. Адам вспоминал свои мечты, свои мечты о подвиге. Тысячу лет назад он пошел на фронт, чтобы совершить подвиг. Он думал о своем кумире – князе Андрее. Князь никогда бы не попал в плен. Он умер, но не сдался. Он смог подняться после удара. Князь добровольно ушел на войну. Простым офицером он стоял рядом со своими солдатами на Бородинском поле. Ядра пушек взрывали землю вокруг него, но он не дрогнул. Степной коршун вился над ним, медленно сужая круги, а князь холодно смотрел на него и улыбался. У него не было железных нервов и стальных мускулов, он боялся и страдал, и дрожал и ненавидел. Но все равно падая, он поднимался и шел вперед. Князь подавал пример. Он и смертельную рану получил только потому, что помнил: на него смотрят. Тысячи людей дрожат под мундирами. Людям нужен он, князь Андрей, им нужен тот, за кем они пойдут на смерть.  Андрей был примером для подражания всем толстовским героям. Сто лет спустя на холодном бетонном полу Освенцима он был примером для Адама.  Корчась на холодном бетоне, извиваясь, как собака, в полубреду Адам видел перед собой строгое гордое лицо князя, ощущал на себе его пристальный взгляд. В детстве он дрожал и плакал, не стесняясь слез, над пожелтевшими страницами «Войны и мира». Он до хрипоты отрабатывал перед зеркалом движения и интонации своего героя, стремясь хоть немного на него походить. Во снах он видел себя в зеркале. И в зеркале в своем лице он видел лицо кумира. Но походить на героя внешне Адаму было мало. Он хотел стать им полностью, слиться с Андреем, прожить жизнь так, как жил тот.
Но реальная жизнь плохо укладывается в рамки романа. Оказавшись на реальной, а не книжной войне, Адам пошел на фронт, стремясь повторить жизнь кумира. И попал в плен. Адам знал, что проиграл свою игру. Он сломался.  Он забыл, как, попав в тыл врага, пытался украсть немецкий мотоцикл и уйти к своим. Он помнил только дуло автомата, приставленное к спине, и окрики пленившего его солдата, мечтавшего заслужить одобрение начальства. Он помнил захлестнувшую сознание боль в простреленном плече и страх смерти. Страх преследовал ту часть его души, которая еще жила. Наполовину сломленный и превращенный в робота, он сопротивлялся. Издевательствам немцев он противопоставлял единственное свое оружие – веру. Адам был сыном комсомолии, но не идеология режима держала его на плаву. Он верил только в своего героя. Безумный бред, но на этом бреду стояла его жизнь. Князь стоял у него за плечом. Он выжил и победил. Адам должен стать им. Значит, он должен выжить и победить. Он сам делал из себя манкурта. Но раба не немцев, а фанатизма. Фанатик и сын фанатического государства, он сам создал для себя веру. Он не должен сломаться. Он должен изгнать из себя трусость, забитость, страх и боль.  Он должен сделать  себя сам. Война и плен – это его испытание. Только его война.
В его сердце было место только двум богам. Его идеал, князь Андрей. И его Алеся. Алеся. При каждом ударе лопаты об землю, при каждом ударе жестяной ложки об тарелку пустого супа, при каждом звуке лая овчарок он шептал ее имя. Он подолгу разговаривал с ней. Он рассказывал ей о каждой минуте лагеря. Он шептал ее имя на утренней и вечерней поверках под щелчки выстрелов. Адам вел в Аушвице своеобразный дневник. Каждую минуту он осмысливал и описывал в воображаемых письмах Алесе. Он учил каждое письмо наизусть. Немцы запрещали пленным читать, писать хотя бы на обрывках ткани и  тем более вести дневники. Адам сопротивлялся. О его дневнике никто не знал. Снаружи Адам был тупой бессловесной скотиной, но внутри него тлела память. Он не забыл родину, как остальные. Часто он наблюдал за коршунами, вившимися над лагерем. Их привлекала масса полуживых гниющих трупов. За коршунами следили с завистью: голод заставлял многих пытаться поймать птиц. Те улетали с насмешливым клекотом, а конвоиры стреляли в незадачливых охотников. Адам не пытался убить коршуна. Он слишком хорошо понял, что здесь от подчинения зависит жизнь. В коршуне его влекла свобода. Быстрота. Коршун летает свободно, он может улететь из лагеря, пересечь колючую проволоку и уйти в высоту. Адам завидовал коршуну, но молчал. Опуская глаза перед конвоиром, он молчал. И только в глубине исхудалого лица, в сердцевине провалившихся черных глаз, тлела ненависть.
4.
Юрий Семко, высокий, нервный, вечно хмурый лейтенант расхаживал под моросящим дождем. Двадцать человек, ежившихся в плащ-палатках под холодными каплями, настороженно ловили каждое слово командира. Семко был недоволен. Как обычно. За неполную неделю тренировок он успел восстановить против себя абсолютно всех.
-Командование поручило мне,- цедил он сквозь зубы,- подготовить за 45 дней боеспособное пополнение снайперов. Шесть дней я вдалбливаю вам в головы теорию. Каждый из вас может ночью с закрытыми глазами рассказать мне хоть весь учебник. Должен рассказывать. А не переминаться с ноги на ногу и нечленораздельно мямлить. Шесть дней- это много. 15 июля немцы взяли Оршу. Захвачены пригороды Смоленска. Нас эвакуировали в Ярцево и урезали сроки подготовки до 30 дней.
-Вы нас угробить хотите, товарищ Семко? – высоким голосом выкрикнула Алеся. Она, самая маленькая в группе, едва стояла, сгибаясь под тяжестью винтовки и обоймы к ней. Семко резко остановился и вперил в нее раздраженный взгляд.
-Если бы я хотел вас угробить, Гроза- прошипел он,- я бы послал в штаб армии донесение о том, что вы полностью готовы к несению службы. И вас перестреляли бы, как бешеных собак, под Смоленском в 60 километрах отсюда. Вот тогда бы вас и угробили.
Под каменным взглядом лейтенанта Алеся стушевалась и опустила голову.
-Прекрасно,- удовлетворенно проговорил Семко. – Теперь. От того ограждения,- он махнул рукой.- до этого места полоса препятствий. Десять видов препятствий. Ваша задача – пройти ее за максимально короткое время. И уметь стрелять из любо положения точно в цель.
Он достал жестяной свисток и протяжно свистнул. Рядовые сорвались с мест и помчались к полосе.
Не пытаясь прикрыться от застилавшего обзор дождя, Алеся вместе с новой подругой Аней ползли по-пластунски, утопая в размокшей грязи, стараясь не запачкать винтовку. В ствол могла набиться грязь, и оружие выходило из строя. Алеся нервничала. Она старалась ползти быстрее. Челка темных мокрых, когда-то каштановых волос, сползла ей на глаза. А убрать волосы не было времени. Лейтенант ходил за проволокой ограждения с хронометром. Алеся дула на лоб, пытаясь сдвинуть надоевшую челку, но та сползла вниз еще сильнее.  Семко перегнулся через ограду и ударил прутом, понимаемым как указка, Алесю по спине.
-Слишком сильно извиваешься и дергаешься. Зад высоко поднимаешь. Снайпер заметит цель и продырявит тебя.  Алесе мерещилась на впалых губах лейтенанта издевательская ухмылка, она подняла голову в съехавшей набок пилотке и смерила лейтенанта яростным взглядом. Тот пренебрежительно усмехнулся.
-Не строй мне глазки, рядовая Гроза. За неподчинение начальству – штрафной круг.
И снова Алеся ползла по грязи, отталкиваясь винтовкой и назло Семко извиваясь в песке, как змея. Она выработала свой собственный стиль. Когда перебираешь ногами очень быстро и выбрасываешься из стороны в сторону, тело почти не поднимается над землей. Семко специально поставил свою палку на уровень ее шеи.
-Проползи по-пластунски под палкой, не задев. Алеся стиснула зубы, подавляя в себе горячее желание придушить сварливого лейтенанта на месте, и быстро поползла, распихивая вокруг себя уже потеплевшую от ее тела грязь в глубокую борозду.  Опираясь на сжатые в струну локти, она протиснулась под палкой, которая опускалась все ниже, чтоб ему провалиться, этому Семко. Ужом проскользнув под палкой она торжествующе выпрямилась и встала в рост, заляпанная грязью до бровей, из-под которых светились зеленые глаза. Семко напрягся.
-Нельзя вставать во весь рост на линии огня. И вы запомните – он шикнул на группу, наблюдавшую их безмолвное противостояние. – Никогда не позволяйте чувствам перехлестнуть разум.
Десять раз в день солдаты взбирались по трясущимся деревянным брусьям, перелезали через стену, проползали под проволокой, барахтались в грязи. На качающемся деревянном бревне, подвешенном в двух метрах над землей, важно было держать равновесие. Дождь намочил бревно, и сапоги скользили по мокрому дереву.  Раз за разом Алеся карабкалась на брус и падала в грязь. Ушибов и ссадин она не чувствовала. Только тупую озлобленность. Она взбиралась на проклятый брус, который требовалось перейти, под сверлящим взглядом лейтенанта, кожей ощущая его неприязнь. И чего он ее так ненавидит? Обозлившись, она быстро бежала по брусу, поскальзывалась на середине, ноги подгибались, и она падала в грязный песок под бревном, больно ударяясь плечом.  Упав в очередной раз, она сильно расшиблась, и не сдержалась. На глаза навернулись слезы от боли и незаслуженной обиды. А более всего – от сознания беспомощности. Было жутко обидно, что остальные солдаты пробегают чертов брус играючи,  слегка раскачиваясь и опережая ее во всем, а она сидит в грязи под дождем и плачет. Дождь размазывал по лицу грязь, пот и слезы, струйками стекая за шиворот. Проклятье! Неужели все уйдут на фронт и будут воевать, а она останется торчать здесь? Вдруг она не сможет отыскать Адама?
Она не слышала, как сзади подошел лейтенант.
-Вставайте, рядовая Гроза. Не занимайте снаряд. Она повернула к нему заплаканное лицо, дрожа от злости.
-О, слезы,- протянул Юрий,- к маме захотела?
-Замолчите, лейтенант,- твердо отчеканила она звенящим от слез голосом.- В эту самую минуту моя мама вынуждена жить в оккупации под немцами, потому, что такие, как вы и вся ваша армия бросили ее там. Вы ждете, что я сдамся и убегу? Не дождетесь, товарищ лейтенант. Хотите вы или нет, а я уйду на фронт и найду моего Адама. Отстаньте от меня. – она выплеснула на него всю свою злость, от души мечтая, чтобы он провалился сквозь землю. Семко вскинул голову.
-Армия отступает, потому что так нужно, рядовая. Не вам критиковать действия командования.  Хотите на фронт? Так не сидите в грязи и не распускайте нюни, глотая собственные сопли! Вставай и работай, если хочешь уйти из этой дыры!
-И уйду! – прошептала Алеся, поднимаясь,- палач.
Вечером, безуспешно пытаясь просушить мокрые портянки над еле тлеющей буржуйкой, Алеся жаловалась на свои беды Ане.
-Он меня специально изводит и позорит перед всеми. Подай то, принеси это. Я ему что – девочка для битья?
Аня, полная девушка, вся в россыпи веснушек на щеках, сочувственно смотрела на нее.
-Да не обращай ты на него внимания. Семко не на тебя злится, он… Его на фронт не берут, ранение еще с финской. Девочки из санчасти говорили. Он каждый день бегает, прошения подает, а ему все отказ да отказ.
-А я-то при чем?- всхлипнула Алеся.- Я его что ли ранила?
-Ты не огрызайся на него и все. Ты его дразнишь, бесишь, вот он и дергается. Злость срывает.
-Вот попаду на передовую, - замечталась Алеся,- найду там Адама и скажу ему про Семко. И он придет и устроит тому. Точно устроит.- она махнула сжатой в кулак рукой в сторону палатки лейтенанта.
-Тебе прямо не терпится на фронт. Там же убить могут.
-Нет. Если я буду с Адамом, ничего не случится. Я точно знаю. Алеся заулыбалась, застенчиво потупив взгляд.
-Везет тебе,- вздохнула Аня,- А у меня вот нет никого. Слушай, а Адам этот твой,- он хороший?
-Не то слово. – Алеся гордо посмотрела на нее.- Самый лучший.
5.
16 июля в Аушвиц прибыла рота 3-го мехкорпуса. Свежее пополнение для армии вермахта. Многие из этих солдат еще вчера окончили школы. Многие оставили в Германии  матерей и невест. Их зарегистрировали в военкоматах, погрузили в эшелоны и отправили на восток. Восемнадцатилетние, смеющиеся, все как один белобрысые парни с водянистыми голубыми глазами в одинаковой серо-зеленой форме, нестройной толпой ввалились в лагерные ворота. Перед отправкой под Смоленск их нужно было хотя бы научить стрелять. Да, в Германии хорошо умели делать послушных зомби. Зеленые новобранцы еще не отличали приклада винтовки от дула, но были насквозь нашпигованы пропагандой рейха. Идейные, загипнотизированные фанатики, вчерашние гитлерюгенд, готовые идти на смерть ради фюрера.
Солдаты   шли по лагерным аллеям,  с любопытством разглядывая пленных. Заключенных специально согнали за ограждение для утех новобранцев. Те открыто пялились на грязных, оборванных, изнуренных людей в рваных полосатых робах,  давно не меняемых, чуть ли не тыкали пальцами в «винкели» - треугольники на левом плече узника. Конвоиры выставляли свои бригады, как скот. Похоже, между ними шло некое соревнование – чьи узники вытерпят дольше.
Заключенные повисали на проволоке ограждения, просовывали руки наружу, стремясь задеть немецких солдат. Если бы могли, многие пытались бы укусить немцев. Конвоиры хватали просунутые сквозь сетку руки и выворачивали их, с улыбкой демонстрируя новобранцам вермахта порядковые номера заключенных. Заключенные пытались говорить с солдатами, подтягивались повыше, успевали хрипло просипеть два-три слова, прежде чем удар прикладом в зубы не опрокидывал слабые тела на землю. Впрочем, при свидетелях конвоиры особо не зверели. Немецкие солдаты здесь на экскурсии, они в зверинце с экзотическими животными. Животные  обязаны стоять смирно. И солдаты не должны видеть, какой ценой это смирение достигается. У них ведь такие нежные сердца, они еще не нюхали пороха. Зачем их травмировать? Издевательство, правда? Но, что самое страшное, немцы считали подобные смотры чем-то само собой разумеющимся. Они искренне верили, что солдатам перед отправкой на фронт надо потренироваться на узниках. В конце концов где еще им найти такие живые тренажеры? Да и расходовать куда-то пленных надо было. Их с каждым днем все больше, они множатся, как муравьи. Так пусть мрут на тренировках, как мухи. Обоюдовыгодно – и солдатам учеба, и лагерю утилизация.
Сам комендант лагеря, Гёсс, расхаживал перед новобранцами и открыто заискивал.
-Капитан,- кивал он молоденькому офицеру, только из военной школы.- Посмотрите на русских из четвертой и шестой бригад. Они практически свежие, но уже обученные. Из первого пополнения лагеря. Их привезли двести человек. Осталось двадцать восемь самых крепких. Рекомендую, капитан Ритц. – Гёсс расхваливал своих подопечных, как торговка на базаре, зазывая купить именно его товар. – Они трудятся на стройке.
-Но это же самые тяжелые работы,- пренебрежительно сплюнул на землю капитан. Бледное лицо Гёсса на секунду перекосилось. Как же он ненавидит этих напыщенных новичков. Разгуливают по его любимому лагерю, суют везде носы, и отхватывают его лучших людей.  И приходится лебезить и заискивать, и самому отдавать  хороший товар. И звание СС им безразлично. Психи бешеные.
-Так тем лучше,- Гёсс проглотил злобу,- если они выдержали две недели работ, значит они выдержат и ваши тренировки. Вам же лучше.
-Мне не нужно, чтобы они выдерживали. Мне нужно, чтобы наши новые бойцовские груши протянули  три дня. Моим людям через три дня на фронт. Пусть узнают вкус крови.
«Как будто ты его знаешь»,- прошипел про себя Гёсс. Вслух же сказал:
-Конвоир. Отберите из шестой бригады самых сильных. Там много неблагонадежных. Быстрее сбагрим их с рук.
Конвоир шестой бригады, ефрейтор Зегерс, достал из кармана список своих подчиненных. Потом он начал называть номера отправляемых на убой.
-59, 80, 134, 156, 169. Услышав свой номер, Адам привычно напрягся и сделал шаг вперед.
Всего отобрали восемнадцать человек. Их строем отвели к блоку номер восемь. За блоком был небольшой пустырь. В Аушвице лето не ощущалось. Трава на пустыре была осенняя, желтая, выгоревшая и пожухлая. Только у стен блока зеленели лопухи, здесь под землей проходили трубы водопровода, и растения чуяли влагу. Даже нет, лопухи не зеленели. После дождей, в кратковременную жару, большие жесткие листья приобрели пыльный серо-зеленый цвет. Ужасно похожий на цвет формы вермахта. Над пустырем висело низкое небо болота. Аушвиц окружали болота, топи, пересеченные редкими, гниющими в прелом воздухе, гатями.
Пленных приставили к красноватой кирпичной стене блока. Адам напряженно прислонился к холодному кирпичу, не спуская глаз с капитана Ритца. Капитан в новенькой, с иголочки, форме отбирал солдат. Отобрали восемнадцать человек. Один солдат- один пленный.
-Раздеться до пояса,- приказал Ритц. Когда обнажились бледные, худые тела, многие в пятнах корост непреходящей чесотки, солдаты брезгливо поморщились.
-Они такие противные. И нам еще в них стрелять,- донеслось до Адама.- да они без нас сдохнут послезавтра.
-Молчать.- оборвал пересуды Ритц. Пленные стояли, не шевелясь, боясь вздохнуть. Адам судорожно сглотнул, но глаз не опустил.
-Винтовки на изготовку. Солдаты с сухим потрескиваньем вскинули к плечам винтовки.
-Стрелять по одному. Слева направо.
Щелкнул выстрел. С бетонной ограды шумно взлетела стая потревоженного воронья. Номер 134 кулем рухнул носом в траву, рядом с лопухами. Соседний с ним номер 59 беспокойно переступил с ноги на ногу.
-Курт, твоя очередь. Невысокий солдат поправил пилотку, мятым блином сидевшую на лбу, и прижал к плечу винтовку. Выстрел. 59 завопил тонким поросячьим визгом, но не упал. В тишине раздался дружный  хохот  немцев.
-Курт, ты мазила. Пуля прошла в метре от него  и шлепнулась в стену.
-Нет, и такому дают винтовку в руки.
-Рядовой, - процедил Ритц, сверля Курта бешеным взглядом. – Стреляй еще раз.
-Да что ж вы делаете, гады? – завизжал номер 59.- За что…
Он не договорил. Ритц подскочил к Курту, выхватил у того винтовку и, почти не целясь, выстрелил. 59 отвалился назад, к стене. Его глаза закатились, но он остался стоять. Номер 80 толкнул труп, и тот свалился под ноги заключенным.  Щелкнул следующий выстрел. 80 упал. За ним стоял номер 169.
-Ганс, давай,- подбадривали смеющиеся немцы самого юного из солдат. Парню было семнадцать, не больше, и винтовка торчала в его руках, как палка. Адам стоял прямо напротив Ганса и неотрывно смотрел на пляшущее в неумелых руках дуло. На секунду голубые глаза встретились с черными. Потом Ганс  дернул курок. Выстрел оглушил Адама. Он зажмурился, ожидая страшной боли и молясь о мгновенной смерти. Перед глазами он увидел Алесю.  У виска сухо щелкнула пуля. Как в замедленной съемке. Адам открыл глаза. Солдаты потешались.
-Ганс смотри, твой пленный обмочился со страху. Ганс, глупо моргая глазами, таращился по сторонам, а сослуживцы хлопали его по плечу, приводя в чувство. Адам, постепенно осознавая, что еще жив, дрожал мелкой дрожью, чуя, как по ногам стекает теплая жидкость. Он смотрел на немцев. Они смеялись над ним и тыкали в него пальцами. А он ничем не мог ответить.
-Ганс, чего ты ждешь? Стреляй! Снова щелкнул выстрел. Адам выпрямился и с ненавистью посмотрел в глаза Ганса.  Сколько можно? Тот снова промахнулся. Курт, счастливо отстрелявшийся, теперь давился от смеха, потешаясь над приятелем.
-Ганс, у тебя глаза откуда растут, а? Пристрели ты этого русского, а то он в обморок шлепнется.- хихикал Курт, указывая на побелевшее от страха и злобы лицо Адама. Тот, будто отстранившись на секунду, вдруг понял, что надо делать. Ганс вскинул винтовку в третий раз. Пули все время щелкали слева от Адама. Дуло оказалось на уровне его глаз. Адам вскинул левую руку. Ганс дернулся и выстрелил. Пуля прострелила Адаму  раскрытую ладонь левой руки, которую тот так и не опустил. Он специально ждал, когда немец выстрелит. От острой боли Адам чуть не потерял сознание. Усилием воли он заставил себя отвлечься от боли, и от крови, стекавшей под рукав робы, и смотреть на немцев. Те отшатнулись, глядя на человека, специально подставившего свою живую плоть под пулю.
-Ну все, хватит. Курт выхватил у Ганса винтовку и прицелился.
-Достаточно.- прозвенел высокий тонкий голос капитана Ритца. Весь лоск офицерской школы с него слетел, и капитан представлял собой довольно жалкое зрелище. Его явно мутило.- Опустите винтовку, рядовой. Мы тренируемся в стрельбе. Мы не варвары, как они. От этого заключенного требовалось выдержать роль живой мишени,- капитан покосился на мокрые штаны Адама.- Он свою задачу выполнил. Рядовой Вайс, ваш – номер 156.
Адам обессилено привалился к стене. Он отрешенно смотрел, как рядом падают пленные, и в стену ударяются пули. Его сил хватило только на то, чтобы машинально оторвать от робы полоску заскорузлой ткани и перетянуть простреленную насквозь ладонь. Из восемнадцати в живых осталось двое. Очумевших от выстрелов, пленных почти волоком протащили к блоку и швырнули на бетонный пол, захлопнув двери и подняв тучу пыли.  Первый день тренировки немецких солдат, оттачивавших военные навыки на пленных красноармейцах, закончился.
6.
Рано утром Алеся принесла в их с Аней палатку букет полевых цветов.
-Нарвала у траншей.- сообщила она.- Наши все равно растопчут, а так хоть денечков пять постоят. Она села за стол и с наслаждением уткнулась в еще теплые от утреннего солнца цветы. Алеся вдыхала незатейливые ароматы ромашек и незабудок, и ей казалось на миг, что она не здесь, за пять километров от передовой, а далеко-далеко. Не сидит за скрипучим сосновым столом, а идет вместе с Адамом по вечернему Гродно, любуясь фонтанами на площади Октября. Странная вещь – человеческая память. Она, как внимательная старушка, собирает в свое лукошко самые яркие моменты жизни и усиливает их в десятки раз, как в калейдоскопе. Всего только раз Алеся отважилась пройтись с Адамом по Гродно вечером, а память твердит, что это случалось ежедневно. Всего раз он подарил ей на день рождения букет из таких же вот ромашек и незабудок, а память шепчет, что так было постоянно. И с радостью веришь невинному обману,  не хочешь убеждать себя в обратном.
Алесины мечты прервали тяжелые шаги у входа. В палатку вошел лейтенант.
-Что это такое?- Семко, чуть ли не задыхаясь от возмущения, указал на цветы.- Что это значит?
-Это цветы в кружке, товарищ лейтенант,- устало ответила Алеся. Как же он ее достал. Вечно появляется в самый неподходящий момент.
-Сейчас же уберите. Никаких цветов в армии. Это расслабляет и расхолаживает.
-Но товарищ лейтенант…- боязливо начала было Аня. Семко прошелся через всю палатку, не обращая внимания на протесты Алеси, схватил со стола железную кружку с цветами и вынес. Раздался звучный всплеск воды. Алеся вскочила и выбежала вон. Сломанные ромашки и незабудки лежали, втоптанные в грязь тяжелым лейтенантским сапогом. Семко молча подошел и ткнул ей в руки мокрую пустую кружку. Потом повернулся на каблуках и скрылся, натягивая на плечи шинель в попытке спастись от утренней стужи. Алеся смотрела ему вслед.
На стрельбище Алеся буквально вцепилась в выданную тяжелую винтовку. Винтовки с учебными патронами давали только на время занятий. Сегодня учебные патроны заменили на боевые, их можно было достать гораздо проще.
Стрелять полагалось из положения стоя, сидя и лежа. Деревянный столб в пятнадцати метрах, на который был прибит раскрашенный фанерный круг, был мишенью. Попасть в белый сектор круга – значит промахнуться. Попасть в красный сектор –попасть в десятку, ранить врага. Попасть в центр круга, небольшой черный сектор -  убить врага.
Каждому полагалось девять выстрелов, по три из каждого положения. Тяжелая винтовка еле поместилась на плече. Алеся заряжала ее минуты две, пытаясь разогнуть ствол, чтобы пуля встала на место. Семко хмуро следил за ней.
Выстрел. Отдача в плечо оказалась такой сильной, что Алеся пошатнулась и едва не выронила винтовку. Она прищурилась, напряженно вглядываясь в свою мишень. Промах. Даже белый сектор не задет. Черт. Может и правда война не для нее?- мелькнула мысль. Может все бросить и уехать? Вот только куда ехать и куда бежать? Бежать некуда. Только вперед.
Алеся выпрямилась и снова нажала на курок. Опять промах. Мозг захлестнула злость. Да что это с ней такое? Она же не хуже других. Почему они попадают, а она промахивается? Она с бешеной скоростью принялась перезаряжать винтовку, та заскрипела.
-Поосторожнее, рядовая, не ломай казенное оружие,- раздался за спиной противный резкий голос лейтенанта. И как только она его не заметила?
-Пришли поиздеваться, товарищ Семко? – выдохнула она ему в лицо.- Как сегодня утром?
Семко побледнел, но сдержался.
-Держи винтовку ровней, Гроза,- проговорил он ровным голосом,- Не стреляй в абстрактную мишень. Представь на ее месте заклятого врага. И отошел в сторону.
Алеся снова прицелилась, стараясь сосредоточиться и представить на месте фанерного круга ухмыляющееся лицо противного лейтенанта. В какой-то момент она перестала ощущать в руке тяжесть винтовки. Она прищурила глаза. Винтовка была не предметом, она стала продолжением ее руки. Она чувствовала каждую шероховатость ствола, мягкость плечевого ремня, холодок затвора. Рука слегка дрожала, Алеся напряглась еще больше. И плавно отпустила палец, цеплявшийся за курок. Щелкнул выстрел. Она осмелилась посмотреть на мишень. В центре черного сектора светилась дырочка. Прямое попадание. Впервые Алеся почувствовала смутную благодарность к лейтенанту. Все-таки его муштра не проходит даром.
Алеся научилась стрелять, как робот, быстро, четко, уверенно. Отработанными до автоматизма движениями она вскидывала к плечу винтовку, фокусировала на одной линии точку центра круга и мушку прицела, и медленно спускала курок. Следующие шесть выстрелов прошили черный сектор, изрешетив фанеру дырками.
Вечером Семко повел их на движущиеся мишени. По полигону протекал ручей. Вернее, это была неглубокая узкая канава, которую перепрыгивали с разбега, и на дне которой бурлила тонкая полоска воды. Лейтенант воткнул в песок палку с нанизанной на нее консервной банке. Вторую и третью палки с банками он прикрепил к импровизированным плотам. Плоты двигал сильный порывистый ветер. При малейшем движении жестяные банки начинали раскачиваться и звенеть, ударяясь друг о друга в тесноте ручья. Дребезжащие жестянки вызывали у Алеси зубную боль.
-Вы умеете стрелять по неподвижному врагу,- расхаживал среди них Семко, как дрессировщик среди волков, и откровенно гордился своим статусом надсмотрщика. – То есть, вы умеете стрелять в тире. Но немец не станет ждать, замерев на месте, пока вы подойдете и прикончите его. Начинайте.
Солдаты выбегали из строя, красиво изгибаясь на скорости, и стреляли по банкам. Банки оглушительно звенели, но за полчаса в них не попал никто. Алеся жутко устала, ей надоело бегать взад-вперед по грязи с винтовкой наперевес, и стрелять по жестянкам.
-А что же вы сами не стреляете, товарищ лейтенант? – услышала она вдруг свой собственный раздраженный голос.- Раз уж мы такие идиоты, так покажите класс!
Семко смерил ее презрительным взглядом. Не говоря ни слова, он вышел вперед и отобрал у нее винтовку. Их взгляды скрестились. Юрий перезарядил винтовку, сделал еще два шага вперед и без разбега, почти не целясь, трижды спустил курок. Жестянки в ручье загрохотали. Аня подбежала к банкам. Во всех трех чернели дыры, а в одной, внутри билась и перекатывалась застрявшая пуля.
-Ну как, Гроза?- он повернулся в ее сторону.- Достаточно вам?
-Отдайте мою винтовку. – прошипела Алеся. Семко молча протянул ей оружие. Она перезарядила винтовку и вышла на линию огня. Злоба и раздражение куда-то исчезли, уступив место ледяному спокойствию. Она собрала все силы в кулак, и теперь знала, что нужно делать. В тот самый миг, когда за три сотни километров от нее Адам в Аушвице вскинул руку, чтобы показать свое презрение и ненависть к немецким пулям, одна из которых летела в него, Алеся трижды плавно спустила курок.  Ей показалось, что за спиной у нее стоит не лейтенант, а ее Адам. Аня побежала проверять. В двух банках из трех оказались пули.
-Неплохо, рядовая,- процедил Семко.- А теперь, слушайте. Группа притихла.- Смоленск взят в кольцо. Людей катастрофически не хватает. Я дал вам всем начальные знания, необходимые снайперу.  Теорию вы выучили. Практику пройдете в бою. Завтра вас отправляют на фронт. Теперь вы- мой взвод, а я- ваш командир. Всем ясно?
-Так точно,- хором ответила группа.
Ночью никто не мог заснуть. Алеся на коленке, так, что острый карандаш пропарывал бумагу, оставляя еле заметные следы, быстрым почерком писала письмо Адаму.
«Здравствуй, Адам. Не знаю, как начинать, я ведь никогда не писала писем. Не знаю, куда именно тебе писать, ведь фронт растянулся на тысячи километров, а нас с тобой разбросало в разные стороны на маленьком его клочке. Я прошла подготовку на курсах снайперов. В моих мыслях все время ты. Даже стреляя из винтовки, я представляю, что рядом со мной, скорчившись в окопе, сидишь ты. Тебе наверно тесно в окопе, с твоим-то ростом? Я смеюсь, когда пишу эти строчки, но мне почему-то хочется плакать. Где ты, Адам? Почему за три недели войны от тебя никаких вестей? Я понимаю, ты все время занят, но все-таки, ну хоть один листик бумаги, хоть пару слов черкни, пожалуйста.
Завтра меня отправляют на фронт, в часть. Пошлю это письмо с первой оказией. Вот только куда?
Я все время боюсь, что не смогу найти тебя на дорогах войны. Адам, обещай мне, что подашь о себе хоть какой-то знак. Обещай, что найдешь меня, что мы встретимся. Ведь мы обязательно встретимся, правда?
А может, мы встретимся уже завтра? Раз так, скорее бы оно наступило. И мне не страшен никакой фронт и никакая война. Ведь где-то рядом ты. И я усну сегодня ночью с улыбкой на губах, зная, что где-то там, далеко, ты тоже будешь засыпать и думать обо мне. До скорой встречи. Алеся»
Она сложила письмо, свое первое в жизни письмо треугольником и спрятала на груди.
Лежа на полу блока номер два, за колючей проволокой Аушвица, баюкая ноющую руку и слушая редкое карканье пролетающих над лагерем ворон, Адам тоже не спал. Он думал об Алесе. Так же, как в сырой брезентовой палатке она думала о нем. Он писал ей одно длинное бесконечное письмо, добавляя новые строчки каждую ночь, писал посвященный ей дневник, выучивая каждое слово наизусть.
«Здравствуй Алеся. Где бы ты ни была, надеюсь, ты меня услышишь. Я слышу тебя постоянно. Иногда, когда я  на секунду распрямляюсь и опираюсь на лопату, чтобы передохнуть, я вижу тебя за проволокой. Там, где обычно стоит конвоир с овчаркой. Ты стоишь на свежевскопанной земле в том самом платье, которое было на тебе в нашу последнюю встречу. Помнишь, такое белое, перехваченное тонким ремнем. Ты стоишь в нем, и тебе не холодно под пронзительно воющим ветром, который приходит сюда с болот. Ты смеешься и улыбаешься, и тогда я тоже улыбаюсь, потому что знаю: в этот миг, далеко-далеко отсюда ты думаешь обо мне. И у тебя все хорошо. Ведь так?
Где ты, Алеся? Как бы я хотел, чтобы ты была в безопасности, в тылу, если он вообще где-то есть, этот тыл, то благословенное место, куда не дошли немцы. И никогда не дойдут, ведь наши их остановят? Ты веришь в это, Алеся? А вот я, наверно, уже не верю, раз спрашиваю у тебя. Я уже вообще ни во что не верю.
Но я выберусь отсюда, Алеся, обязательно выберусь! Я еще не знаю, как, но я уйду из этого проклятого болота. Из моего блока шестьдесят человек гниют в яме. Я не хочу остаться с ними. Не знаю, когда, но я найду тебя, Алеся. Обещай мне только, что, даже если ты будешь на фронте, а я тебя знаю, ты точно там будешь, ты не погибнешь, и мы обязательно встретимся. Обещай мне, пожалуйста.  И я сегодня спокойно усну, впервые за много ночей, счет которым я потерял, усну, потому что ты придешь ко мне во сне. Ты придешь, и я забуду про лагерь и плен, про немцев и боль, забуду про все. И я верю, что все будет хорошо, потому что где-то там, за бетонной стеной, в темноте, ты тоже не спишь. И тоже думаешь обо мне. Я найду тебя, Алеся. Ты только жди меня. Адам».
7.
За ночь пленные из блока номер девять вычистили пустырь и обнесли его сеткой. Вырубленную траву посыпали песком. Тренировочная площадка была готова.
Утром Ритц привел на площадку своих заспанных новобранцев. Переборщившие вчера по случаю приезда со шнапсом, солдаты смахивали скорее на деревенскую молодежь, чем на верных слуг рейха. Ганс, за которым плотно увязалась кличка «Мазила» после вчерашней стрельбы, потерял где-то пилотку и явился на смотр в пробитой пулей каске. Теперь он трясся, представляя, что с ним сделает помешанный на порядке Ритц.
-Ганс, а откуда у тебя каска с пулей? – подтрунивал Курт.- Ты же вроде воевал только с девочками в гамбургских клубах.
-Отстань, Курт, - отмахивался тот,- Это каска моего отца. Мама дала мне ее перед отъездом.
-Ага, и почистила к тому же,- хмыкнул Курт. – Лучше сразу скажи Ритцу, что ты стащил у родителя каску, потерял свою пилотку, и хочешь домой, к мамочке!
-Отставить разговоры.- Ритц прошелся перед строем солдат, мрачно их созерцая. Его глаза остановились на Гансе.
-Где пилотка, положенная по уставу, рядовой?
-Я….Она порвалась, и я э-э, выбросил ее.- ответил Ганс, внимательно вглядываясь в песок под ногами, словно желая уловить в нем верный способ выкрутиться.
Ритц медленно достал пистолет и приставил ко лбу солдата.
-Еще раз устав будет нарушен,- зашипел он низким угрожающим тоном,- еще раз мне будут мямлить вместо прямых ответов, и я спущу курок. Ты понял меня, рядовой? Ганс, парализованный от легкого холодка приставленного к голове дула, кивнул.
На песок за загородку выгнали пленных.
-Эй, глядите на вон того, с перевязанной рукой,- зашептал Курт,- Ганс, это же твой русский, которого ты вчера с таким успехом расстреливал.
-Тихо! Ритц про себя горячо клял и себя, и свой взвод тупых баранов, как он их называл, и русских пленных, и всю войну вообще. У него в Мюнхене осталась невеста Урсула, и в кармане лежало неотправленное письмо. Капитан хотел побыстрее кончить с русскими, и бежать в Бжезинку, где имелось почтовое отделение.
После ранения рука у Адама свербила острой пульсирующей болью. Изредка боль ударяла и в незажившее до конца плечо.  А по ту сторону стояли те же немцы и смеялись. Адам отыскал среди них своего вчерашнего палача. Он весь напрягся. Странно, но Адам почти не ощущал страха. Ужас в последнее время столь часто охватывал его, что стал частью самого Адама. Теперь только обострились все чувства.
Немецким солдатам требовались ежедневные тренировки на бесплатном расходном материале. Их обучали в ускоренном порядке, давая навыки стрельбы и рукопашного боя. Потом их бросали в пекло, под Смоленск, для доблестной смерти за великую Германию. Впрочем, о смерти никто не думал в то время. Солдаты рвались на фронт, как мотыльки на огонь. Война с русскими все еще представлялась увеселительной прогулкой.
Немцев и русских поставили в пары. Один солдат на одного узника. Молодой и здоровый против больного и слабого. Ритц подал сигнал, и борьба началась.
Ганс и Адам одновременно схватили друг друга обеими руками за плечи и принялись давить на врага со всей силы. Их ноги медленно скользили по песку, в зависимости от того, кто одерживал верх. Адам не мог действовать в полную силу. Ему приходилось слегка поджимать простреленную руку. Ганс сразу увидел слабое место противника. Его рука клещами впилась тому в плечо. В душе немца плеснулась радость. Бороться оставалось недолго. Адам, не сводивший глаз с немца, заметил на лице у того усмешку. Они сами себя сковали, и не могли действовать руками. Тогда Адам резко ударил Ганса ногой по колену. Немец не удержался и упал, подминая под себя русского. Адам не отличался физической силой, но в нем открытым огнем полыхала злость. Чувствуя на себе тяжеленное тело немца и его руки, душившие его, Адам резко повернул голову и впился немцу в рукав. Тот приглушенно взвыл, моргнул глазами, и на миг ослабил хватку. Тогда Адам, извернувшись, как змея, вывернул руку, схватил Гана за тонкую шею и резко притянул к себе.  Он давил сильнее, обе руки немца все сильнее сдавливали ему шею, перекрывая воздух, а он, не пытаясь оттолкнуть от себя немца, наоборот тянул того к себе, позволяя душить себя. Чувствуя, что больше не может дышать, Адам напрягся и впился немцу зубами в голую незащищенную шею. У него вообще не осталось воздуха, но он давил и давил, чувствуя мерзкую тошноту и теплую струйку сладковатой, с железным привкусом, крови, стекавшей ему в глотку. Ганс рычал и бился, отчаянно пытаясь высвободиться и стряхнуть с себя человека, грызшего его зубами, полузадушенного, но душащего его самого. В душе Ганса поднималась паника. Рука Адама у него на шее тонкими пальцами пережала вену, и Ганс понял, что сейчас потеряет сознание. Он тяжело рухнул на Адама. Тот наконец смог глотнуть свежего воздуха. Кругом не было слышно ни звука. Адам спихнул с себя  немца, и только сейчас почуял жгучую боль в раненой руке. Шатаясь и моргая, пытаясь прогнать из глаз пятна и красноватую завесу, Адам привстал над Гансом. И замер. Вокруг него молча, полукругом стояли немцы и держали его на прицелах винтовок.  Они стояли и молча смотрели на него. И черные дула длинных стволов неподвижно смотрели на свою мишень.
«Так вот значит, какая моя смерть» - безучастно подумал Адам. Он сам не мог понять, откуда у него такое безразличие.
Ритц ошеломленно наблюдал, как изможденный русский пленный давил Ганса, словно змея, и прокусил тому шею зубами, когда понял, что не сможет задушить. И все это молча, без единого звука. На секунду Ритц почувствовал холод, пробежавший по спине. Его рука медленно поднялась. Солдаты напряглись.
Русский, отрешенно глядя на них, вдруг проговорил на немецком языке.
-Я полагаю, живой сможет служить рейху лучше, чем мертвый.
Ритц вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
-Молчать, свинья. – он припомнил все слышанные в училище ругательства.- Ты убил немецкого солдата. Тем лучше, что ты меня понимаешь. Я смогу в полной мере насладиться твоей смертью.
-Он был плохим солдатом,- все так же глядя сквозь капитана, глухо ответил Адам. – Я могу занять его место и служить вам.
Он не мог понять, как с его губ сорвались такие слова. Он просто осознал вставший перед ним такой простой и такой сложный выбор. Смерть или предательство.
 В ту минуту бушевавшая в нем злоба, страх и боль утихли, исчезли под огромным глухим равнодушием. Дула винтовок в сознании отодвинулись куда-то, размылось лицо немецкого офицера. Он безучастно смотрел на немцев, а в голове вертелись нелепые, не подходящие к такому месту, мысли. Он вспомнил о тарелке постного супа, ждавшей его в столовой. Сегодня кто-то возьмет его порцию себе, а он останется ни с чем. И пучок соломы в бараке расхватают по стебелькам. А он останется здесь, на пустыре. Он просто констатировал факт. Ни страха, ни отчаяния. Очевидно, в нем давно все было надломлено.
Он даже не заметил, что опустил голову, и смотрит на тело Ганса. Он не знал, сколько прошло времени.
-Встань. – Адам услышал резкую команду капитана. Он поднялся.- Ты убил немецкого солдата, свинья. Теперь ты займешь его место. Разве может еще представиться лучший способ медленного убийства.
Ритц осмотрел поле бойни. Несколько русских корчились на земле. Они были отработанным материалом, и ни на что не годились.
-Твое первое задание. – капитан ткнул в руки Адаму винтовку Ганса. Сразу сбоку встали два вооруженных солдата. Адам повел плечами. – Видишь твоих соратников, которые стонут в пыли. Добей их, и я поверю в искренность твоего желания служить великому рейху.
Под конвоем из двух солдат Адам подошел  к распростертым на земле пленным. С этими людьми он делил барачную солому, с ними копал траншеи для нового лагеря в Бжезинке. Он не знал их имен, но помнил номера. 87, 131, 76, 60. Пленные были избиты, истоптаны ногами немецких солдат, их лица превратились в маски ссадин и синяков.  Так было даже лучше, по крайней мере, он не видел их умоляющих глаз. Адам вскинул винтовку к плечу и прицелился. Курок сухо щелкнул четыре раза. Четыре тела, одно за другим, неподвижно вытянулись на побуревшем от крови песке и затихли. За загородкой послышался истошный лай голодной овчарки.
-Молодец.- Ритц похлопал Адама по плечу. –Как твое имя, - он посмотрел тому на руку,- номер 169?
-Адам,- ответил тот. Ритц оглядел притихшее поле. Его взгляд остановился на стае стервятников, вившейся над лагерной ямой, куда утилизировали трупы.
-Теперь у тебя нет имени. И нет номера. Только кличка. Я буду звать тебя Коршун.
Адам сухо кивнул.
8.
Смоленское сражение началось 10-12 июля наступлением подвижных соединений 4-й армии вермахта двумя клиньями на Витебск и Могилёв.
Основные силы 3-й танковой группы  Гота, преодолев сопротивление 19-й армии   в районе Витебска, начали продвижение на восток. Остальные силы 3-й танковой  группы с плацдарма в районе Дисны западнее Полоцка нанесли удар в направлении Невеля. Первый клин.
Одновременно с этим 2-я танковая группа  генерала Гудериана  форсировала Днепр севернее и южнее Могилёва.
Сразу же немецкие войска достигли серьёзных успехов:
На северном фланге  захватили  Невель. Советская 22-я армия была рассечена на две части и оказалась в полуокружении; 16 июля под угрозой полного окружения её войска оставили Полоцк.
16 июля противник занял Ярцево к северо-востоку от Смоленска. На южном участке 2-я танковая группа Гудериана, форсировав Днепр к югу и северу от Могилёва, заняла Оршу и обойдя Могилёв двумя клиньями, подвинулась в направлении Смоленска. В районе Могилёва попали в окружение шесть стрелковых дивизий 20-го и 61-го корпусов РККА.
16 июля 29-я моторизованная дивизия из группы Гудериана ворвалась в Смоленск.
Снайперский взвод лейтенанта Семко экстренно перебросили из захваченного Ярцева в Смоленск, в расположение 129 стрелковой дивизии. Впрочем, от дивизии остался лишь  относительно небольшой отряд.  Уже 14 июля в связи с немецким наступлением со стороны Витебска на Смоленск дивизия оказалась в полуокружении восточнее Витебска, из которого удалось вырваться только части дивизии во главе с комдивом генерал-майором А. М. Городнянским.
Когда 16 июля 129-я дивизия включилась в сражение за Смоленск, в её составе были 457 стрелковый полк  самой 129-й дивизии, 343 полк соседней 38-й стрелковой дивизии, а также батальоны 46-й и 162-й дивизий.  Городнянский должен был занять оборону по левому берегу  Днепра.
18 июля продрогшие снайперы в промокших плащ-палатках, кляня вечный дождь и военное бездорожье, выгрузились из случайно подвернувшейся машины. Семко направили в 192- ю разведывательную роту. Старшина взвода выдал всем винтовки, пояснив, что они трофейные. Среди солдат же пошли слухи, что оружие отобрали у погибших. Так или иначе, но винтовка Алесе досталась вполне исправная. Только на прикладе виднелась узкая длинная зазубренная царапина, как от скользнувшего ножа.
Согнувшись в три погибели, под пулями, прилетавшими с той стороны, Аня и Алеся пробирались к своим окопам. Добравшись до глубоких траншей, Алеся не сразу заметила провал в земле, и с разбегу провалилась в яму. Ее кто-то подхватил и рывком поставил на ноги. Послышались смешки.
-Нет, если мне на голову будут падать девушки, я согласен воевать вечно.
- Жаль не мне она упала на руки.
Алеся, пунцовая от смущения, поправила выбившиеся волосы и висящую на ремне винтовку.
-Рядовая Гроза, вы мне чуть руку не сломали своим появлением.- лейтенант смерил ее недовольным взглядом. Угораздило же ее свалиться ему на руки! Лучше уж в окопную грязь. Алеся демонстративно отвернулась.
Она первый раз была в Смоленске. Жаль, что ей удалось увидеть этот старинный город только в дыму и зареве пожаров, ничуть не затушенных дождем. Город был позади нее. Сюда, в позиции под какими-то деревьями, на месте бывшей набережной, иногда долетали запахи дыма и копоти, которыми пропитался город. Туда, с серого, затянутого облаками неба, сыпались бомбы, и на головы солдатам падала мокрая земля. Алеся никак не могла увидеть немецкий самолет, сколько не крутила головой из стороны в сторону. Пока из ниоткуда не возник вездесущий Семко и не устроил ей очередную выволочку.
Днепр здесь был быстрым и узким. Он, как нож, разрезал город на две половины. Северная (Заднепровье)- была захвачена. Говорили, что там кто-то попал в окружение и еще сражается. Но, сколько Алеся не прислушивалась, по ту сторону реки вдали не было слышно борьбы. Снаряды гремели и грохотали только здесь.  Алеся начала по временам заходиться долгим душащим кашлем из-за пороховой пыли и гари, забивавшихся в легкие.  Вода не помогала.
Им недолго дали передохнуть. В пять вечера Семко по телефону связался с командиром разведроты, капитаном Буровым. Он долго кричал в трубку охрипшим от дождя голосом. На секунду Алеся вспомнила Сергея Зорина в минском лесу. Он тоже спорил с командиром, а потом они убегали по сырой степи. И он так странно на нее смотрел.
-Что стоишь, девушка? – она обернулась. Рядом сидел на корточках солдат, укрытый плащ-палаткой до носа и курил. Острая махорочная вонь продрала Алесе нос, прогнав начинавшийся насморк. – Сейчас в атаку пойдем. Они всегда вечером ходят. По расписанию.
Алеся обернулась в сторону реки. Ее глаза изумленно расширились. С довольно высокого и круто противоположного берега, нелепо загребая гусеницами на краю обрыва, на нее смотрел немецкий танк. Огромный, он, казалось, закрыл собой полнеба. Гусеницы, заляпанные грязно-желтой землей и глиной, медленно вращались, наполовину повиснув в воздухе. Башня танка была повернута в их сторону, и длинный мокрый стальной ствол словно смотрел прямо на Алесю. Он чуял ее страх, он знал каждый ее шаг.
В траншее лейтенант собрал снайперов.
-Взвод разведроты пойдет в атаку на немецкие позиции,- говорил он неожиданно четким и спокойным голосом.- Наша задача – прикрывать их.  Каждый сегодня должен открыть счет убитым врагам. Это наш долг. Солдаты молча кивнули.
С немецкой стороны послышались крики. Комвзвода Белов вскочил на край окопа, и бросился вперед с яростным воплем. Алеся смотрела, как на края траншей вспрыгивают люди, и бегут следом за командиром. Застучала пулеметная очередь.
«Спокойно, Алеся, успокойся», - шептала она, прилаживая винтовку и механически ее заряжая.- «Все, как на учениях. Все должно быть хорошо.» Удобный, шероховатый, изученный до последней трещины, приклад прижался к груди. Она почувствовала тяжесть спрятанной под гимнастеркой деревянной досточки. Отдача от выстрела уйдет в дерево, и будет не так больно. Прицел винтовки сфокусировался на противоположном берегу. До него было метров десять, не больше. Прицел приближал картинку еще сильнее. На миг она ощутила панику: впервые она видела немцев настолько близко. В голове пронеслось воспоминание, как она с Адамом ходила в тир. Тогда размалеванные фигурки на огневом рубеже были так же близко.
Алеся глубоко вздохнула и навела прицел на одного из немцев, поливавшего их берег пулеметом. Взвод Белого, не добежав по реке, залег в прибрежных кустах. Они даже головы поднять не могли, настолько силен был огонь. Сам комвзвода лежал почти у кромки воды на том берегу, лицом вниз, уткнувшись в воду, и не шевелился. Пулеметчика не могли снять. Аня, залегшая рядом с Алесей, раз за разом перезаряжала винтовку. Алеся ждала. Она сама не знала, откуда у нее такое хладнокровие. Ее нервы напряглись в тугой клубок, она вся слилась с винтовкой.
Наконец пулеметчик прекратил огонь и высунулся из-за пулемета, наверно, с любопытством разглядывая противоположный берег. Алеся плавно спустила курок.  В прицел винтовки она увидела, как нелепо вскинул руку к груди совсем еще молодой пулеметчик, как он зашатался и боком упал в мутную темно-серую воду. Алеся почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, она отвернулась и уткнулась лицом в песок.
А на  ее плечо легла тяжелая рука.
-Молодец, Гроза,- как во сне услышала она голос лейтенанта. –Хороший выстрел.
Она посмотрела на него и слабо улыбнулась. Впервые она не чувствовала к Семко отвращения и неприязни.  Впервые его глаза смотрели не отчужденно, а внимательно. Надо же, они у него, оказывается, серые. Лейтенант поймал ее пристальный задумчивый взгляд и, явно смутившись, принялся рыться в карманах шинели.
-Ты письмо с оказией отсылала,- каким-то извиняющимся тоном проговорил он,- вот, ответ пришел. Он протянул ей тонкий продолговатый, весь в грязи и порохе, пакет. Она выхватила его и радостно развернула. Из пакета ей на колени выпало ее собственное, свернутое треугольником, письмо и листок в черной бумаге. Она перечитала его раза три. Она думала, это глупый розыгрыш. Но на листке было написано совершено ясно:
-«Адам Лещинский, рядовой 28 стрелковой дивизии 14 мехкорпуса, пропал без вести 23 июня 1941 года в районе города Барановичи. Дивизия целиком уничтожена. В списках убитых и раненых Адам Лещинский не значится.»
Алеся стояла в окопе, втянув голову в плечи, забыв про Семко и войну, и бешеными глазами смотрела на казенный листок черной бумаги. Она пошла на фронт, чтобы отыскать Адама. Адам пропал без вести. Как так можно? Почему? Она даже не замечала, что по ее грязным щекам текут слезы, мешаясь с дождем.  Она была еще почти девочкой. Она никогда не сталкивалась со смертью. Теперь смерть смотрела ей в лицо.
Из минутного оцепенения ее вывели оглушительные разрывы над головой. На плечи посыпалась земля.
-Мины, братцы! – послышался истошный вопль в окопах.- Они нас минами накрывают. Ложись!
Семко со всей силы налетел на Алесю, свалив ее с ног и придавив к земле. Над ними разорвалась мина. Осколки, горячие, режущие кожу и разрывающие тело осколки, дождем посыпались сверху. Солдаты кричали, корчась от боли, и умирали, когда осколок доходил до сердца.
Алеся зажмурилась, придавленная и закрытая телом лейтенанта. Секунду спустя она открыла глаза, и увидела над собой  огромные, расширенные серые глаза Юрия. На голову со склонов траншеи сыпалась тонкой струйкой земля, попадая за ворот гимнастерки.
-Ты в порядке? – спросил лейтенант.
-Да.
-Хорошо.- он хрипло вздохнул и слегка пошатнулся.  Голос его почему-то стал заплетаться и стихать.- А знаешь, Алеся,- он впервые назвал ее по имени тихим шепотом под грохот разрывов- Я ведь очень люблю цветы…. Ромашки и незабудки, как в том букете… к-который ты т-тогда принесла. Х-хорошая……Алеся….. – выдохнул Юрий и тяжело сполз ей на руки. На руках осталась кровь. Алеся увидела свое отражение в стеклянных глазах мрачного и неприятного лейтенанта, который всему обучил ее и теперь закрыл своим телом. Наверно, он любил ее. И Зорин тогда… А она ничего не замечала. Сбоку от нее в землю была вдавлена похоронка, где будничными казенными словами сообщалось об исчезновении Адама. А здесь, на войне, пропасть без вести – значит умереть. Снова все ее покинули. Алеся подняла к небу полные слез глаза и завыла.
9.
Адама привели в дальний конец лагеря, в блок номер одиннадцать. Двухэтажное кирпичное здание стояло в глубокой лощине. Территория Аушвица, неровно изгибаясь, уходила вниз, к началу топких малярийных болот. С топей прилетал тяжелый холодный, пронизывающий до костей, ветер. Ветер приносил запахи, спертые запахи болота. Там, в дальних бараках, уходивших под откос в низину, всегда пахло гнилью.  Гнилью и каким-то непонятным, тошнотворно-сладковатым запахом. Всего в нескольких метрах от одиннадцатого барака была яма. Отправляясь на работы, узники шли по самому краю рукотворного оврага, и могли видеть свой близкий конец. Из-под белых куч негашеной извести высовывались еще не изъеденные тела. Едкие пары извести разносил ветер, они попадали в легкие и человек за два-три дня задыхался и умирал в бесконечном кашле. Известь щипала покрасневшие воспаленные глаза, и из них постоянно шли слезы. Известь садилась на неделями не меняемое белье и сжигала его до кожи. У многих узников была чесотка. Ветер приносил малярию с болот. Но надсмотрщиков это не беспокоило.
Одиннадцатый барак был бараком проклятых. Так его называли остальные заключенные. Здесь помещались сломавшиеся, согласившееся сотрудничать с немцами. Здесь формировали отряды лагерной полиции. На втором этаже блока располагался штаб 3А- особого отдела лагерной администрации. Гауптман Гарц заведовал отделом контрразведки абвера по Аушвицу. В его задачу входило склонить на свою сторону как можно большее число военопленных. А дальше он мог либо сделать из них провокаторов – подсадных уток, втиравшихся в доверие к неблагонадежным заключенным с целью выявления планов побега, либо настоящих агентов разведки, шпионов – смертников, не признаваемых за людей ни абвером, ни советской разведкой. Предатели хорошо подходили на эту роль. Они были врагами для всех и шли на любые задания. Смертникам было нечего терять.
Адаму выдали новую одежду вместо осточертевшей полосатой робы.  Черное обмундирование с белой повязкой на левом рукаве. Теперь он стал лагерным полицаем.  Куклой и марионеткой.
Внутри блок номер одиннадцать был не похож на все остальные. Заключенных помещали в узкие каменные ниши, расположенные в метре друг от друга. Они могли бы переовариваться через стену. Три стены  таких одиночных камер были сплошные, бетонные. Четвертая, она же одновременно и дверь, представляла собой сплошную железную сетку, дребезжащую, острую и пружинящую от удара. Дверь открывалась резким движением вправо. Открывалась раз в день, когда заключенным приносили одну тарелку постного супа. К ней иногда добавляли чашку с мутной коричневой бурдой, именуемой кофе. Все остальное время решетка запиралась толстым тяжелым амбарным замком.
Их постоянно держали в напряжении. И в молчании. Говорить запрещалось. Каждые пять минут по низкому коридору между клеток проходил конвоир, и проводил металлическим прутом по сетке решетки, заставляя ее громко трястись и дребезжать. Узники скорчивались в дальних углах клеток, зажимали руками уши, чтобы не слышать отвратительный звук. Лязг металла по металлу сводил Адама с ума. Сначала он пытался заткнуть уши. Лязг проникал сквозь стены, мешал думать, раскалывал голову на части. Адам вскакивал и начинал большими шагами метаться по своей клетке.   В узком замкнутом пространстве едва можно было сделать пару шагов. Конвоир возвращался и начинал водить железной палкой по камере Адама. Каждые пять минут. Адам высчитывал эти пять минут. Их отмеряли капли, просачивавшиеся с потолка и равномерно падавшие вниз. Кап – кап. Кап-кап. Он пробовал считать капли, но отупевший мозг отказывался работать.
Лязг возвращался. Адам начинал слышать его и тогда, когда конвоира не было поблизости. Он понимал это. Самым страшным для него было понимания медленного погружения в тьму. В тьму сумасшествия. Он понимал, но ничего не мог сделать. Он не мог владеть собой. Когда он видел конвоира, кровь вскипала  в жилах. Он не говорил, он молчал. Конвоир, проходивший мимо, шарахался в сторону, когда Адам выскакивал из темноты клетки и повисал на отчаянно дребезжащей решетке. Решетка звенела, синяя голая лампочка в коридоре под потолком почти не рассеивала сумрак, и резко выделяла горящие глаза беснующегося Адама. Видя человека, он бесновался, как голодный пес на привязи. А конвоир останавливался перед его камерой и начинал смеяться. Смех, издевательский, острый, режущий на части смех, доводил Адама до белого каления. Смех заставлял человека скулить, выть и бросаться на решетку тесной камеры. А конвоир хохотал в голос, наблюдая за бесплодными попытками узника вырваться на свободу.
 Адам не знал, что поблизости есть другие люди. Он не слышал даже того, что творилось за соседней стенкой. Злоба, постоянно распаляемая и не находящая себе выхода, затапливала его мозг девятым валом и отключала сознание и волю. Он ничего не видел, кроме глаз конвоира, ничего не слышал, кроме его смеха. Он бился о сетку, молотил по ней простреленной больной рукой, он грыз ее зубами и ломал ногти, тщетно пытаясь погнуть хоть одно звено стальной сетки. И от осознания полной беспомощности становилось еще хуже.
В редкие моменты просветления обессиленный Адам падал на голый пол, тоскуя о перепрелой гнилой соломе прежнего барака, и отвлеченно прислушивался к бесконечному громкому стуку дождя в стекло окна в коридоре.  В окно ничего не было видно. Только голые облетевшие стволы лагерных чахлых берез. Здесь всегда была осень, всегда шел дождь, и стволы деревьев чернели и гнили от безнадежности. Так же, как и люди, деревья были узниками Аушвица, они тоже не могли отсюда выбраться и обречены были вечно стоять, качая под ветром тонкими ветвями, и ронять в июле мертвые желтые листья. Или не в июле? Или он в Аушвице уже вечность? Адам не знал. Прежняя жизнь казалось глупой шуткой неведомого кукловода. Он всегда был здесь, всегда лежал на холодном полу, пытаясь согреть его теплом продрогшего тела, и с холодной ненавистью смотрел на мелькающий за решеткой силуэт конвоира.  А потом вскакивал и снова и снова бросался на решетку, отлично понимая бессмысленность этого, но стремясь хоть как-то выплеснуть из себя звериную бешеную злость.
Изредка ему удавалось ненадолго заснуть. Ему тогда мерещилось, что в камере стоит Алеся и неподвижно смотрит на него. И смеется, все время смеется. А он хватает винтовку и стреляет в нее. Он убивает Алесю сотни раз, а она все стоит и смеется над ним. А он все стреляет и стреляет из незаряженной винтовки. Потом она подходит к нему вплотную и начинает душить, как кода-то Ганс. Адам вскрикивал и просыпался среди ночи, и долго вглядывался в сплошную темноту барака. Он пытался думать об Алесе, только мысль о ней держала его на плаву. Он постоянно разговаривал с ней. Он кричал ее имя, пытаясь перекрыть лязг палки конвоира и его хохот. Он цеплялся за Алесю, как утопающий за соломинку, он вспоминал каждый миг их недолгих и редких встреч, он представлял ее рядом с собой. Но с каждым днем Алеся куда-то отдалялась, превращалась в далекий призрачный несуществующий образ. Ему было страшно. Адам боялся забыть Алесю, ему казалось, что забыв ее, он умрет. Он снова и снова вызывал в памяти ее образ. Он тосковал о ней. Когда его приволакивали с бойни в камеру и швыряли на пол, он шептал слова любви к ней. Он никогда не говорил ей о любви. Теперь он жалел об этом, ужасно жалел. Он больше не вел дневника, не писал ей длинных мысленных писем. Он постоянно видел ее перед собой, к ней он рвался, повисая на решетке и грызя ее зубами. От недоедания зубы расшатались, и болели, но он все равно впивался ими в решетку.
Его мучила и грызла мысль о собственном предательстве. В прошлой жизни Адам привык приходить к финишу первым. Он не допускал и мысли, что  сломается. Теперь это чувство жгло его, как огнем. Он сломался. Сдался. Предал. Он, воспитанный на книжных идеалах справедливости и долга , потерял справедливость и долг в жизни. Он ополчился на мир, подставивший его.  Разве справедливо, что он попа в плен? Он, ушедший на фронт добровольно, на второй день войны, глупо попал в плен и ничего не мог сделать. Разве это честно? Разве честно то, что он никогда не выберется отсюда, не увидит Алесю,  а сдохнет в железной клетке, глядя угасающими глазами на красный круг заходящего солнца, прорвавшегося на миг сквозь дождь?  Он злился на себя самого, он знал, что винить ему в своем предательстве приходится только себя самого. Но разве честно умирать в девятнадцать лет?  Но он знал, что для него нет оправданий. Может быть, Адам был слишком категоричен и требователен,  но он презирал себя за трусость. Он сокрушил в себе свой идеал. Он знал, что не может больше пытаться походить на толстовского князя Андрея. Он боялся. Он сам предал свой идеал и опозорил его. Он недостоин князя.  Он недостоин Алеси. Он не достоин жить.
Адам, мечтая походить на такую сильную и гордую личность, как князь Болконский, не рассчитал свои силы. Его идеал оказался слишком далек от реальной жизни. Адам винил во всем себя, забывая об обстоятельствах. Вернее, он не брал их в расчет. Он считал себя сверхчеловеком, способным справиться с любыми трудностями и очиститься через испытания, но забыл, что судьба, рок может переломать человека и согнуть в бараний рог его гордыню. Адам не был супергероем, но и не мог резко отойти от давнего детского идеала и наивной веры в человеческие ценности. Плен выколачивал из него эти ценности каждый день. Жизнь в клетке научила Адама злобе. Взглянув на мир трезвыми глазами, он обнаружил в нем только кровь и боль. И тысячи врагов, следящих за каждым его шагом. У него никогда не было друзей, теперь он видел вокруг только врагов. Злость, копившаяся в нем, требовала выхода. Адам научился жить по законам злобы. Он научился ждать. Ждать удобного момента, когда можно будет броситься на врага и растерзать его. В нем родилось хладнокровие, жуткое хладнокровие отчаяния, когда нечего терять, когда на враге срываешь злобу и убиваешь долго, не торопясь. Он научился ненавидеть себя и весь мир. Он был обучен подчиняться хозяину, тому, кто кормил его и одевал на цепь. Он научился молчать и скрывать свои чувства. Любовь к Алесе была заточена в самый глухой угол его души.  Он любил ее, любил по-прежнему, но на первый план выступила злоба. Лежа на полу камеры, он поклялся уничтожить всех своих врагов. Молча, без единого звука. Но он никогда не причинил бы вреда Алесе. Он готов был драться насмерть с целым миром, но она была священна.
В Адаме почти не осталось ничего человеческого. Немцы старательно шлифовали его, доводя до безумия. Им нужен был солдат – смертник, готовый выполнить любой приказ, манкурт- убийца, преданный только хозяину. Именно это Адам читал в глазах конвоира. Его натравливали на себя самого, заставляя выть от злобы и глухой тоски. Однажды мимо его камеры вели овчарку. Она ощетинила загривок и зарычала на него. А он молча смотрел на нее тяжелым холодным немигающим взглядом.   Овчарка почуяла в нем угрозу, увидела в человеке своего вечного врага, испокон веков убивавшего представителей ее рода. Она почуяла в Адаме волка. Собака поджала хвост и отступила. А он завыл ей вслед, как настоящий волк.
У него была только одна возможность сорвать злобу. Каждый день его выгоняли из камеры и отправляли на тренировки. Там немецкие солдаты отрабатывали на нем приемы боя. Он был их куклой, живым чучелом. Избитого и окровавленного, его притаскивали в камеру, а утром все повторялось. И так – бесконечно. Он озверел окончательно. Он бросался на солдата, молча, как дикий зверь, и не отпускал. Он давил и душил податливое тело, давая выход необузданной злобе. Это была его тактика. Он не умел быстро бегать за жертвой, он стерег ее из засады и нападал со спины. Всегда молча, без единого звука.  Солдаты стали шарахаться от него. Ужас в их глазах распалял еще больше. Он дрался с пленными и всегда побеждал. Голодный, в постоянном нервном и физическом напряжении, доведенном до крайности, он стал отличным бойцом. Однажды на него бросилась сорвавшаяся с цепи овчарка. Он сам побежал ей навстречу, молча повалил и задушил голыми руками. Все окружающие его люди и животные были зверьми, но он был сверхзверем.
Он сам попросил винтовку. Это было его оружие. Стрельба из засады. Он научился стрелять, почти не целясь, и пробивать мишень в сердце. Его, как и многих других, тренировали на пленных. Он стрелял быстро, четко, бесшумно, растворяясь в зарослях, как лесной волк, и появляясь снова совсем в другом месте. Он спокойно стрелял по пленным, глядя в прицел винтовки, как они падают под пулями. Он жил по одному закону: стреляй ты или застрелят тебя. Закон первобытных джунглей был как нельзя кстати среди немцев. Когда Адама били, он всегда поднимался и мстил. Немцы не могли его убить. Он сделался хитер и изворотлив, и исчезал за миг до выстрела. Немцы взрастили себе хорошую игрушку, жалко было ее убивать. Пока.
Адам не выбирал себе дорогу. Ему ее определили. Агент абвера, шпион – смертник, враг своих и чужих. Идеальная машина для убийства. Волк, выросший на цепи и безоговорочно преданный хозяевам.    Снайпер, стреляющий без промаха. Адам научился не замечать боли многочисленных ран и ссадин. Он пренебрежительно относился к холоду и ледяному полу камеры. Он был безразличен ко всему.  Холодно глядя на хозяев, он молчал,  скрывая ледяную ненависть в глубине глаз. Он ненавидел своих хозяев. Ненависть не была безрассудной, она была холодной и четкой, почти не ощущаемой, частью его самого. Ненависть заменила в нем страх. Он с радостью бы отомстил своим врагам и ушел, вот только идти ему было некуда. Красноармейцам, попавшим в плен, обратной дорои не было.
Огонь, бушевавший внутри него, покрылся сверху толстым темно-синим льдом. А в безднах этой сломанной  души вместо крови текла лава. Он презирал себя и ненавидел мир. Алеся была похоронена в его сердце подо льдом. Жизнь круто обошлась с Адамом, теперь его обучение было закончено. Он стал агентом абвера и лагерным полицаем, угрюмым злобным зверем- врагом своих собратьев и себя самого.
10.
Три недели назад, 16 июля 1941 года в 54 километрах от Витебска, в 48 километрах от Орши шел бой у станции Богушевская. Остатки 229 стрелковой дивизии  прорывались из окружения. Бой шел уже много часов. Из дивизии уцелела треть роты. Люди укрылись в бывшем доме сторожа станции. Из выбитых окон торчали стволы винтовок, непрерывно содрогавшиеся от выстрелов. На двадцать человек остался один пулемет. Пулеметчик Васин, увешанный обоймами, как веригами, в редкие минуты  затишья поливал горячий ствол оружия остатками воды. Старшина Серегин, по своим тридцати годам плохо подходящий на роль старшины, лежал рядом с Васиным и прикрывал того из винтовки. Рядом с ними, в соседней комнате   отстреливался начальник штаба дивизии Гиль. От напряжения он закусил губу и не замечал, как по подбородку течет тоненькая струйка крови.
Гиль быстро передернул затвор винтовки и выстрелил в немецкого солдата, показавшегося из-за горящего поезда. Винтовка дала осечку. Он нервно осмотрел магазин, обжег пальцы об горячий ствол. Так и есть, патроны кончились. Взгляд Гиля метнулся к обойме. Пуста!
-Васин,- крикнул он, пытаясь перекрыть голосом треск пулеметных очередей немцев. У них патронов явно предостаточно.- Сколько еще протянет пулемет?
-Секунд тридцать, товарищ начальник штаба,- невозмутимо отозвался Васин.
«Какой я, к черту, начальник штаба, без штаба?»- устало подумал Гиль,- «И дивизию не сберегли, полегли все на этой железной дороге, незачем.» Рядом раздался  взрыв. Граната! Гиль по привычке бросился на пол, закрывая руками голову. Пролежал пару секунд, осторожно вздохнул. Вроде, пока ее жив. Гиль поднял голову. Полдома снесло начисто, слева тлели черные развалины. Черт, бедный Васин. Гиль увидел пулемет, для которого и предназначалась граната.  Оплавленный, свернутый набок, ствол смотрел на него черным дулом. Сзади послышался треск. Гиль обернулся. Прямо по обломкам, пригибаясь под пулями, к нему бежал командир разведки, капитан Лещинский.
-Все, конец, Владимир, - выдохнул он.- Немцы во все щели лезут.- капитан говорил с легким акцентом, неотрывно глядя на Гиля.- Уходить надо, тезка.
-Вот ты и уходи, Вольдемар,- ответил Гиль. – Сколько еще осталось людей?
-Человек пять, не больше.
-Уходите огородами. Проберетесь в Богушевск, в полукилометре отсюда. Там в Оршу, если ее еще не заняли.
-А ты? Вместо ответа Гиль указал на единственную оставшуюся у него гранату.
-Это сумасшествие, Владимир. Мы тебя не бросим. – Лещинский вскинул голову.
-Это приказ,- спокойно ответил Гиль.- Уходите.
Лещинский секунду стоял, не шевелясь, потом медленно поднес руку к голове, по привычке отдавая честь, развернулся и побежал прочь. Гиль услышал его голос и стрельбу. Немного погодя, все стихло. Воцарилась странная тишина. Видно, немцы решили, что в доме никого не осталось и прекратили стрелять. Гиль ждал, держа палец на кольце гранаты. В дверном проеме появился высокий немец. Он удивленно уставился на еще живого русского. За ним маячили другие. Прежде чем они успели передернуть затворы «шмайссеров», Гиль выдернул кольцо, швырнул гранату им под ноги, и бросился на пол, зажмурившись. Взрыва он не слышал.
…Лагерь в Сувалках, на северо-востоке Польши представлял собой  голое поле, обнесенное колючей проволокой, на котором без крыши над головой теснились тысячи пленных. Гиль смутно помнил, как его, раненого в голову, вытаскивали из горящего дома, как свалили на телегу вместе с десятком таких же полуобморочных пленных. Те, кто мог идти, тащили раненых на себе. Потом их приволокли в этот лагерь и бросили на выгоревшую под солнцем траву.
Он видел, как расстреливали евреев и комиссаров. На мгновение в сердце закрался страх, что его тоже расстреляют, ведь он советский подполковник. Но все сразу затопила боль.
Он понятия не имел, сколько времени пробыл здесь. Каждый день приходили немцы и уносили трупы. Их сжигали сразу за лагерем. Лагерь номер 68 в Сувалках считался офицерским, назывался офлагом, но с людьми обходились, как с собаками, без различия званий. Кормили плохо, иногда по три – четыре дня не давая воды. И все время толковали о доблестной армии рейха, которая принесет мир и новый порядок на советскую землю.
Гиль сам не знал, когда точно у него мелькнула мысль о сотрудничестве с немцами. В конце концов, лагерная полиция смотрелась весьма неплохо на фоне гниющих заживо истощенных пленных. На той стороне у него осталась семья, жена и двое детей, Вадим и Галя. Он клял себя, что не взял на фронт ни одной их фотографии. Гиль хотел увидеть семью снова. Он хорошо понимал, что в лагере, с ранением, ему удастся протянуть, может, с месяц. И то при очень большом везении. А договор с врагом давал маленькую, ускользающую, безумную, но все-таки надежду на встречу с семьей.  Что стоит немцам навести справки о его родных? Эта мысль превратилась у Гиля в навязчивую идею.
Владимир Гиль не знал,  что в абвере, еще с конца 1930-х, существует разведывательно-диверсионная организация «Цепеллин», созданная для работы в советском тылу. В лагере этим занималось так называемое управление 3А.  Сувалкам выпала своеобразная честь – тут работал один из руководителей «Цепеллина», штандартенфюрер Гофман. Холеный, выбритый до синевы, эсэсовец вызвал Гиля на допрос в конце июля.
-Вы знаете, кто я? – спросил он вместо приветствия.
-Нет,- ответил Гиль.
-Меня зовут Вальтер. Давайте перейдем на более теплый, доверительный тон разговора, нам ведь еще работать вместе, подполковник Гиль.
-С чего вы взяли, что я соглашусь с вами работать? – мрачно спросил Гиль, глядя в холодные рыбьи глаза Гофмана.
-А что вам остается, Владимир? – Вальтер перешел на русский язык. Говорил он по-русски неплохо, но с заметным немецким акцентом.- Вы советский военнопленный, так?- Гиль кивнул.
-Но вы не из пролетариата, Гиль. Вы потомок знатного рода, владеете в совершенстве тремя языками. Ваш отец был немецким бароном, а мать родственницей польского короля. В вас нет ни капли русской крови, подполковник. Видите, как хорошо мы знаем вашу биографию?
-Штандартенфюрер, - проговорил Гиль,- вы ведь не думаете, что если в моем роду были немцы, то я с радостью побегу служить вашему рейху?
-Нет,- лисьим тоном ответил эсэсовец,- у вас есть чувство юмора, Владимир Владимирович. Но и мы не такие дураки.- Он достал из кармана мятую фотографию.- Посмотрите сюда.
Вся кровь бросилась Гилю в голову. На фотографии был запечатлен он сам вместе с женой и детьми. Что это значит?
-Как я полагаю, это ваша семья,- скорее утверждающе, чем уточняющее проговорил Гофман. Голос его внезапно затвердел и стал жестким. – А теперь послушайте меня, Гиль. Мне известно, где прячется сейчас ваша семья. А агентов в тылу врага у меня предостаточно. Могут  убить всех сразу, а могут по одному.  Как вам больше понравится: устроить вашему семейству маленькую автокатастрофу или замучить в застенках гестапо?
-Вы не посмеете! – голос Гиля сорвался на хрип.
-Почему не посмеем? Еще как посмеем. Но вы нужны нам, подполковник. Вы кадровый офицер, обучены военной науке, вы можете очень сильно пригодиться нам в качестве орудия пропаганды. Например, в качестве командира подразделения русских пленных, сражающихся на нашей стороне. Видите, как я вам доверяю, даже рассказываю о своих планах? В конце концов,  мысль о сотрудничестве не раз приходила вам в голову.
Гиль обреченно вздохнул. Проклятье, они читают его мысли! Грубо работают, грубо. Но эффективно.
-Хорошо. Я согласен сотрудничать с армией рейха при условии сохранения жизни моей семьи.- Гилю казалось, что произнося эти слова, он заколачивает гвозди в крышку собственного гроба. Но свой выбор он сделал. Гофман удовлетворенно откинулся на спинку стула.
-Вашу семью никто не тронет, не волнуйтесь.
…Уже в декабре 1941, Гиль был назначен на должность коменданта лагеря Сувалки с русской стороны. Тогда же немцы начали всерьез задумываться о формировании боеспособного подразделения русских военнопленных. В лагерях скопилось слишком много расходного материала…






Часть третья. 1943 год.
1.
Июнь 1943 года  выдался холодным и дождливым. Уже третью неделю солнце не желало выходить из-за низких свинцовых туч и освещать бескрайние, поросшие травой и бурьяном степи. Растения гнили и желтели под моросящим занудным дождем. Процветали только лопухи и чертополохи, покрывавшие обгорелую землю тонким  розово-фиолетовым ковром колючих цветков. Степь, некогда цветущая и веселая степь, была пуста и безжизненна. Редкие птицы проносились в сером небе быстрыми черными молниями, спеша поскорее покинуть эти места. Только большие тощие голодные черные коршуны кружились над желтым ковылем, изредка перекликаясь друг с другом протяжными пронзительными криками. Криками, похожими на вопли. Вопли мертвой, истерзанной, обгоревшей земли, которую ныне отваживался топтать пушистыми лапами только  измученный голодом волк, перебегая от одной лесополосы к другой.  Большие бесшумные лапы зверя проваливались не в грязную размягченную дождем землю. Нет, они проваливались в пепел, окрашиваясь в густой грязный черный цвет. На километры вокруг степь была засыпана пеплом на полтора метра вглубь. Только чахлый ковыль и лопухи способны расти на пепелище. Других цветов здесь нет. И весной, и ранним летом степь не окрашивается в пестрое разноцветье, потому что нет луговых цветов. Ни лютиков, ни незабудок, ни ромашек – ничего. И трава на пепелище не имеет силы, чтобы зеленеть, она всегда жесткая и пожухлая, потому что слишком тяжело ей продираться корнями сквозь черный пепел в поисках воды.  Воды, которой здесь больше нет.
Когда-то, в прошлой жизни, тут расстилались поля. Тут рос и колосился заботливо взращенный тысячью огрубевших от труда мозолистых рук овес. Ветер шелестел в наливавшихся соками колосьях и взметал с земли сладкую зерновую пыль. А потом, после жатвы, на опустевшие осенние поля слетались птицы, чтобы полакомиться упавшим с машин зерном, приходили грызуны с соседних лесополос. Здесь паслись перед зимой  табуны коней, лениво отмахиваясь длинными хвостами от последних мух, и жалобно блеяли овечьи стада. И волки из соседних лесов сходили с поросших холмов на равнину, чтобы отбить от стада слабую или больную овцу и растерзать ее. Волки растворялись в ночном сумраке и кости овцы выбеливали дочиста жадные вороны, которых, в свою очередь отгонял крикливый коршун и впивался в сочную еще падаль. Жизнь бурлила и пенилась широкой рекой на степных просторах. Пока не пришли сюда чужие незнакомые люди, люди, принесшие с собой огонь, спаливший ржаные и овсяные поля. Люди, тяжелыми гусеницами танков проехавшиеся по плодородной земле, сминая и ломая траву кирзовыми сапогами. Звери, оставившие сожженные хутора и целые деревни. На эту землю пришла война, и осталась здесь.
Война никуда не исчезла. Здесь, в минских степях, давно уже не тлели пожары, и не горела разрывами снарядов линия фронта, откатываясь с каждой минутой дальше на восток. Здесь было тихо. Только в вечерних полях, тускло освещенных пробившимся сквозь тучи красным солнцем, стояли накрытые чехлами танки, самоходки и гаубицы. А вокруг день и ночь сновали люди. Только в немногих еще оставшихся деревнях на доме старосты развевался широким полотнищем чужой флаг со свастикой. И жители деревень спешили побыстрее пробежать по улицам, прошмыгнуть мимо мрачных неразговорчивых часовых, быстрее вбежать в свой дом, убедиться, что еще не было обыска и значит, ты пока не подозреваешься ни в чем, запереться на все засовы и ждать, ждать… Ждать и надеяться, что к тебе не вломятся среди ночи и не утащат в отделение гестапо, мимо которого и днем-то страшно ходить. Ждать, что война окончится и можно будет вздохнуть свободно. Ждать и надеяться, что, может быть удастся пересидеть лихолетье в свое маленьком погребце, и пронесутся все волны и бури над головой и лишь слегка заденут тебя жестким черным крылом. Надеяться, что тебе удастся выжить. И благодарить Бога, дьявола или Карла Маркса, неважно кого, только благодарить за неведомое прежде счастье: за еще один  относительно спокойно прожитый день. Перед лицом каждодневной угрозы атеистов нет. Каждый молится кому-то, порой даже этого не замечая.  Молятся даже пуле, свистнувшей у виска и застрявшей в фанере машины, молятся мине, которая почему-то не сработала сегодня, и молят, чтобы не сработала завтра. Еще денечек, еще часик пожить бы на этой земле. Пусть под немцем, пусть в оккупации, пусть под дулом автомата, только бы жить! Пусть на выжженной степи не растут деревья и не поют птицы, все равно там, где-то в глубине еще теплится жизнь. Потому что никакая, даже самая страшная война, не уничтожит жизнь полностью. Не должно так случиться. Правда ведь?
Тощая, грязная, гнедая лошадь терпеливо тащила по разбитой мокрой дороге отчаянно скрипевшую телегу. Телега проваливалась в каждую яму, усталая лошадь спотыкалась на каждом шагу, и нервно поводила впалыми боками, ожидая свиста сыромятного кнута над головой и обжигающего удара. Но возница, старый, жилистый человек с полностью седыми волосами, без шапки и в дырявом ватнике, только натягивал вожжи. Незачем было добивать клячу кнутом. Все равно быстрее ползти по размокшей проселочной дороге было невозможно. Возница ехал напрямик через степь, не утруждая себя необходимостью огибать ухабы и рытвины. В полукилометре виднелась небольшая деревня, наверно, в десять – двенадцать домов. Их черные, мокрые, сохнущие на красноватом солнце срубы вырастали из жесткой колючей травы. Еще дальше виднелся густой темный лес. Солнце, уходившее за горизонт справа от телеги, уже его не освещало. 
Сбоку от возницы, свесив с телеги ноги в черных, облепленных грязью кирзовых сапогах, сидела девушка. Солнце приятно грело ее, скользя лучами  по выцветшей гимнастерке, перехваченной в талии жестким кожаным ремнем. Юбку девушка натянула на самые колени. Одной рукой она опиралась на трясущееся дно телеги, чуть не падая, но как-то удерживаясь на каждом ухабе, другой крепко стискивала ствол самозарядной винтовки Токарева, лежавшей у нее на коленях. Из-под аккуратной пилотки девушки выбивались непослушные  каштановые волосы. Солнце освещало их, окрашивая в цвет благородной меди. Впрочем, девушка не интересовалась солнцем. Она упорно смотрела вниз, на тянущуюся под телегой дорогу. Изредка она поднимала голову и привычно щурила  темно-зеленые глаза.
Они ехали в полном молчании, только возница  иногда понукал свою клячу. Ему можно было дать лет шестьдесят, типичный крестьянин, возвращающийся из района. Девушке было лет двадцать, вероятно даже меньше. Но, взглянув в ее глаза, можно было добавить и еще с десяток. Глубокие глаза. Отрешенные, будто припорошенные пеплом. Таким же, как выжженная степь вокруг них.
-Накинь ватник,- вдруг отрывисто приказал возница. Деревня выросла перед ними. На указательном столбе угольная надпись «Слобода» на немецком,  и, чуть ниже,- на русском немецкими буквами.   Девушка машинально отметила в памяти то, что их не встречает ни один звук. В деревнях всегда лают собаки, чуя чужака. А тут ничего. И ни в одном доме не заскрипели ставни плотно затворенных, а кое-где и забитых окон.
-Где они?- тихо спросила девушка.
-Боятся.- ответил старик, сплюнув на землю махорочной жвачкой.- Скоро комендантский час. Сейчас пост будет. Спрячься. Девушка бросила беглый взгляд на дно телеги, где в беспорядке были свалены какие-то вещи вперемешку с охапками сена. Она нырнула под сено и затихла, прижав к груди заряженную винтовку.
-Стой. – она вздрогнула, услышав прямо над собой немецкую речь. Телега остановилась. – Пропуск.
-Из соседнего села я, господин офицер,- угодливым тоном заканючил старик,- вот припозднился, возвращаюсь.
Она посмотрела сквозь душистое мокрое сено. Немец был один, похоже часовой. Псиной не пахло, значит собак рядом нет. Немец заметно нервничает, значит он без подмоги. Все это она отметила привычно, не заботясь об этом. Возница, похоже, тоже понял страх немца, совсем молодого парня.
-Господин офицер,- хотя солдат на такое обращение явно не тянул, приходилось заговаривать зубы,- господин офицер, не угодно ли вам.. Возница, не сводя глаз с автомата часового, отвел руку назад и принялся шарить в телеге. Девушка напряглась. Солдат тоже, ствол автомата непроизвольно задрожал. Возница с шорохом извлек из-под вороха тряпья внушительную бутыль, полную мутной беловатой жидкости. Лицо немца просияло.
-О, русский шнапс. Он почти протянул руку к бутыли.
-Пропустите, господин офицер, -залебезил старик,- до комендантского часа осталось так мало.  Я не успею до дома. А пропуск я забыл, что уж поделать.
Немец его уже не слушал, устремив все мысли и помыслы на бутыль отличного самогона.
-Хорошо,- бросил он наконец,- Давай шнапс. Возница повиновался.- Проезжай. Старик ударил лошадь кнутом, и та тяжело тронулась с места.  Солдат остался на посту, потягивая прямо из бутылки. Неожиданно он развернулся в сторону телеги и прошил ее дробной автоматной очередью поверх головы возницы. Тот согнулся на своем месте  и задрожал. С ближайшего мокрого плетня с хриплым карканьем сорвалась пара ворон. Немец засмеялся и продолжил пить.
Телега медленно выползла на сельскую площадь. Девушка, все еще схоронившись под сеном, поежилась. В нос ей ударил противный сладковатый и очень сильный запах. Она чуть приподнялась над телегой и тихо ахнула. Возница, закрываясь рукой, отчаянно погонял лошадь, стремясь побыстрее убраться отсюда. Только теперь девушка поняла, почему во всей деревне они не встретили ни души, и ни звука, и почему немец был только один. Это никакой не часовой, это просто мародер,  мечтающий  поживиться здесь. Они нашли жителей деревни.
Посреди площади стояло дерево. Кажется, это был тополь. Обгорелый, с голыми корявыми сучьями. Только самого тополя практически не было видно под множеством тел, унизывавших его ветви. Тела были свалены у корней дерева, трупы людей, вперемешку с собаками, были повешены на ветках. Видно было, что все тела изрешечены пулями. Матери так и не оставили детей, а любовники, взявшись за руки, бросились в ледяные объятия смерти.  Это было чудовищное дерево мертвых,  это был апофеоз войны. Самым страшным была вершина дерева – там укрепили длинный  штык, на который было насажено тело маленького ребенка.
Девушка сдавленно вскрикнула и прижала ладони ко рту, пытаясь подавить приступ тошноты. Она не могла на это смотреть, по ее щекам градом текли слезы. Да и кто бы смог взглянуть без содрогания на все зло, совершенное фашистскими карателями, если даже их главные преступники бледнели от страха при виде фотографий убийств на Нюрнбергском процессе! Но до этого процесса еще далеко, еще только 19 июня 1943 и каратели свободно разгуливают по обильно политой кровью советской земле. И надо выжить, надо сдержать себя и дотянуть до конца. Дотянуть до Победы, до которой еще так долго!
Девушка не знала ничего этого, она расширенными от ужаса глазами смотрела туда, за поворот, туда, где осталось жуткое дерево повешенных и расстрелянных, и ей казалось, что из всех домов мертвой деревни Слобода на нее смотрят взывающие о мести призраки. Да, только о мести и можно было думать, видя такое. Девушка сбросила с себя сено и села в телеге, на прежнее место.
-Убивать их всех надо, вырезать до последнего за такое,- плачущим голосом сказала она.
-Каратели, будь они прокляты,- прошипел в ответ старик-возница. – Поспешим.
Лошадь выбивалась из сил, делая последний отчаянный рывок к лесу. Вот уже он, темнеющий  громадами сосен и елей, свесивших на дорогу мокрые колючие лапы. Тронешь – на голову свалится ушат ледяной дождевой воды. Сплошной лес, один из немногих еще оставшихся, без дорог и тропинок. Возница ехал напрямик через бурелом, очевидно прекрасно зная дорогу.  Лошадь, почуяв близкий отдых, повела длинными ушами и заржала. Откуда-то спереди отозвались другие кони. Телега, скрипя колесами по рыжей хвое, выехала на большую, но полностью скрытую от чужих глаз, поляну. На поляне темнели землянки, кажется три или четыре. Над костром вился еле заметный дымок, на палке висел горячий чайник. У костра сидел невысокий, коренастый, молодой еще человек в поношенной военной форме. Он внимательно смотрел на новоприбывших.
-Привез, дед?- весело спросил он,- А я тут извелся весь. Думал, не доберетесь. Рискуешь ты, дед, подмогу взял бы.
-Ладно тебе, командир,- отмахнулся возница,- сам знаешь, чем больше народу, тем заметнее. А там каратели сегодня хорошо потрудились. Слобода вырезана полностью.
Командир у костра посерьезнел, улыбку  смело с его лица. Он перевел взгляд на девушку. Та сделала шаг вперед.
-   Лейтенант Гроза, 125 разведывательная рота 2-армии, снайпер, - четко отрекомендовалась она – Прибыла в вашу бригаду для дальнейшего прохождения службы. Командир кивнул.
-Иван Титков, бригада «Железняк»,- он повернулся к стоявшему позади него военному.- Вольдемар, это к вам пополнение. Разместите товарища  лейтенанта в своей землянке. Прошу извинить,- тут он покосился на девушку,- но больше негде.
-Все в порядке, командир,- она легко переняла манеру партизан.- Разрешите идти?
-Идите,- махнул рукой Титков. Девушка четко, по-военному, отдала честь, развернулась на каблуках и пошла прочь.
Вольдемар, высокий человек лет сорока, с погонами капитана на продранной гимнастерке, привел ее в маленькую, тесную, но относительно сухую землянку. Девушка случайно встретилась с ним взглядом и внутренне содрогнулась. Она никогда еще не видела таких безнадежных глаз. Капитан что-то говорил отрывистым голосом, кажется объясняя расположение землянок, но она слушала плохо. Она воевала третий год, но ни в ком не видела такой обреченной тоски. Что же такое война сотворила с суровым капитаном?
-  Лейтенант Гроза, отныне вы в моей роте,- проговорил он,- Уже завтра ваше первое боевое задание. Разведчики никак не могут взять «языка». У нас мало информации о враге, а взять ее нам не дают.
-Какая же еще нужна информация, товарищ капитан? – пылко выкрикнула девушка,- Сегодня каратели уничтожили целую деревню. Их надо стереть в порошок! Она сама испугалась своего выпада. Что если этот капитан сейчас засмеется или того хуже выставит ее вон?
-Полностью с вами согласен, - без тени улыбки ответил он.- Но, прежде чем уничтожить, врага надо изучить, Гроза. Есть сведения, что против нас воюют наши же.
-В смысле? Ее глаза широко распахнулись.
-Сюда была направлена бригада СС «Дружина». Она сформирована из русских военнопленных. Но повторяю, это слухи. Нужен «язык» для уточнения информации. А каждого «языка», который нам попадается, снимает немецкий снайпер. Хороший снайпер, очень хороший, приходится признать. Ни разу не промахнулся, и не задел  моих разведчиков. Бьет только по своим, лишая нас информации. Вот вас и прислали к нам, чтобы вы его обезвредили. Это ваша задача, Гроза.
-Так точно! – девушка отдала честь.
-Моя фамилия Лещинский. Будете держать меня в курсе всех событий и всех своих тренировок. Капитан вышел. Алеся осталась стоять, упираясь головой в низкий потолок. Она неподвижными расширенным глазами смотрела на то место, где только что стоял капитан.  Лещинский? Она долго и безуспешно пыталась тогда разыскать того, кто носил эту фамилию. И также долго и безуспешно пыталась потом его забыть. Неужели этот капитан что-то знает? Неужели…?
2.
Капитан Вольдемар Лещинский был прав. Против них действительно воевало подразделение русских военнопленных.  Оно было создано весной 1942 года под эгидой так называемого «Боевого союза русских националистов».  Весной 1942 года под эгидой СД была образована организация «Цеппелин», занимавшаяся подбором добровольцев из лагерей военнопленных для агентурной работы в советском тылу.  Она обновила уже существовавшую одноименную организацию.
В марте 1942 года в лагере для военнопленных в городе Сувалки под контролем администрации лагеря была создана антисоветская Национальная партия русского народа, которую возглавил бывший начальник штаба 229-й стрелковой дивизии подполковник В. В. Гиль. В апреле 1942 года организация сменила название на Боевой союз русских националистов.
Владимиру Гилю поручили отобрать русских военнопленных для создания националистического отряда. В марте 1942 года эту группу отправили сначала в спецлагерь под Бреслау, а позже — в поездку по Германии с посещением Берлина. На концерте, посвящённом дню рождения Гитлера, Вальтер Шелленберг лично рекомендовал Гиля фюреру, сообщив, что тот может быть полезен Германии. После этого Гитлер поручил Гилю особое задание — организовать из русских военнопленных «Боевой союз русских националистов» для борьбы с большевизмом. Гиль хорошо помнил тот день. Сразу после концерта 20 апреля, в фойе мюнхенского театра, его ждал невысокий человек в черном штатском костюме. Гиль сразу понял, кто перед ним. Он достаточно насмотрелся в лагере на висящие повсюду портреты Гитлера. Фюрер говорил с ним ровно пятнадцать минут. Позже Гиль скажет, что это были самые страшные минуты в его жизни.
Руководство союзом также доверили Гилю, он написал и идейную программу.    Гиль рассчитывал привлечь военнопленных, недовольных политикой Сталина. Тогда же он поменял фамилию и взял псевдоним Родионов — по имени своего тестя. В «Боевой союз» сразу записались 25 бывших советских командиров. При вступлении в союз новые члены давали клятву беспрекословно выполнять все поручения руководителя союза. 
Гиль навел справки по лагерям и отобрал костяк своей будущей армии. Сильных, обученных, дисциплинированных пленных. В большинстве своем это были полицаи и добровольные агенты абвера. Он ценил в людях дисциплину и исполнительность. На лагерных полицаев можно было положиться. Их не считал за людей абвер, и их расстреливала на месте советская разведка. Для них, как и для многих других, вступление в бригаду Гиля было единственной возможностью уйти из лагеря. Как, впрочем, и для него самого.
К маю 1942 года был сформирован первый отряд из сотни человек. Им выдали новое чешское обмундирование с отличительными знаками СС, но погоны были собственного образца, а на рукаве — свастика и черная лента с надписью «За Русь». К июню численность достигла пятисот человек, и отряд стал называться «Первый русский национальный отряд СС» или «Дружина № 1». Одновременно с организацией группы Родионова (первой «Дружины») была организована вторая «Дружина», во главе которой стал майор Блажевич, позже разжалованный до лейтенанта. В марте 1943 две «Дружины» объединили. Был создан 1-й Русский национальный полк СС, численностью 1200 человек. В мае 1943 года    на основе полка была создана 1-я Русская национальная бригада СС. При штабе бригады действовал немецкий штаб связи в составе 12 человек во главе с гауптштурмфюрером СС Рознером и представителем СД оберштурмбаннфюрер СС Аппелем.  Именно это подразделение, численностью уже около трех тысяч человек, летом 1943 года действовало на севере Минской области.  Русские стали разменной пешкой немцев, пушечным мясом, которое было брошено в самое пекло. Немцы, разозленные партизанскими операциями, решили подавить сопротивление в зародыше. Не желая марать руки, они послали воевать с партизанами русских. Эта игра носила характер масштабной, тщательно спланированной операции. Она называлась «Котбус».
Перед решительным  наступлением требовалось провести зачистку мирного населения, чтобы никто ничего не сообщил партизанам. Гауптштурмфюрер СС Рознер допоздна просиживал над картой северной Белоруссии, вычерчивая какие-то направления и ставя точки на некоторых пунктах. В штабе бригады, разместившейся пока что в глухих лесах, в ожидании своего часа, всю ночь горел свет. В четыре утра Рознер вызвал к себе комбрига Гиля. Таким правом – будить комбрига среди ночи, ничего не объясняя, обладал только этот холеный немец, в очках с дорогой титановой оправой.
-Идалино, Слобода, Тристень, Тхарница, Шуневка…- это деревни, в которых наиболее благоприятны показательные акции. – растягивая слова, говорил эсэсовец, расставляя на большой масштабной карте маленькие черные флажки. Они расположены поблизости от лесов, а значит в них наведываются партизаны. Пошли людей во все деревни сразу и нанеси одновременный удар.
-И как я найду партизан в мирной толпе?- тихо спросил Гиль, едва сдерживая ярость. Он слишком хорошо понимал, что его используют как пешку, как ходячее орудие убийства. Пешка, деморализующая русских партизан, ведь им, по сути, придется сражаться со своими. Но сделать Гиль в сложившейся ситуации не мог абсолютно ничего. Это его и бесило.
-А зачем их искать? – вопросом на вопрос ответил Рознер. – Убейте всех. Это значит, что партизан вы уничтожите в любом случае.
-Но..
-Никаких «но», комбриг Гиль! Вы забыли, на каких птичьих правах существует ваша бригада? И на сколь зыбкой почве вы сами? Один факт прямого неповиновения – и бригада будет уничтожена, а вы отправитесь на тот свет первым. А неподчинения в ваших рядах много, ой много. Вы забыли лейтенанта Нефедова, который в мае увел свою разведгруппу к партизанам? А вы его даже не преследовали, Гиль. Мы вами недовольны. Вам придется серьезно реабилитировать себя в наших глазах. Вы меня поняли?
Гиль вскипел. Ну сколько еще этот прыщавый немец будет тыкать его носом в грязь? Как будто он не знает, что об них вытирают ноги. Они хуже штрафбата, они бригада смертников, которых бросают в огонь, чтобы заткнуть прорехи на фронте.  А прорех этих все больше и больше. Молодец, Красная Армия, долбит немца где только может. Гиль вздохнул.
-Так точно, господин гауптштурмфюрер. Разрешите идти?
-Идите.
Машина смерти завертелась. Гиль, вылетев за порог ненавистной землянки немцев, оглядел своих людей. В лесу им приходилось спать вповалку, друг на друге, практически на земле. Это называлось маскировка. Как будто партизаны еще не знают, что в одном из самых непролазных лесов четвертый день стоит вооруженная до зубов немецкая часть. Он пошел к дальнему краю поляны, где его разведчики соорудили себе подобие шалаша. Это вам не землянка Рознера, которую рыла треть бригады.
Гиль заглянул в шалаш. В тот же миг ему в затылок уперлось холодное неподвижное дуло пистолета.
-Коршун, убери когти,- прошептал Гиль.- Опасности нет. Пистолет убрали. – Слушай, ты вообще спишь когда-нибудь?
-Почти нет,- так же тихо ответили из шалаша.- Помогает вовремя замечать врагов. Какие приказания будут, командир?
-Подними своих людей. А я разбужу командиров рот.
Бригада была хорошо вымуштрована. Через три минуты  на холодной от росы огромной лесной поляне стояло семьдесят  человек – лучшие в личном составе бригады. Профессиональные полицейские, каратели и палачи, насквозь нашпигованные идеями рейха. Гиль неприязненно оглядел свое воинство. Его ли – вот в чем вопрос? Медленно, но верно немцы сужали круг вокруг бригады, убирая из ее состава русских военнопленных и заменяя вот этими зомби. Он ни на кого не мог здесь надеяться.
Из своей землянки вышел Рознер, благожелательно улыбаясь. Гиль напрягся. Он почувствовал рядом с собой поддержку и чуть скосил глаза. Справа от него молча встал Коршун – командир бригадной разведки. Снайпер высшего класса предпочитал свободную охоту, был далеко не лучшим собеседником, холодным и бесчувственным, но все же прекрасным специалистом. Немцам он подчинялся безоговорочно, но Гиль кожей чуял взаимную ненависть Рознера и Коршуна. Хотя немец приветствовал того веселой улыбкой.
-Хорошо, что и вы здесь, Коршун.  Слушайте все,- его голос разнесся в утреннем сумраке над головами притихших бойцов.-  Вас семьдесят человек. Вы должны отправиться с карательными операциями в пять деревень. Четырнадцати человек на каждую деревню вполне достаточно. Лейтенант Парфелов,- из строя шагнул вперед худой жилистый человек, один из лучших и хладнокровных убийц в бригаде,- Ваша деревня Идалино. Лейтенант Лещинский.- Гиль уловил рядом с собой страшное напряжение Коршуна.- Ваша деревня Слобода. Лейтенант Блажевич – деревня Тристень. И так далее, он вызвал всех командиров. Пять групп карателей на пять деревень. Гиль знал, что теперь время его слова. Чувствуя на себе холодный сверлящий взгляд Рознера, он шагнул вперед.
-Бойцы бригады «Дружина»! Вам предстоит масштабная карательная акция,- он сглотнул,- Пленных не брать, местное население, подозреваемое в связях с партизанами уничтожить на месте. Каждую акцию будет координировать представитель СС. Хайль Гитлер.
-Хайль Гитлер! – десятки человек одновременно закричали шаблонное приветствие и вскинули правые руки в жесте обожания. Послышался шум крыльев вспугнутых птиц.
…На единственную площадь небольшой белорусской деревушки Слобода согнали всех ее жителей. Четырнадцать карателей методично прочесали каждый дом, будя сонных людей ударами прикладов и гоня испуганных, ничего не понимающих людей, на площадь. Из одного дома каратель вытащил плачущую беременную женщину. Она кричала, падала на колени и пыталась уцепиться потными руками за крыльцо. Она была одета только в ночную сорочку, не скрывавшую большой отвислый живот. Каратель, мерзко улыбаясь, ударил ее ногой в живот и заламывая руки, потащил прямо по земле. Немец, оберштурмбанфюрер СС Аппель, стоял в стороне, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на жуткую сцену. Полицай, чуя внимание начальства, старался еще больше.  На страшные крики молодой женщины прибежал Коршун. Его глаза на секунду встретились с ехидным взглядом карателя, ожидавшего похвалы. Лещинский скрипнул зубами от ярости. Он, забыв про немца, выхватил их кобуры пистолет, подошел к карателю и выстрелил прямо в улыбающееся, довольно оскаленное лицо. Кровь и мозг брызнули в разные стороны. Оглушенная выстрелом женщина, плача, повалилась Лещинскому в ноги, цепляясь за него и обратив к нему заплаканное лицо с покрасневшими глазами. Коршун нагнулся и осторожно приподнял женщину. На ее животе темнел большой кровоподтек.
На плечо Коршуна легла тяжелая рука.
-Почему вы остановились,  Лещинский?- зашипел Аппель. – Тащите девку на площадь, к остальным. Не церемоньтесь с ней.
-Почему мы должны их расстреливать? Они же не партизаны, они простые мирные жители,- Коршун мрачно смотрел на эсэсовца.
-Вы солдат на войне, Коршун. Вам дали приказ, и вы обязаны его выполнять.
Аппель медленно шел на середину площади, вынуждая Лещинского идти следом. Тот осторожно вел плачущую женщину. Завидев людей, жмущихся друг к другу, она поняла все и мертвой хваткой вцепилась в Лещинского.
-Вы что, не можете заткнуть бабу? – ехидно спросил Аппель.
Лещинский гордо поднял голову.
-Карательный отряд подчиняется мне, оберштурмбанфюрер Аппель. Я снайпер, солдат, а не палач. Я не отдам приказа расстреливать мирных людей.
Аппель, высокий, поджарый, как овчарка, вздрогнул. От ярости лицо его пошло красными пятнами.
-А я – ваш непосредственный начальник…
-Мой начальник – комбриг Гиль – Родионов,- прошипел тот.
-Он такая же пешка, как и вы, Лещинский, - немец заговорил угрожающе ровным голосом.- Он подчинен Рознеру и мне.  Я отдаю приказ, а ты его исполняешь.  И от меня зависит, будешь ты снайпером и солдатом, или лагерным быдлом, ты понял? – немец сорвался на фальцет. Лещинский равнодушно это отметил. – И если я сейчас захочу, ты встанешь туда и будешь расстрелян вместе с ними за убийство карателя.  Аппель схватил дрожащую женщину за длинные растрепанные волосы и, силой оторвав от Лещинского, швырнул в трясущуюся и воющую толпу. Потом он обернулся к застывшему Коршуну.
-Отдавай приказ, Лещинский. Подними винтовку и стреляй первым. Подашь им пример. Стреляй вон в того ребенка.
Лещинский почти не выдал своего волнения, только побледнел гораздо сильнее обычного. Его холодные черные глаза остановились на дрожащей толпе. Женщины и дети, старики и старухи стояли неподвижно, покорно ожидая своей участи.  Он почувствовал, как на глаза сползает  неровная прядь черных волос. Щекочет, а отбросить ее нельзя.  Он механическим, отработанным до мелочей жестом, снял с плеча винтовку и прицелился.  Он видел сквозь прицел винтовки сморщенное от плача личико трехлетнего ребенка, мальчика, хватавшегося ручонкой за юбку женщины в платке, пытаясь спрятаться. Лещинский мог бы развернуться и выстрелить в смеющееся лицо Аппеля. Но за его спиной стояло четырнадцать карателей, целившихся в толпу. Четырнадцать полицаев, не военнопленных, собак рейха, готовых растерзать и врага и собственного вожака.  А вожаком он был только номинально. Убийство Аппеля не могло спасти людей, они были обречены. Лещинский закусил губу и нажал на курок. Небеса, глухие, безмолвные, равнодушные небеса, окровавленные занимающейся зарей, разорвал вопль женщины. Началась беспорядочная стрельба. Через минуту все люди неподвижно лежали на земле.
-Собрать в кучу и развесить на дереве для острастки,- спокойным будничным тоном скомандовал Аппель. Отправленный на Восточный фронт из Берлина, по сути, сосланный за какое-то нарушение, эсэсовец злился и срывал зло за погубленную карьеру на покорных русских.
Полицаи соорудили из обычного тополя апофеоз войны. Пленных не брали. Все по приказу. Потом Лещинский, под одобряющим взглядом Аппеля, насадил тело застреленного им ребенка на длинный штык. Как он ненавидел этот змеиный взгляд эсэсовца, полностью уверенного в безнаказанности. Как он ненавидел свою беспомощность и себя самого за службу немцам. Но приходилось подчиняться, если жизнь дорога.
Каратели покинули мертвую, опустевшую деревню. Взошедшее солнце осветило только жуткие обезображенные тела, покачивавшиеся на веревках. И никого вокруг. Только какой-то чудом уцелевший пес бегал по площади, обнюхивал изуродованный тополь и жалобно скулил.
3.
Группу Титкова операция «Котбус» почти не коснулась. Командир, хитрая лисица, знаток всех лесных троп, вовремя увел партизан в глухое лесное болото. Здесь они были недоступны, ни одна собака не могла учуять их след. Но это не спасало Титкова от угрызений совести. 19-20 июня карателями были уничтожены пять деревень, причем в четырех из них никогда не было никаких партизан. Уцелевшие жители убегали в леса, спасаясь от дождя падавших на головы бомб. Женщины, доведенные до крайности, топили новорожденных детей в болоте, чтобы немцы не услышали их криков. А они, партизаны, сбежали первыми, сунули головы в песок, как тупые страусы, и ничем не могли помочь. Какие же они после этого защитники мирных жителей? Тяжелые мысли заставляли командира допоздна ходить взад-вперед по тесной землянке и думать, думать, думать.
Вольдемар Лещинский в эту ночь тоже не спал. Он сидел за своим сосновым столом, в наспех вырытой землянке. Напротив него, дрожа и поджимая ногу, как побитая собака, стоял маленький человечек в серой немецкой форме. Он смотрел в пол, украдкой ловя каждую перемену в суровом лице Лещинского. Дезертир. Перебежчик из немецкой части. Лещинский задумчиво барабанил пальцами левой руки по столу. При каждом ударе дезертир съеживался, представляя, вероятно, как его будут расстреливать , и пули войдут в тело с такими же глухими щелчками. Лещинский молчал и думал. Раз из немецких частей люди бегут в русские, значит там дело плохо. Но сам ли он сбежал? Или это засланный оттуда шпион? В этом-то и была проблема.
-Я долго планировал перейти к вам,- скороговоркой говорил перебежчик по-русски.- Не только я. Многие наши хотят уйти к партизанам и отказываются подчиняться немцам…
-И тем не менее ваши люди вырезали сегодня пять деревень,- холодно отчеканил Лещинский.
-Мы, мы не можем иначе,- запинаясь, ответил тот.- Мы люди подневольные. Нас собрали из лагерей, мы военнопленные, и сколотили из нас бригаду смертников.
-«Дружина».
-Да, да. – закивал пленный.- А тех, кто не подчиняется немцам, расстреливают на месте.
Лещинский встал над столом и нагнулся почти к лицу рухнувшего на стул дезертира.
-Да я сам бы тебя сейчас расстрелял, собака,- прошипел он,- гнида фашистская. Ты и все твои отморозки позорите звание советского военнопленного. Вам стоило выбрать смерть в лагере, а не войну против своих. Сдохните вы там все – мне все равно. Собакам – собачья смерть.
Пленный и впрямь заскулил, как собачонка.
-А вы что не хотите жить? – тонко взвизгнул он в лицо Вольдемару.- У вас нет семьи? Нет жены и ребенка, к которым вы хотите вернуться? А мы жить хотим. Переждать войну, вернуться домой, с бабой родной переспать, в конце концов! Пусть хоть какая жизнь, а все лучше, чем заживо в крематорий!
-Да некуда вам возвращаться! – ответил капитан.- Некуда. Вы – предатели, и вас мы расстреляем, как предателей. Советские люди сотнями тысяч гибнут в лагерях, а вы струсили, вы перешли к врагу. Да если б я знал, где твоя баба,- он ткнул пальцем в грудь дезертира,- пошел бы и пристрелил ее, подстилку карателя! Семья моя, спрашиваешь? Нет у меня никакой семьи. Нет и не было, и не будет! Переведя дух, Лещинский сел.
-А теперь, собака, попытайся искупить свою вину. – Пленный с готовностью вскинул голову.- Говори мне, кто командиры в бригаде, сколько орудий, какая численность.
- Командир – подполковник Гиль-Родионов,- как по заученному затараторил человечек,- вооружение:  пять 76-мм орудий, десять 45-мм противотанковых орудий, 8 батальонных и 32 ротных миномёта, 164 пулемёта. Численность – 2280 человек.
-Ишь ты. Откуда ж ты все это знаешь?- глаза капитана разведки угрожающе сощурились.- Кто прислал тебя? Кто вдолбил тебе в голову такие исчерпывающие сведения? Ты же простой солдат.  Приманка нам, да? Говори!
-Нет, нет, нет,- заскулил перебежчик.- Это реальная информация, это все наши силы. Но вы правы,- он вдруг усмехнулся разбитыми губами,- я не дезертир. Я специально был отправлен сюда моим командиром. Он хочет, чтобы вы знали о нас все. Мы не хотим воевать. Мне поручено доставить вам эти сведения и вернуться. И принести ваш ответ, согласны ли вы наладить контакт. Это моя задача. Его голос сразу затвердел, едва родионовец сбросил маску перебежчика, а в глазах появилась неожиданная решимость. Он ставил на карту все, добиваясь, чтобы ему поверили.
-Кто ты?- спросил Вольдемар одними губами.
-Сержант Андрей Громов, разведрота бригады СС «Дружина»- отрекомендовался тот.
-Кто твой командир?
-Лейтенант Адам Лещинский, разведрота бригады. Прозвище – «Коршун».  Снайпер высшего класса. Он сам просил сообщить все, чтобы отмести подозрения в ловушке.
Вольдемар Лещинский вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Этот разведчик не должен увидеть его смятение! Спокойно, капитан, спокойно,- пронеслось в голове. Он давно свыкся с мыслью о том, что его сын Адам пропал без вести на второй день войны. Он искал, бегал по комиссиям, наводил бесполезные справки. Пока случайно до него не дошел слух, что сын в  немецком плену. Это был приговор. Неважно, выживет сын в концлагере или нет, он все равно умер для своей Родины. Он военнопленный, проклятый и забытый всеми. Его повернули и обратили в немца. Красноармейцы в плен не сдаются! Гордый Лещинский похоронил глубоко в сердце любовь к сыну. Капитан Красной Армии не может иметь сына, попавшего в плен. Он с остервенением делал карьеру, но из-за упрямого неукротимого нрава который год прозябал в капитанах. Он и в партизаны ушел, потому что не сошлись с начальством. 
И тут он узнает, что его сын сражается против него! Капитан Красной Армии не может иметь сына-предателя.  Сломленного, согласившегося на позорное сотрудничество с врагом.
-Это он третий день не дает нашим взять «языка»?
-Да. Хочет сам выйти на контакт. Лещинский откинулся к стене. Дважды предатель: и чужим служит, и к своим уйти хочет. Хотя, какой он свой? Для кого? Таких собак при любом режиме стреляют на месте. Капитан взмахом руки отпустил сержанта. Громов растворился в темноте.
Лещинский закусил губу и хрипло вздохнул. Он, всосавший с молоком матери завет верно служить своей стране, как бы там она не называлась, не мог даже допустить мысли о переходе на сторону врага. А тут предатель в семье! И он должен отдать приказ стрелять в сына,  потому что иначе тот отдаст приказ стрелять в него. Он ничего не скажет Титкову, это лично его, капитана Вольдемара Лещинского, дело. Он не допустит, чтобы в их ряды вошла бригада фашистских прихвостней. А «языка» взять надо. Сержант выложил о бригаде все, только не место ее дислокации. Лещинский чуял, бригада где-то здесь поблизости, рукой подать можно. Только где ее искать в непролазных белорусских болотах, вроде этого, где торчит он сам? Разведгруппа под прикрытием снайпера найдет бригаду. И тогда они окружат карателей, налетят из леса, посеют панику в трусливых душах и накроют их всех тройным огнем. Потому что только выжигать  каленым железом и надо подобную мразь, собак,  согласившихся служить рейху .
Нет им на земле места.
Ужасная война, когда сталкиваются две непримиримые идеологии. Ужасно, когда по разные стороны баррикад встают родные люди. Люди, больше не способные друг друга понять. Вольдемар Лещинский видел в поступке сына только предательство, Адам, возможно, видел в нем спасение. Но мысли злейших врагов никого не интересовали.
 И если против него встанет сын, он, не колеблясь, выстрелит тому в лицо! И сочтет это удачей, и будет специально искать встречи. Только вот, перед тем, как выстрелить, он посмотрит в искаженное страхом смерти лицо сына. Лицо, которое он, отец, отпечатал в памяти до малейших черточек тогда, в 1939, когда они виделись в последний раз. Он помнит сына семнадцатилетним парнем с непослушной черной челкой, сползающей на глаза, тонким, нежным, как девушка, юношей с упрямым жестковатым взглядом. Сейчас ему двадцать один. Нет, только не нужно ударяться в воспоминания! Смотреть на врага и видеть в нем своего ребенка,  доверчиво тянущего к тебе ручки – нет, только не это! Он больше не его Адам. Он не человек, он коллаборационист. И перед тем, как расстрелять предателя именем Советского Союза, он посмотрит в столь знакомые большие черные глаза. И выстрелит. Но разве может отец выстрелить в своего сына? Лещинский дернулся и со всей силы провел растопыренными пальцами по столу. На светлой свежеструганной столешнице остались следы вонзившихся в дерево ногтей.
….Алеся неподвижно сидела в кустах камышей и аира. Зеленый маскхалат и зелень на голове превосходно скрывали ее в болотной растительности. Она любила это время предрассветных сумерек, когда небо затягивают темные тучи, слегка подсвеченные желтоватым светом. И как, одна за другой, небо разрезают красновато-багровые полосы. И из тьмы выступают силуэты деревьев, и так легко не заметить и повалиться по колено в большое заросшее озеро. Оно полностью затянуто молочно-зеленой ряской, прямо из воды растут деревья, с которых время от времени взлетает какая-нибудь проснувшаяся птица. В такой предутренней тишине хорошо думать.
Сегодня у нее первое боевое задание здесь. Она будет прикрывать разведгруппу, а на них будет охотиться немецкий снайпер. Нужно просчитать все возможные варианты. Она любила просчитывать каждый свой шаг, хотя в момент действия все анализы обычно забывались.
-Готовитесь к бою, товарищ лейтенант? – услышала она тихий шепот над ухом.- Не заметила меня?
-Звягин, ты так пыхтишь, что тебя слышно за километр,- устало отмахнулась она. Молоденький восемнадцатилетний солдатик увязался за ней еще вчера. Его только неделю назад взяли в разведку, сегодня он впервые пойдет в бой. Мальчик…, хотя ей самой-то было девятнадцать лет. Но Алеся давно уже не думала о себе, как о девушке и, тем более как о женщине. Она была старше, не на год,  на десять тысяч лет старше этого паренька, сразу обратившегося к ней на «ты», и так не к месту ухаживавшего. Вчера он допоздна пел песни у костра, щипая струны старенькой расстроенной гитары.  И смотрел только на нее. Нет, с нее хватит. Хватит и того, что вчера, услышав фамилию своего капитана, она до поздней ночи проревела в подушку, пытаясь избавиться от воспоминаний, этой фамилией порожденных. Она так и не нашла Адама, она потеряла его, а кроме него она не хочет и не может никого любить. Такая вот она глупая, наверно. Однолюб.
Солдат с любопытством разглядывал ее винтовку.
-А далеко стреляешь? Зацепишь сегодня немца?
-Не знаю. Вы всегда ходите этой тропой – она махнула рукой на болото, постепенно выступающее из рассветной тьмы. – по краю топи. А на той стороне, когда ведете «языка», он и стреляет.- Она достала блокнот и карандаш и принялась быстро делать пометки. Саша Звягин, перегнувшись через ее плечо, молча наблюдал. Алеся говорила не столько с ним, сколько сама с собой.
-Смотри, три дня подряд точку не меняет. Градус угла атаки один и тот же. Стреляет с одного места. Не с земли, слишком далеко. С дерева. С достаточно высокого дерева. Не гонится за жертвой, ленится, караулит в засаде. Знает, что снайпера среди вас нет, и никто его не зацепит. Специально не уходит, лезет на рожон. Стреляет только один раз.
-Странный какой-то,- пожал плечами Звягин.
-Вот именно, что странный,- задумчиво кивнула Алеся,- Будто сам нарывается на пулю. И всегда уходит. 
-Звягин! – послышался сзади резкий голос.- Ты что тут делаешь? А ну прочь отсюда.
-Так точно, товарищ капитан,- пискнул солдат и исчез в камышах, переполошив, похоже, все болото.
-Готовы, лейтенант Гроза? – спросил Лещинский.
-Так точно.  Группа пойдет сегодня. Снайпер всегда ждет на краю болота. Сидит на дереве. Я спрячусь там же, и попытаюсь засечь его, прежде чем он засечет меня. Он, естественно, знает, что разведчики пойдут?
-Боюсь, что да. Ночью в лагере был их человек. –Алеся удивленно уставилась на капитана.- Мы засекли его обратный маршрут.  Немцы стоят совсем недалеко, в километре отсюда. Тебе нужно обязательно снять снайпера. Разведгруппа будет играть роль приманки, основная борьба будет между вами.  Да, я должен предупредить: против нас воюет бригада СС «Дружина», сегодня это стало известно точно.
-Русские военнопленные?
-Да.
-Товарищ капитан,- вдруг проговорила Алеся,- разрешите обратиться не по уставу?
-Что такое?
-Ваша фамилия Лещинский. Вы меня помните? Я жила с мамой в гродненской коммуналке, дверь прямо напротив вашей? Ведь это же вы, правда? Вы просто очень на него похожи,  вернее, он на вас похож.- она торопилась выпалить наболевшие слова.- Скажите, вам что-нибудь известно про Адама? Вы же его отец? Пожалуйста! Последние слова, сказанные с открытым надрывом, объяснили капитану все.
-Я,  я  плохо помню вас, Алеся. Вы тогда были совсем ребенком. Мне действительно известна некоторая информация о нем,- он запнулся и вздохнул. Все-таки гордый капитан был человеком, и , как ни старался, весь дрожал.- сегодня стала известна.
В глазах Алеси, потушенных, усталых, зеленых глазах, зажегся огонь. Она умоляюще взглянула на Лещинского.
-Не мучьте, пожалуйста, скажите… Он жив? Больше мне ничего не надо.
Лещинский осторожно взял ее за плечи.
-Он жив. Пока.
-Что это значит? – в ее голосе прорезалась сталь.
-Адам Лещинский – лейтенант  разведроты бригады СС «Дружина». Он и есть тот снайпер, которого ты сегодня убьешь.
Алеся вырвалась и с нескрываемой ненавистью посмотрела на капитана.

-Да как вы смеете? Я не стану стрелять! Пусть он перестреляет всех ваших партизан, я не стану стрелять! Она плакала, резко оттирая рукавом слезы.- Я, я столько его искала и нашла. А вы  - стрелять. Вы же отец, как вы можете так говорить?
-А ты думаешь, мне легко так говорить?- голос Вольдемара дрогнул.- Ты думаешь, легко узнать, что твой сын жив, когда ты давно считаешь его мертвым, и узнать, что он – твой враг. Предатель, снюхавшийся с врагом.  И, когда понимаешь, что лучше бы он умер, погиб, а не сдался, не попал в плен. Хотеть увидеть его, прижать к груди и знать, что не смеешь, что при встрече ты обязан достать пистолет и расстрелять врага советской власти. Человека, променявшего истоптанную врагами Родину, политую кровью его земляков, политую моей и твоей кровью, на фашистскую подстилку. Легко отдать приказ стрелять в сына? Нет, черт возьми, нет. Но я его отдаю, слышишь? Это приказ. Поняла? Он не человек, не мой сын, он предатель. Он коллаборационист.
Лещинский говорил с таким жаром, скорее пытаясь убедить себя, чем доказать что-то девушке. Он знал, что должен, но не мог заставить себя смириться. Да и кто бы смог?
-Я люблю его! – закричала она сквозь слезы.- Я ушла на фронт, чтобы найти его. Я не могу потерять его снова!
-Это приказ,- резко бросил Лещинский и ушел, не оглядываясь. Над болотом всходило солнце.
…..Андрей Громов, вытянувшись по струнке, стоял перед своим командиром.
-Они согласны на контакт? Адам Лещинский, прищурив холодные глаза, в упор смотрел на своего сержанта. Тот сглотнул.
-Их командир разведки обозвал нас собаками.
-Правильно сделал,- Коршун облизал потрескавшиеся губы.- Дальше.
-Я рассказал ему все, что ты велел.  На контакт он не согласен.
-А Титков?
-Я его не видел. Со мной разговаривал капитан Лещинский.
В черных глазах Коршуна полыхнуло пламя.
-Значит, они попытаются напасть,- медленно проговорил он.- Я сделал ход, и проиграл. Они знают о нас все, они проследили за тобой и знают нашу дислокацию, это точно. Их наверняка больше, учитывая местное население, готовое разорвать нас в клочья после карательных акций. Но, сначала, они пошлют разведку. Должны послать..
-Коршун,- тот поднял голову,- мой приятель из партизан, рядовой Звягин, сказал, что им в часть прислали снайпера. Теперь тебе будет опасно ходить на охоту.
-Кто снайпер?
-Девушка, лейтенант Гроза.
Только железное хладнокровие, выбитое месяцами  клетки Аушвица, позволило Лещинскому не выдать себя. Он с силой вонзил ногти в ладони. Его еще хватило, чтобы отпустить сержанта небрежным кивком головы. Как только за Громовым закрылась дверь, Адам застонал и рухнул на стул, обхватив голову руками.  Он, предатель, немецкая шавка, коллаборационист, вчера отдавший приказ вырезать целую деревню. И ему предстоит сражаться против собственного отца и любимой девушки. Забыл ли он Алесю? Ни на миг, ни на секунду. Он искал ее, штудировал списки пленных, дрожа от страха, что увидит ее фамилию. Целясь в человека с той стороны, он молился, чтобы на прицеле не оказалась она. Но он не мог даже ожидать такого. За что судьба так ополчилась на них, что ставит по разные стороны фронта?
Адаму были безразличны обе воюющие идеологии, он не верил ни в Маркса, ни в Гитлера. А теперь, оказавшись у черты, он не верил ни во что. Через все лагеря он пронес любовь к Алесе, и теперь должен убить ее сам,  вот этой рукой? Он с ненавистью посмотрел на свои длинные худые пальцы. Эти пальцы спустят курок. Как в том, давнем кошмаре, который так его мучил. Почему мучил – ему и сейчас  каждую ночь снится, что он убивает Алесю. Потому что все время его душил тайный страх, что кошмар может обернуться реальностью. Неужели теперь ужасу суждено сбыться?
Нет, он не будет стрелять, он не сделает этого. Это слишком для него. Пусть Аппель застрелит его перед всем строем, только не это!
А отец? Господи, он же тоже его ненавидит? Считает предателем, фашистской подстилкой. Ему слишком часто кричали в лицо такие проклятия. И при встрече отец, не колеблясь, его убьет. И, самое страшное, самое болезненное – он тоже не станет колебаться. И отец это знает, и специально отправляет на бой Алесю. Адам не может отступить. Он зашел слишком далеко.  Ему отрезана дорога назад, в лагерь. Ему отрезана дорога к партизанам. Он обречен в любом случае. Пусть. За время службы у немцев он тысячу раз проклял себя сам, ему уже безразличны проклятия других.  Он давно мечтал погибнуть, он изо дня в день выходил на охоту и стрелял во все, что движется, лишь бы в ответ прилетела пуля и завершила его путь. Он не раз приставлял пистолет к виску, но у него не хватало силы надавить на курок. Трус, трус, предатель и шавка. Даже застрелиться не хватит сил. Он так не хотел умирать. Он жил, жил, неся в себе нерастраченную боль и злобу Аушвица, сталкиваясь с ненавистью и порождая ненависть вокруг себя.  Он запутался в ненависти к немцам, к себе, к русским. Он нигде не видел никакой отдушины. Адам устал ненавидеть, устал бороться, устал быть зверем, хладнокровным убийцей. Он устал носить маску злобы. 
Он жил, надеясь только на одно – увидеть Алесю еще хоть раз! Увидеть ее, обнять, прижать к груди, распушить ее волосы, целовать ее бездонные зеленые глаза. Сколько раз он видел эти глаза в звездах над лагерем смерти. Сколько раз он видел Алесю в бреду и полубезумии. И он жил, потому что знал – там, далеко, живет и она. И, стискивая зубы, он вытаскивал себя из ямы и снова вставал в строй. Он мечтал быть вместе с ней. Но не такой ценой!  Неужели в этом проклятом мире счастье возможно только на небесах? Неужели, чтобы  обнять Алесю, ему придется ее застрелить?
Адам молча и неподвижно сидел на стуле, машинально кусая губы, не замечая, что уже изодрал их  в кровь. Он не мог увернуться от выстрела. Не мог. Потому, что он был не просто Адамом Лещинским, бывшим номером 169. Он был Коршуном, командиром разведроты. И за его спиной сто двадцать людей, за которых он в ответе. Когда Нефедов увел в мае свою разведгруппу к партизанам, немцы расстреляли всю его роту.  Немцы повсюду. Он скован по рукам и ногам. Он шагу ступить не может без разрешения Аппеля. Сам Гиль полностью подчинен Рознеру. Который раз судьба загоняла его в угол. Либо он откажется стрелять, русские возьмут своего «языка» и немцы, узнав об этом, расстреляют и его, и всю роту.  Либо он выстрелит, и сохранит жизни своих людей, но убьет Алесю и, следовательно, себя. Впрочем, до себя ему дела не было. Либо он все-таки выйдет на контакт с партизанами и перейдет на их сторону. Тогда немцы ликвидируют всю бригаду, во главе с Гилем. Адам воевал с Владимиром больше года. Он не мог принести того в жертву. Но согласится ли Гиль перейти к русским? Что делать? Что, черт возьми, ему делать?
-Мечтаешь, Коршун? От неожиданности Адам вздрогнул всем телом. На пороге стоял Гиль.
-Сейчас пойду на охоту,- машинально ответил он.
-Послушай, Адам,- голос Гиля стал серьезным.- мои люди сказали, что ночью мимо часовых кто-то прошел. Что это значит?
-Это мой человек.- усилием воли Адам овладел собой и снова превратился в угрюмую машину.- Он пробрался в расположение русских. Они в километре отсюда.
-Разведчик?
-Парламентер. – отозвался Лещинский. Гиль вскинул на него внимательные глаза.
-Ты пытаешься наладить контакт с русскими? За моей спиной?
-Да. Потому что мне надоело. Я не могу стрелять по своим, и не могу выслуживаться перед немцами. Пусть лучше свои расстреляют. Или ты меня пристрели, Владимир, какого черта мне жить? Сейчас через болото пойдет русская разведгруппа, под прикрытием снайпера. Они выяснят наше расположение и окружат нас, утопят в болоте. Это вопрос времени.
-Адам,- голос комбрига потеплел.- Ты знаешь меня второй год и до сих пор настолько не доверяешь?
-В смысле?
-Ты думаешь, я абсолютная сволочь? Думаешь, мне весело отдавать приказы о карательных акциях? Да я задыхаюсь тут, так же, как ты. Но мы не можем перейти к партизанам. За нами люди. И пусть половина из них- каратели и полицаи, но они наши люди. Если уйдет хоть рота, убьют всех.
-Без тебя знаю,- огрызнулся Лещинский. – А что прикажешь делать?
-Терпеть. Пока терпеть. Пока я не склонил к переходу всех командиров бригады. Наладь контакт с партизанами, Адам, как хочешь наладь. Только быстрее.
-Так точно, командир. Гиль скрылся.
Вместо него ворвался Аппель.
-Коршун, что творит ваша разведка? Сюда идет русская разведгруппа. Не дайте им нас обнаружить.
«Как будто нас давно не обнаружили, идиоты» - прошипел про себя Адам.
-Я не пойду их убивать.
-Пойдешь. Или ты хочешь оказаться на месте жителей вчерашней деревни Слобода? Иди. Это приказ.
Если Адам обезвредит русскую разведгруппу, его рота будет сохранена, сто двадцать человек останутся живы. Он сможет выйти на русских и наладить контакт. Гиль склонит командиров других рот к переходу. Тогда уйдет вся бригада. 2280 человек уйдут к партизанам. Цена за это – одна жизнь. Алеся. Господи, разве это честно?
4.
Неприметная тропинка шла через топи. Наполовину скрытые под водой кочки, полусгнившие прутья, обозначавшие вехи, плавающая вокруг ряска и режущая руку осока. И молчаливая стена деревьев вокруг. И роса на высокой, в человеческий рост, траве. И крики незнакомых птиц, и утробный вой болота. Желтоватое утреннее небо, без единого облачка, обещало жару и, возможно, дождь во второй половине дня. Тишина. Только хлюпают по болотной грязи большие сапоги, только колышутся над травой зеленые маскхалаты. Уходят в еще не развеявшийся, висящий рваными клочьями над кустами, утренний туман четверо разведчиков. Уходят и, может быть, уже не вернутся обратно, в сырые, но ставшие такими уютными землянки. Их чувства обострены до предела. Они ныряют под полог леса бесшумно, как тени, не оглядываясь. Оглядывается только один. Тонкий, невысокий  молодой солдат, почти мальчик, оглядывается на миг, застывает на месте и долго смотрит в темную гладь болота, раскинувшуюся за ними. Что он там ищет? Кого высматривает в зарослях аира и осоки? И, испугавшись, что отстанет, резко разворачивается и бежит в лес следом за уже исчезнувшими старшими товарищами.
Четверо разведчиков на болоте не одни. За ними бесшумно крадется пятый. Девушка, которой так не к лицу громоздкий маскхалат и ворох зеленой травы на голове. Девушка сгибается под длинной снайперской винтовкой, но несет ее легко и уверенно. Она – снайпер. Она прикрывает группу, ушедшую в рейд. Она – лейтенант Алеся Гроза. Снайпер высшего класса.
Тропинка через топь спускается в сырой замшелый овраг, поросший лопухами и каким-то кустарником. Один берег оврага – русский, на другом стоит где-то в лесу немецкая часть. Тридцать метров пологого оврага разделяют людей на своих и чужих. Выстрел из винтовки с такого расстояния обычно смертелен.
Алеся устроила свою позицию на самом краю оврага. Проверила, смазана ли винтовка, не заклинит ли затвор. Легла поудобнее, стараясь, чтобы голова не поднималась над травой. Хорошо, что осока такая высокая. Ее сочные ядовито-зеленые заросли спускаются вниз, в овраг, и там вьются по тропинке. А саму дорожку через  топь отмечает низенькая беловатая травка. Так ее и зовут – трава белоус. Там, где прошел человек, она всегда стелется следом. Так.  Теперь нужно проверить патрон. Все в порядке, винтовка заряжена. Звягин утром помогал заряжать и смазывать оружие. И так на нее смотрел. Алеся одернула себя, сейчас не время.
Она повязала на черный ствол несколько пучков травы, чтобы он был незаметен, вперилась глазами в тонкое перекрестье прицела, и стала медленно водить прицелом по противоположной стороне оврага. Осторожно, осторожно, чтобы ее не заметил он. А он там. Он придет. Он не будет стрелять с дерева, кусты на краю оврага – прекрасная позиция.
Она ждала его. А он уже был там.  Он – лейтенант Адам Лещинский. Снайпер высшего класса.
Коршун, крадучись пробрался к давно облюбованным кустам на краю оврага. Сплошная темная зелень ему нравилась, она совершенно его маскировала и длинный черный ствол винтовки был незаметен. Он, собираясь в рейд, набросил на себя черно-зеленую плащ-палатку. Он присел на одно колено и рассеянно погладил продолговатый ствол любимого оружия, обвязанный травой. Потом он навел на ту сторону оврага перекрестье прицела. Две тонкие красные линии. В них скоро должна отразиться цель. Она пришла. Она там. Он ее чувствовал. Она долго не выдержит. Аушвиц научил Адама анализу. В его голове родился дикий, до нелепости фантастический план. Если он все верно рассчитает, она спасется. Если нет… Но снайпер, решаясь на такой выстрел, должен обладать ювелирной точностью. Малейшее отклонение от нужной точки – смерть. А у него сердце колотится так, что вот-вот выскочит. Только бы рука не дрогнула….
Разве это война, когда любовь топчут кирзовые сапоги? Когда любимый человек целится в тебя из винтовки?  Адам и Алеся знают, что целятся друг в друга. Знают, что жизнь одного лежит на надавленном курке другой, и наоборот. Знают, что уйдет отсюда только один. Алеся едва сдерживает слезы, и чуть –чуть  подрагивает всем телом. Адам до боли всматривается на ту сторону через прицел, закусив разодранные в клочья губы, не обращая внимания на кровь. Ни он, ни она не ощущают страха. Только безнадежность.
Они напрягли мышцы своих тел до предела. Они синхронно обострили свои чувства. Зрение – увидеть на противоположной стороне чуть дрогнувший ствол чужой винтовки. Слух- услышать в гуще лесных звуков чужое дыхание. Две жизни, до крови вплетенные судьбой друг в друга, зависели сейчас от того,  чья рука дрогнет первой. Кто ошибется и откроет себя для выстрела? 
Они не знали, сколько прошло времени. Алеся все время слышала над головой хриплый клекот коршуна, кружившего над болотом в поисках жертвы. Она нервничала. Прицел винтовки высвечивал только дрожащие на ветру кусты, росшие по всему краю той стороны. Где же цель? Почему она не может отступить? Почему они стоят над пропастью и бессильны протянуть друг другу руки? Ее нервы натянулись струной. От волнения она сильно дернула стволом винтовки. Солнце прочертило яркий блик на лакированном черном стволе оружия, на миг открывшемся. Алеся дрогнула.
Адаму в глаза ударил солнечный блик. В перекрест прицела попал темный тонкий силуэт, полускрытый зарослями. Его сердце страшно стукнуло. Он спустил курок. Тишину леса разорвал выстрел. Коршун сверху ответил испуганным клекотом и полетел прочь.
Адам вскочил, отшвырнул раскаленную винтовку, и бросился через овраг на ту сторону. Он завяз в осоке, он рвал ее заросли, карабкаясь вверх по оврагу, запуская в глинистый склон ногти и обламывая их. Он кинулся в заросли осоки.
Алеся лежала там, уронив голову на винтовку. Она не двигалась. Он рванулся к ней и схватил, осторожно приподняв ей голову. На его пальцах осталась кровь. Голова Алеси, ее длинные  растрепанные с репьями после болота каштановые волосы , ее пилотка были залиты густой темно-красной кровью из глубокой раны на виске. Кровь уже не шла. Адам отбросил в сторону ее пилотку, и прижал Алесю к себе.  Ее глаза были плотно закрыты, а лицо бледно и неподвижно. Он прижимал ее к себе все сильнее, раскачиваясь из стороны в сторону всем телом, еле сдерживая глухой хрип, вырывавшийся из-за стиснутых зубов. Он тряс ее, как куклу, он целовал ее в холодный чистый лоб, и его слезы смешивались с ее кровью, и текли, падая на ее лицо. Он проводил рукой по ее волосам, он раздирал их, надеясь, что она очнется. Он оказался в своем самом страшном кошмаре, только теперь он стал реальностью. Он обращал заплаканное лицо к равнодушным небесам и молча молил, чтобы она воскресла, чтобы Бог забрал его, а ее вернул к жизни. И снова и снова целовал ее и плакал. Но ее веки не вздрагивали, а глаза не обращали к нему воскресший взгляд. Бога не существовало, или он не хотел слышать Адама. Он понял, что проиграл. Его рука дрогнула.
Он держал ее, положив ее голову себе на колени, и смотрел. Неотрывно смотрел. И плакал. Аушвиц научил его ненависти, но не смог прогнать Алесю из сердца. Бригада коллаборационистов научила воевать, но не смогла заставить забыть ее. Будь же проклята судьба, позволившая ему целовать только бездыханное тело. Он даже дышать не мог, он всхлипывал и глотал слезы. Будь проклята, будь трижды проклята война, разлучившая их. Будь проклят он сам, сделав роковой выстрел. А она лежала и не открывала глаз. И никогда уже не откроет. Да какое ему дело до всей его чертовой роты, которую он, видите ли спас? Зачем? Все люди мира не стоили ее. Он выполнил свой долг, как командир, спас от расправы немцев свою роту. Но разве это может быть оправданием? Какое оправдание тому, что он вот сидит здесь, живой и невредимый, а она нема и недвижна, и он ничего не может сделать. Почему он ничего не может сделать? Почему? Скажи, Бог, если ты есть: почему ты ее не спас? За что ее отняли у него?
Он бился закатив глаза и охрипнув от слез, бился головой о землю, рычал и стонал, словно загнанный в угол раненый волк. Он прижимал к ней мокрое от слез лицо. А она не отвечала. Он целовал ее. А она молчала. Он стиснул ее в объятиях, он никому ее не отдаст. У него еще есть револьвер, никто ее не получит!
Кода он поднял голову, вокруг него молча стояли четверо разведчиков. Стояли, нацелив на него стволы винтовок. И их глаза горели ненавистью. Как тогда, немцы в Аушвице. Он вздохнул, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Но надломленный смятенный дух вышел из повиновения.
Ему все же удалось овладеть собой. Он осторожно взял ее на руки и медленно встал с колен. Ее голова свешивалась вниз, и волосы задевали заросли осоки. Он молча стоял, и дула четырех винтовок почти упирались ему в грудь. Его черные глаза медленно и отрешенно обвели окружающих, и остановились на самом молодом разведчике. Он молча протянул тому тело девушки. Солдат опустил винтовку, и подхватил девушку на руки, сокрушенно глядя на ее побелевшее лицо. Адам стоял, вскинув голову, и ждал. Ждал, когда милосердная пуля ударится в сердце, и окончит его мучения. Стреляйте, звери, что же вы медлите!
Старший разведчик похоже понял отчаянный призыв в глазах предателя.
-Опустите винтовки,- проговорил он,-  Он убьет себя сам, не сейчас, так потом.  Пусть еще помучается. Собаке – собачья смерть!
Русские, вы, право, умеете мучить не хуже немцев. Жизнь снова бьет в самое сердце и снова ломает. Ни свои, ни чужие не хотят его добить. Что вы, это же так просто! И нет для него ни чужих, ни своих. Он, это он чужой всем, вечный предатель. Они ушли. Он медленно вытащил из нагрудного кармана револьвер, приставил ствол к виску и спустил курок. Осечка! И даже смерть не дает ему пощады. Он рухнул на колени.
….Вольдемар Лещинский напряженно смотрел вдаль, на край болота. Из леса вынырнули разведчики. Звягин почти бегом подлетел к нему, неся на руках залитую кровью девушку.
-Товарищ капитан,- простонал он,- помогите…
В трудных ситуациях Лещинский становился удивительно спокойным.
-Солдат, отнесите ее в лазарет. Пусть сделают все, что можно. Звягин сорвался с места. Лещинский прищурился и злобно впился глазами в болото.  Против воли, глубоко в душе шевелилась запретная радость – раз она ранена, значит его сын жив. Но радость перекрывала бешеная злоба. Он пожертвовал человеком, и проиграл. Какое пламя бушевало в его душе? Он прошептал одними губами:
-Ты убил ее, зверь. Ты придешь за ней.
…..Поздним вечером Вольдемар мерил шагами свою  тесную палатку. Снаружи стоял часовой с винтовкой наперевес. Бояться было нечего, и все-таки неясное беспокойство щемило его сердце. Он повернулся спиной ко входу и скрестил руки на груди. Когда он обернулся, перед ним стоял высокий человек в  черно -серой форме коллаборационистов и наброшенном сверху черном плаще. Лицо незнакомца было  скрыто капюшоном.
-Кто вы?- спросил Вольдемар Лещинский, хотя уже знал ответ.
-Мое имя Коршун,- ответил предатель хриплым низким голосом. Он откинул капюшон. Перед отцом стоял сын. Адам.  Лицо младшего Лещинского было бледно и сурово, а глаза покраснели и опухли. Жуткие глаза. Черные и холодные, как ночная тьма. Остановившиеся и немые.
-Что вам угодно? – Вольдемар подчеркнуто вежливо обратился к предателю.
-Где она?
-Она мертва.- голос Вольдемара был сух и безжалостен. – Это все?
-Нет. –Коршун ни разу не опустил глаза, глядя не на отца, а куда-то сквозь него.- Вчера я присылал сюда моего человека.  Сегодня я пришел сам.
-Для чего?
-Наши люди не хотят сражаться против своих,- проговорил Адам тусклым ровным голосом.- Мой командир поручил мне выйти с вами на связь. Мы согласны перейти на вашу сторону в полном составе. При условии сохранения наших жизней и званий.
-Вы еще считаете возможным для себя ставить какие-то условия? – металлическим голосом спросил Вольдемар.
-Люди не виноваты, - холодно ответил тот.- Большинство из них советские военнопленные. Многих уже убили немцы. Из некоторых сделали карателей. Мы вынуждены  выполнять приказы немцев. 
-Пытаетесь оправдаться?
-Нет. Мы не оправдываемся и не просим снисхождения. Мы хотим перейти на вашу сторону и кровью искупить нашу вину.
-Вы предатели. Вас стрелять надо, как бешеных собак. Думаете, мы сжалимся над вами? Немцы сделали вас пушечным мясом, им вы и останетесь до конца ваших мерзких ничтожных жизней! Вольдемар с каждым словом повышал голос, он издевался над сыном, изливая всю свою боль и злобу на него.
-Мы знаем, что пощады не будет. И осознанно делаем свой выбор.
-Вы говорите за всех или только за себя?
-И за себя, и за всех. Я прошу встречи моего командира Владимира  Гиль-Родионова и командира подразделения партизан «Железняк» Ивана Титкова в нейтральном, заранее определенном месте, при взаимных гарантиях безопасности.
-Хорошо,- Вольдемар сухо кивнул,- я доложу моему командиру. Ответ вам принесут завтра. Курьер положит письмо в дупло большого тополя на болоте.
-Хорошо. Лещинский демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
-Почему вы  поставили ее  под выстрел? Коршун не собирался уходить. Он мрачно смотрел на отца.
-Не пытайтесь оправдаться. В ее гибели виновны только вы, и вы это прекрасно знаете.- каждое слово Вольдемара камнем ложилось на лицо Адама, но тот не отводил глаз.- Вы мне противны, Адам.
-Я сам себе противен, - резко ответил тот.- Вы могли ее спасти, должны были!
-Нет. Не мог. Немецкий снайпер лишал меня информации, не давал взять «языка». Она должна была его ликвидировать. Она не справилась. Зато теперь вы обезврежены надолго. Мои люди спасены.
-Пожертвовав ей, я тоже спас от расстрела свою роту, мой промах был бы расценен немцами  как  измена. Видите, мы оба сделали ходы и оба проиграли. И пытаемся оправдаться друг перед другом, зная, что оправдания нам нет. Ни мне, ни вам.
-Вы ведь любили Алесю Грозу, Адам? – тихо спросил Вольдемар после долгого молчания.
-Да,- ответил предатель.
-Так отомстите за нее. Станьте сами себе и судьей и обвиняемым.  Так просто: жизнь за жизнь. Смойте кровью вину перед Родиной и перед ней.  Хотя, такой как вы не имеет права на прощение. Собаке – собачья смерть.  Ничто  не вернет мне сына. Он умер, погиб на второй день войны.
-Мне не нужно ваше право на прощение. Оно не вернет мне ни ее,- он не мог произнести это имя,- ни моего отца.
Предатель развернулся и исчез в темноте.
5.
Операция «Котбус» шла полным ходом. На самый конец июня было назначено решительное наступление. Редкие, несогласованные друг с другом карательные акции немцев больше не устраивали. На сей раз фашисты решили задействовать слишком большие силы, включая танки и самолеты. На истребление «лесных бандитов» были брошены спецбатальон «Дирлевангер» и 2-й полицейский полк СС, 15-й, 102-й, 118-й и 237-й батальоны вспомогательной полиции, 600-й казачий батальон, 633-й «восточный» батальон, 1- и 12-я полицейские танковые роты, один батальон 331-го гренадерского полка, четыре роты 392-й главной военной комендатуры с батареей, взводом ПТО и взводом тяжелых минометов, усиленная рота 286-й охранной дивизии, 2-й дивизион 213-го артиллерийского полка, три моторизованных взвода полевой жандармерии, специальные команды СД, самолеты 4-й группы эскадрильи бомбардировочной авиации и 7-й эскадрильи особого назначения. Руководство операцией осуществлял штаб, возглавляемый группенфюрером СС и генерал-лейтенантом полиции фон Готтбергом.
Была вычислена дислокация нескольких крупных партизанских частей. Для создания котла планировалось использовать район Домжерицких болот восточнее реки Березина, где партизаны обычно укрывались от врага. Основной целью немцев являлось восстановление дороги Минск - Витебск и Докшицы - Лепель, а также очистка от партизан северного района реки Березины с построением здесь запасного оборонительного рубежа. Оккупанты должны   обезопасить тыл витебского участка фронта, не допустить взаимодействия партизан с регулярными советскими войсками. Зажать соединения Борисово-Бегомльской зоны в Домжерицких болотах предполагается  в 10-дневный срок. Наступление развертывать дугообразно со стороны городов  Борисова, Минска, Докшиц, Зябок и Лепеля. Фронтовые резервы и 2 артполка должны  блокировать дорогу Лепель - Борисов и обстреливать лес в районе озера Палик и Домжерицкие болота. То есть обстреливать место расположения партизанской бригады «Железняк».
Письмо с этими сведениями лейтенант Адам Лещинский положил в дупло большого гнилого тополя – приметного места Домжерицких болот, 28 июня.  Как командир разведроты, он имел доступ к подобным сведениям. Кража документов в условиях постоянного контроля немцев была практически невозможна. Поэтому Лещинский предпочел действовать в открытую.
Эсэсовскую бригаду «Дружина» перебросили в район Лепельской дороги, где солдаты разместились в покинутой жителями деревне Черновка. Сельчане ушли вслед за партизанами. За ними отправили карательный отряд 2 артполка СС. Каратели пленных обычно не брали.
Штаб бригады расположился в здании сельской школы. Отстроенная еще до войны она, на удивление, хорошо сохранилась. Красивое белое, хоть и с черными пороховыми следами на фасаде, двухэтажное здание окружали раскидистые тополя. Правда часть из них была давно срублена, а остальные – сильно повреждены огнем и морозами. На первом этаже был личный кабинет комбрига Гиль-Родионова. Второй этаж занимали немцы.
Дверь кабинета комбрига отворилась. Коршун всегда входил без доклада. Гиль сидел за большим письменным столом, некогда принадлежавшим, видимо, директору брошенной школы. Стол был весь в порезах, прямо по дереву  совсем недавно чиркали пули и осколки снарядов. Кабинет был перевернут вверх дном, похоже, отсюда уходили в панике, прихватив только самое необходимое. Треснутое оконное стекло было наспех заклеено желтоватой оберточной бумагой. На стене  уже висел портрет Гитлера. От излишней расторопности вешавшего, портрет был скошен на сторону, и казалось, что фюрер падает. Лучшей аллегории  для изображения колосса на глиняных ногах, именуемого рейхом, было не найти.
Когда Коршун вошел, Гиль поспешно оторвался от созерцания какого-то предмета, закрытого его рукой.
-Владимир, разговор не уставный,- тихо сказал Коршун.
-Хорошо. Закрой тогда дверь на замок. Что у тебя?
-Мои люди имеют осведомителей среди партизан.  В бригаде «Железняк» путаница. Наша просьба о встрече стала камнем преткновения между их командирами. Мой человек, рядовой Звягин, утверждает, что Титков согласен на контакт с тобой. Против нас озлоблен капитан их разведки, Лещинский. Эта распря и стопорит дело.
-Лещинский? Погоди, Адам, дай разобраться. В 1941 вместе со мной под Богушевском воевал капитан Лещинский, Вольдемар, кажется. Надо же, твой однофамилец. Вы, часом, не родственники? – Гиль насмешливо посмотрел на Коршуна.
-В данный момент мы враги. – без тени улыбки ответил тот.- И этому надо положить конец. Потому, что, если  он согласится работать со мной..
-Ты обеспечишь нам с Титковым встречу, а уже я попрошу партизан открыть коридор, по которому к ним перейдет вся бригада.- Глаза комбрига встретились с глазами лейтенанта. – Прекрасный план. Одна проблема – «Котбус». Сегодня Рознер передал мне оперативные сводки. Согласно им наступление начнется 30 числа. Партизан загонят в котел и утопят в болоте. Точно так же, как они хотели утопить нас.  Знаешь, почему нас так спешно перегнали сюда, в Черновку? Потому что она на Лепельской дороге. Отсюда, через два дня, мы пойдем к району озера Палик на крайнюю точку Домжерицких болот и замкнем кольцо вермахта, окружающее партизан.
-Тем лучше,- в холодных черных глазах Лещинского мелькнул огонек. – Партизаны нам не верят. Считают, что я хочу заманить их в ловушку. Владимир, я предлагаю обмен. Титков должен обеспечить нам пути отступления. Но сначала такой путь обеспечим ему мы. Коридор на коридор, равноценный обмен. Согласится он – спасет свою бригаду, согласишься ты – спасемся мы все.
-То есть ты хочешь, чтобы я отдал приказ не стрелять по партизанам, чтобы те прорвали блокаду на нашем участке? – Коршун кивнул.- Разумеется, я не стану стрелять по своим. Другое дело – мне прикажут. Если в кольце эсэсовских подразделений слабым звеном окажется бригада русских военнопленных, это даст Рознеру и Аппелю лишний козырь в руки. Из Берлина на нас лично стянут войска и перебьют, как кроликов. Мы не можем не подчиниться приказу. Я в ответе за две тысячи человек, Коршун, я не могу принести их в жертву. Если партизаны прорвут блокаду на нашем участке, это расценят как содействие. Тогда убьют всех.
-Это и будет содействие. Но, посуди сам, Владимир, с точки зрения немцев, партизаны и мы действуем отдельно. Мы героически сопротивлялись, но они прорвались, а мы понесли потери. Даже если Рознер и Аппель догадаются о заговоре, их письмо до Берлина со всеми попутными оказиями будет идти минимум неделю. Еще неделя – пока там разберутся и соберут на нас материалы. И неделя – пока придет приказ из Берлина. Сегодня 28 июня. У нас в распоряжении почти месяц. Всех расстрелять не успеют.
-Идет. Значит так: я беру на себя прорыв партизанами блокады, и буду готовить случаи массового неповиновения солдат немцам. То есть, я проведу отвлекающий маневр, буду пудрить эсэсовцам  мозги. – Гиль повеселел, почуяв себя в своей стихии – открытом бою. – А ты в это время проведешь переговоры с партизанами. Я встречусь с Титковым, и мы обговорим условия перехода.
-Тогда я сегодня же сделаю свой ход.
-Ты передашь партизанам копии оперативных сводок вермахта о ходе операции?
-Именно.  Подходящее место для переписки готово. Можно сказать, они сами его предложили.
-Передавать будешь лично?
-Да.
-Аппель будет следить за тобой. Пошлет своего человека.
-Пусть шлет,- высокомерно ответил Коршун,- я все-таки снайпер и смогу постоять за себя. Он повернулся, собираясь уходить.
-Адам, - окликнул его Гиль,- один вопрос. Ты так настойчиво затягиваешь на своей шее петлю. Твоя смерть может обрушить все дело. Почему ты так упорно ее ищешь?
-Меня не убьют, Владимир,- ответил Лещинский.- До тех пор, пока я не выполню своей задачи и не обеспечу бригаде путь отхода.
Когда за ним закрылась дверь, Гиль расслабился и откинулся на спинку стула. Иногда он позволял себе такие минуты  отдыха. Он достал из кармана спрятанный листок бумаги и  бережно развернул его. Внутри оказалась маленькая, размытая, еще довоенная фотография. Высокий улыбающийся военный приобнимает за плечи красивую женщину в горошковом платье, а рядом стоят маленькие мальчик и девочка. Гиль задумчиво провел пальцами по дорогим лицам. Но он ощутил только холодок выцветшей фотографии. Это было единственным, что осталось у него с довоенной поры. С той поры, когда все было так легко и просто, и не надо было ежеминутно притворяться и выслуживаться перед врагами. И не надо было вести рискованную двойную игру. Слишком многое на кону. Победа спасет две тысячи человек, поражение погубит их всех. А цена за две тысячи жизней – жизни двух людей, эту игру затеявших. Его и Коршуна.
Он ласково взглянул еще раз на фотографию. Не хотелось думать о делах. Интересно, как там его семья, где-то в России? Живы ли они еще? Он отмел эту мысль от себя, немцы сказали ему, что его семью не тронут. А русских он не боялся. Вадим, сын, наследник, в этом году должен пойти в школу,- мечтательно думал Гиль. Семь лет уже,  большой какой. Вырос наверно, ведь последний раз он видел сына крепким четырехлетним карапузом. Гиль улыбнулся. А Галочке сейчас пять лет. Исполнится в августе. Какие большие у него дети. И красивые! Гиль рассеянно поднес руку к глазам, смахивая непрошеные слезы. Увидятся ли они когда-нибудь?
6.
Вольдемар Лещинский стоял перед своим командиром Иваном Титковым и докладывал о результатах разведки.
-Мой человек, старшина Кулаков, сегодня утром вернулся из-под Борисова. Он говорит, что город битком набит немцами. Там сосредоточены самоходки, гаубицы, бронетранспортеры, танки и даже самолеты. Людей – тысяч пять. И это только на нашем участке. Из других частей докладывают о таких же скоплениях. Точное число немцев неизвестно, по подсчетам – от 60 до 80 тысяч человек окружают нас в котел.
-Надо же,- усмехнулся Титков,- такая сила, и все ради нас.  Тебе должно быть приятно, Вольдемар, мы так знамениты у фрицев.
-Не вижу ничего смешного, Иван, - отрезал Лещинский.- Да, и вот еще.- Он вытащил из кармана шинели узкий конверт.- Это я нашел в дупле тополя на болоте. Тремя днями ранее я положил туда свой отказ сотрудничать с врагом. Сегодня пришел ответ. Их командир настойчив.
Титков развернул конверт и углубился в содержание письма. Прочитав, он вопросительно взглянул на  Лещинского.
-Этот лейтенант Коршун, так нагло и открыто поставивший на письме свою подпись, передает нам важнейшие оперативные сводки своей бригады. Думаешь, заманивает в ловушку?
-Он во что бы то ни стало хочет наладить с нами контакт. Коршун требует встречи их комбрига Родионова и тебя. Я не говорил тебе, командир, хотел разобраться сам. Я считаю это письмо дезинформацией и ловушкой.
-Хотя, с другой стороны, зачем ему передавать дезу, если он хочет контакта. Он пишет, что их бригада готова обеспечить нам коридор, через который мы уйдем из окружения и ручается, что вслед нам не ударит ни один выстрел. Рискованные слова для лейтенанта. Чего конкретно они хотят?
-Хотят перейти на нашу сторону.
-И ты молчал? Вольдемар, ты с ума сошел? Переход на нашу сторону гитлеровского формирования, тем более  из русских военнопленных – это идеальная мишень для пропаганды. Плюс, это реальная боеспособная сила. По-моему, следует прислушаться к словам этого Коршуна. Он наверняка под давлением немцев, а значит, не станет просто так писать такие письма.  Слишком опасно.
-Они предатели.
-Ты фанатик, Вольдемар. Конечно, я не поведу людей под немецкие пули. Но, если родионовцы действительно откроют коридор, я пойду по нему. А ты прощупай почву, и, если все нормально, устрой мне встречу с этим Гиль-Родионовым.
-Так точно. – Лещинский отдал честь. – Разрешите идти?
-Идите, капитан.
….В пять часов вечера немцы начали наступление. Партизаны лежали на позициях, прижав к плечам заряженные винтовки. Титков молнией носился от одного солдата к другому, умудряясь в эти секунды перед боем, когда уже в двух шагах от них глухо разрывались снаряды и дрожал лес под мерной поступью немецких солдат, подбодрить каждого. Многие совсем недавно ушли в лес, и встречали теперь свой первый бой. Командир улавливал все: и дрожание плеч неопытного солдата, и хриплый шепот маленькой солдатской молитвы, и яростные проклятия бывших сельчан, на глазах которых каратели убивали их жен, невест и детей. На передовой атеистов нет. И людей, как таковых нет. Есть одна, единая и цельная машина, которая замерла перед боем, ожидая приказа командира. По одному его взгляду они пойдут в атаку. Командир на поле боя – царь и бог.
Из леса вышли немцы. Ломая с треском упругие стволы кустарника, выползли танки, увязая в глинистой болотной почве. Солдаты шли сплошной цепью – их излюбленный прием.  Сплошная стена тусклых серо-зеленых безликих зомби. Зомби, прижимающих к животам черные «шмайссеры».  Из каждого автомата вырывался длинный язык очереди. Сплошной грохот выстрелов оглушил партизан, вжал их в землю, лишил силы. Кто-то уткнулся носом в траву и заплакал. 
-Тише, парни, тише,- прошептал Титков.- Не рвитесь в бой, ждите. Подпустим их ближе.
Что может быть страшнее – на тебя неумолимой стеной надвигается враг, а ты лежишь на земле и не можешь защищаться. Ты не можешь стрелять. Потому что нет приказа. Автоматные очереди косили партизан, как траву, немцы поливали их огнем, оставляя за собой выжженную землю. Люди успевали только коротко вскрикнуть и падали, утыкаясь лицом в колючую болотную траву, и навсегда застывали. Но не стреляли. Немцы шли цепью с четырех сторон, заводя партизан в котел. А партизаны молчали. Умирали, но не стреляли.
Рядовой Вася Звонарев, балагур и главный заводила у костра, не выдержал. Пуля чиркнула мимо его виска, он почувствовал ветерок, ударивший в лицо. А немцы идут и стреляют. Он дрогнул.
-А-а-а,- закричал он и вскочил, закрыв руками голову, и бросился бежать прямо на немцев. И винтовка глупо болталась на кожаном ремне через плечо, а он забыл о ней. И пули немецких автоматов тяжело ударили парню в грудь. Он пытался бежать, но успел сделать один только шаг. И рухнул в шаге от партизан, и лежал, обратив в небо угасающие глаза.
-Огонь!- разнесся над поредевшими рядами громкий голос Титкова. Пулеметчики, укрывшиеся в кустах позади, одновременно открыли огонь поверх прижатых к земле людей. Атака немцев захлебнулась. Цепь порвалась, гитлеровцы начали падать, не выпуская автоматы из рук. Они оказались на открытом месте и сами попали в ловушку. Пулеметы секли их. С той стороны леса открыли огонь немцы. Секунд тридцать непрерывно строчили пулеметы, а солдаты обеих армий залегли и боялись  поднять головы над травой.
Потом в ход пошли минометы. Над партизанами тонко визжали мины, падая и тут же разрываясь. Партизаны отвечали гаубицами. Первая атака была отбита. Но долго так продолжаться не могло.
-Отступаем, - закричал Титков,- Отходим к озеру.
Там, по самому краю озера, шла узкая тропинка.  Если они дойдут до нее, они прорвутся.  Но немцы со всех сторон. Партизаны отошли в лес. Сверху раздался низкий рев. В воздухе зависли два вражеских самолета. Горбоносые, с черными крестами на огромных крыльях. Они начали утюжить лес бомбами. С самолетов падали какие-то  ящики. В воздухе они раскрывались, и из них сыпался дождь небольших, начиненных металлическими осколками, бомб.  В секунды лес превратился в котел. С треском падали и ломались охваченные пламенем столетние деревья, падали на головы людям, давя их. Горели кусты ольхи, заволакивая пространство едким белесым дымом. Удушливый дым, рвущиеся от страха легкие, розоватая пена на губах. Кашель и слезы на лазах. И непрерывный стрекот пулеметов, и пули у висков, и разрывы мин. Солдаты рвались на минах, Титков метался по лесу, хрипло дыша. Он видел своих людей, объятых пламенем, превратившихся в живые факелы. Боже, какие страшные крики исторгал лижущий ноги и спины огонь! Помогите! Остановите эту бойню!
Озеро, быстрее к озеру,- носилось в головах у солдат. Добежать до воды, погрузиться в нее по грудь, по шею. Пусть в спины стреляют немцы, только чуточку прохлады, пожалуйста! Но и здесь встречает огонь. Здесь тоже сплошная цепь. И строчащие пулеметы, минометы, огнеметы, и черт знает еще, что. Титков злобно оскалился. Как он мог поверить немецким собакам? Какой коридор? Рядом с ним неотлучно был Лещинский. Вольдемар презрительно поджал тонкие породистые губы. Он был готов к смерти. Пусть даже, если сейчас напротив, в него целится из винтовки собственный сын.
Адам Лещинский обернулся к своим солдатам. Разведчики напряглись.
-Отходим. Прекратить огонь.
-Что вы делаете? – немецкий солдат, гауптман Рильке прицелился в Адама из пистолета.- Немедленно возобновите огонь. Вы срываете атаку!
Адам вскинул к плечу винтовку и, прежде чем немец сообразил, что делать, выстрелил. Кровь брызнула из раны на груди эсэсовца. Он упал мертвым, даже не осознав, что погиб. Даже не успев почувствовать боль. Гиль услышал крик Лещинского. Сигнал. Он рупором сложил ладони.
-Не стрелять! Прекратить огонь. Отойти от озера. Солдаты с готовностью прекратили стрельбу. Многие стреляли зажмурившись, не желая убивать своих.
Вольдемар Лещинский удивленно раскрыл глаза. Коллаборационисты молчали. Одновременно опустив винтовки, подчинившись немому приказу. Тропа через озеро была свободна. 
-Уходим. Быстро. – скомандовал Титков и первым нырнул в заросли камышей. Партизаны побежали за ним. Они шли прямо мимо неподвижных предателей. Коллаборационисты молчали, спрятав оружие. Многие опускали глаза, не в силах смотреть в лица тех, в кого только что стреляли. Вольдемар увидел среди предателей Адама.  Глаза отца и сына встретились. Ни один не дрогнул, не отвел взгляд. Адам стоял на тропинке уводившей из котла, холодно глядя на измазанных, перепуганных, израненных  партизан. Потом он молча посторонился, отступив в камыши. В наступившей гробовой тишине все услышали всплеск  озерной воды, в которую ступили его сапоги. Путь через озеро был свободен. Бригада родионовцев открыла партизанам обещанный  коридор. Партизаны вырвались из окружения.
Бригада «Железняк» ушла в непролазные леса и болота, растворилась в сумраке наступавшей ночи, исчезла в лесном тумане. Гиль-Родионов стоял на берегу охваченного пламенем озера и задумчиво смотрел на маленькие волны, творимые ветром,  которые тихо лизали его грязные мятые сапоги. Кто сказал, что вода не может гореть? Озеро Палик горело, и горел лес, его окружавший.  Озеро горело, словно принимая на себя все людские страдания. Оно вбирало в себя кровь, боль и смерть, и именно от этого так легко лизал огонь сухие камыши, и бросал багровый отсвет на темную воду. Вода забирала себе самый страшный грех человечества – войну. Страшную, нелепую, бессмысленную войну, где отец сражался против сына, невеста – против жениха, режим против режима. Отечественная война. Во всех смыслах. Отечественная и Гражданская одновременно. Потому что в рядах предателей сражались чьи-то дети,  мужья и друзья. Простая горькая белорусская вода впитывала людской огонь и очищала его, жертвуя собой, как вся страна пожертвовала своим телом и своей душой, сгорая в горниле всемирного пожара. И ,может быть, Гилю тогда тоже хотелось войти в это озеро, погрузиться в него с головой, смыть с себя грязь этого мира, смыть грехи, смыть неизмеримую вину перед Родиной,  Но он знал, что никакая пламенная вода не смоет его предательства, никакой огонь не очистит его исколотую душу. И его верный друг Коршун, молча стоявший все в тех же камышах, куда отошел, пропуская колонну партизан, думал о том же.  И тоже знал, что никогда не сможет Родина простить его, никогда не оставит его сны и его реальность печальный укоряющий взгляд девушки, которую он убил, и не мог без приступа слез даже подумать о ней. И никогда не сможет он простить предательство и убийство себе, и это не пустые слова.  И боится, и не хочет он погружаться в болезненные мысли, но не может без них, и снова и снова видит тот миг перед собой. И не забудет, потому что забыть – значит умереть, значит  полностью зачерстветь и превратиться в такого же зомби, как эти немцы.  Что творилось в ту минуту в этой темной истерзанной душе? Наверно, он и сам не знает.
Гиль оторвал взгляд от темно-багровой поверхности горящего озера и увидел такое же багровое и перекошенное от злобы лицо эсэсовца Рознера. Немец прошипел:
-Вы заплатите за срыв операции «Котбус» на данном участке. Вы за это заплатите! И смачно сплюнул на сапог Гиля. И ушел. Надо же, совсем как русский,- подумалось Гилю. Он хорошо знал, что расплата будет неизбежной и скорой, и знал, что не сможет отвести удар. Но все равно готов был идти до конца. Не потому, что больше некуда. Потому, что иначе нельзя.
7.
Рознер неприязненно смотрел на трепещущее окровавленное тело, корчившееся у его ног. Нет, какая же падаль. На него даже пулю тратить жалко. Он сделал знак солдату. Эсэсман рывком поднял скулившего русского за шкирку, как щенка, и швырнул на стул.  Русский с  трудом разлепил глаза, распухшие и посиневшие от побоев. Эсэсман, рядовой элитных войск,  плеснул ему в лицо холодной воды из большого цинкового ведра. Русский не мог сидеть на стуле, он падал и сползал на пол, пришлось привязать его руки к сиденью табуретки. Теперь он тупо глядел в пол, и голая лампочка недовольно раскачивалась у него над головой.
-Так,- одобрительным тоном произнес эсэсовец,- В прошлый раз наш разговор не склеился. Надеюсь, сержант Громов, что вы стали более общительным. Вы ведь не хотите снова отведать руки рядового Штосса? Услышав свое имя, эсэсман, грузный пыхтящий краснолицый боров, довольно осклабился. На грубую топорную работу палача он подходил идеально.
Русский с неприкрытым ужасом глянул на волосатые руки Штосса, и зажмурился.
-Продолжим,- Рознер был сама любезность. – Вчера, 21 июля 1943 года вы были пойманы и обезврежены немецким солдатом. Вас застали у гнилого тополя, в полумиле отсюда. В кармане у вас лежит шифрованное письмо, над которым уже второй день  бьется мой соратник, оберштурмбанфюрер СС  Аппель. Вы так и не собираетесь сказать мне, кто передал вам письмо, и какой ключ к шифру?
Сержант Громов мрачно уставился на немца. Потом он с издевательской ухмылкой плюнул тому в лицо. Рознер пренебрежительно отер платком с лица кровавые брызги. Штосс снова ударил Громова. Тот повалился на пол вместе с табуреткой, тяжело дыша и выплевывая выбитые зубы. Рознер встал и начал кругами расхаживать около полубесчувственного русского.
-Не скажешь? – он толкнул сержанта ногой,- Мне и не нужно. Скоро из Берлина пришлют отряды полевой жандармерии, и я задавлю всю вашу прогнившую насквозь бригаду и лично, своими руками, придушу вашего главаря, Гиль-Родионова. И твои шифровки не смогут мне помешать. Не смогут ведь? Русский, ожидая неминуемого удара, застонал от страха. Рознер бить не стал. Любопытно довести русского ужасом до крайней точки.
-Зачем ты пытался положить в дупло тополя письмо? – вслух размышлял Рознер.-  Ясно как день, дупло тополя – хорошо укрытое место. У всех на виду, но добраться туда почти невозможно, надо знать тропинку через топь. Зачем столько проблем? Чтобы наладить контакт с партизанами, конечно же. А зачем вам партизаны? Чтобы перейти на их сторону, черт возьми. Наш министр пропаганды, Геббельс- идиот.- Рознер топнул ногой, одновременно сверля взглядом застывшего на месте Штосса. Тот понял: если он разболтает о мыслях шефа, он пропал. – Идиот. Пропаганда кричит: русские воюют на нашей стороне, это деморализует их войска, они видят, как мы оберегаем пленных и сами идут к нам. Как же! На деле русские идут не к нам, а от нас. Что толку было возиться с этой национальной бригадой? Сколько волка не корми, он в лес глядит, и только. Ясно же, что при первой возможности эти собаки убегут к партизанам, поджав хвосты. Три недели назад русские открыто прорвали блокаду на участке Родионова, а тот пальцем не пошевелил, чтобы их остановить! Почему Берлин молчит? Они что, думают, что я здесь всесилен и одним взглядом подчиняю себе этих предателей? Боже, как  я ненавижу свою должность!
Рознер нагнулся к Громову и перевернул того на спину носком сапога.
-Ты слышишь меня, собака? – Громов молчал.- Знаю, что слышишь. Твой командир хочет встречи с партизанами. Где и когда будет эта встреча? Где, я тебя спрашиваю? Он брезгливо вылил на избитое лицо Громова ковш ледяной воды. Громов застонал.
-Пошел ты к черту со своей встречей,- прохрипел он.- Я ничего не знаю и ничего не скажу. Расстреляй меня, если хочешь.
Против воли Рознер был поражен таким упорством. В нем вскипела злоба.
-Хочешь пули в голову? – прошипел он, пиная ногами Громова, - так получай. Он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил. Штосс в своем углу нервно вздрогнул, палач боялся вида смерти. Рознер убил и его, выстрелом в грудь. Не стоит оставлять лишних свидетелей. Потом он позвал солдат и брезгливо приказал убрать в комнате.
Он долго ходил по своему кабинету на втором этаже бывшей школы, заложив руки за спину. Естественно, Гиль-Родионов знает, что сержант Громов вел переписку с партизанами. Конечно, с его ведома, не иначе, что и письма писал комбриг, а потом их шифровали. Кто шифровал? Кто за спиной немцев ведет с партизанами переговоры? Тот, кто лучше всех знает окрестные болота, кто нашел проход через топь к гнилому дереву и превратил его в почтовый ящик. Тот, кто держит в руках разведку бригады.
 Коршун.
 Ловить ли предателя сразу? – думал Рознер.- Нет, прямо сейчас нельзя. Почуяв слежку, волк уйдет, заляжет на дно. Нет, так рисковать нельзя. Пусть еще побегает к своим партизанам, если ему так хочется. От поимки его одного толку не будет. Нет, пусть приведет на встречу комбрига Гиля. Сейчас он, Рознер, скован обязательствами. Он не может просто так отдать под трибунал кадрового офицера. Гиль заступится за своего человека, а за Гилем пойдет вся бригада. Рознер не раз ловил на себе полные ненависти взгляды. Их, немцев, в штабе 12 человек, плюс десяток –другой солдат. Всего человек тридцать, не больше. А если он поднимет дело Коршуна, против них ополчатся две тысячи шакалов. Нет, - успокаивал себя эсэсовец,- надо брать прямо на встрече и Коршуна и самого Гиля. Тогда, занеся меч над комбригом, он, Рознер обезоружит и бригаду. И потом, после ликвидации Родионова, он, может быть, ее получит.  Вот только, когда состоится встреча двух комбригов? Рознер не знал, а труп Громова, который сейчас валяется в каком-нибудь овраге, мало чем сможет помочь. А значит, надо установить за Коршуном как можно более незаметную слежку.
…Коршун стоял за школой и молча смотрел в темноту. Несколько раз вдалеке послышалось движение, немцы тащили в ближайший овраг какой-то большой сверток, потом второй. Адам затаил дыхание и вжался в облупленную каменную стену старого здания. Он со вчерашнего дня места себе не находил. Его связной, сержант Громов, отправился положить в тополь очередную шифровку и провалился сквозь землю. Не исключено, что именно его тело под покровом ночи немцы скинули сейчас в овраг. А там, в кучах мусора и металлолома, копаться никто не будет.
Шаги немцев стихли. Коршун выскользнул из своего укрытия и быстрым шагом пошел к оврагу, к бывшей сельской свалке. Оттуда на него пахнуло знакомыми парами негашеной извести. У Лещинского закружилась голова, он едва устоял на ногах. Негашеной известью в Аушвице заливали трупы. Значит, Громов мертв. Он остался без связного. И это, когда контакт с партизанами только-только начал налаживаться. После того прорыва окружения, к тополю приходил русский связной чуть ли не каждый день. Солдат, Саша Звягин. Громов много о нем рассказывал, говорил, знали друг друга еще до войны, играли вместе. Только Андрей на пару лет старше. Теперь ему придется самому идти к тополю, как в первый раз. Нет, не к тополю. К партизанам. Иногда наглость обезоруживает. И встречу с Титковым выбивать как можно скорее. Рознер, скорее всего, знает о переговорах. И за ним, Адамом, будет слежка. И Гиль тут мало чем поможет. Значит, надо действовать быстро.
Лещинский решил идти в расположение партизан прямо сейчас. Предупреждать Гиля бесполезно, тот сам под колпаком. А через пять минут после допроса Громова Рознер просто не успеет наладить слежку. У Адама есть около двух часов. Ночью немцы спят. Да, но идти через топь в кромешной темноте за почти три километра до леса, где укрылся Титков?
Адам нырнул под полог леса. И почти бегом бросился через кустарник, прыгая по сердито булькающим кочкам. Иногда земля уходила из-под ног, и он проваливался в болото. Но каким-то напряжением сил выныривал на поверхность, вылезал на твердую почву и снова бежал. Он не замечал колючих веток, хлеставших по лицу и рвавших на полоски второпях наброшенный плащ. Сейчас на карту было поставлено все. Если он сейчас договорится о встрече комбригов, пятьдесят процентов гарантии, что бригада будет спасена. Они уведут людей от немецкой расправы. А если нет… Что будет в случае неудачи, он даже подумать боялся. А небо на востоке начинает сереть. Час до рассвета. Быстрее, пусть в темноте еле видны беловатые березовые прутья- вехи через топь. Черт бы побрал этих русских, вечно они укрываются от врагов в самой дыре.
-Стой, стрелять буду! Адам с разбегу налетел на часового. Тот, явно спросонья, ткнул незнакомцу в грудь стволом винтовки.
-Мне срочно нужен капитан Лещинский,- тяжело дыша, отозвался Адам.- Дело чрезвычайной важности.
-Да? А наш интендант, дядька Цыбуля тебе, часом, не нужен? – отрывисто засмеялся партизан.
Лещинский, доведенный до белого каления, выхватил револьвер и приставил к виску партизана.
-Веди меня к начальнику вашей разведки. Живо.- прошипел он, отворачивая от себя  горячий ствол  винтовки.
Вольдемар Лещинский удивленно разглядывал нежданного и незваного гостя. Плащ Коршуна был весь утыкан репьями и располосован на лоскуты, а на щеке алела свежая царапина. Но держался он, как всегда, сухо и холодно.
-Зачем вы здесь? – спросил Вольдемар вместо приветствия.
-Я требую встречи комбригов как можно скорее. Немцы сужают кольцо вокруг нас. Связь через тополь невозможна.  За мной в ближайшее время установят слежку. За моим командиром тоже. Гауптштурмфюрер СС Рознер отправлял донос в Берлин после вашего прорыва окружения. Отряды полевой жандармерии начнут прибывать со дня на день. Потом бригаду «Дружина» либо расформируют, а руководство расстреляют, либо перебросят подальше отсюда, и переход к партизанам будет невозможен. Вы видите, я подчиняюсь вам в определении места и времени встречи. Только прошу решать быстрее, я тороплюсь.
-Боитесь за свою шкуру?- криво усмехнулся Вольдемар.- Ведь вы, как я понимаю, в руководстве «Дружины», а значит и расстреляют первым вас.
-Я боюсь за людей.- жестко ответил Адам. – если бригаду расформируют, их вернут в концлагеря. Вы понятия не имеете, что это такое.
-А вы имеете?
-Я десять месяцев был заключенным номер 169 в лагере смерти Аушвиц. – холодные обычно глаза Коршуна полыхали яростным черным огнем, что выдавал его звенящий металлический голос. -Я видел там столько смертей и боли, сколько не снилось никому! Он вскинул левую руку, на запястье которой чернел его порядковый номер в лагере. – Думаете, я допущу, чтобы люди, которых только-только выпустили из ада, которые только почуяли вкус свободы, снова были отправлены туда? В газовые камеры и крематории? Я что, прошу такого невыполнимого дела? Просто доложите своему командиру о моем приходе, пусть он назовет мне время и место встречи. Вам так трудно это сделать?
-Подождите здесь,- тихо проговорил Вольдемар и скрылся среди палаток и землянок. Вскоре он появился вновь, а рядом с ним шел коренастый молодой человек в полувоенной одежде.
-Я командир партизанской бригады «Железняк», Иван Титков,- отчеканил он, сурово глядя на Коршуна. – Кто вы?
-Лейтенант бригады СС «Дружина»  Коршун,- холодно ответил тот. Вольдемар Лещинский еле слышно вздохнул. Адам ни словом не обмолвился, что он его сын, не стал покрывать позором имя отца.
-Вы просите как можно более скорой встречи меня и подполковника Гиль-Родионова для обсуждения условий перехода вашей части на сторону партизан. Мои условия: встреча произойдет 23 июля, в семь часов вечера, в покинутой и опустошенной деревне Волково. Она находится примерно на одном расстоянии от вас и от нас. Возражения?
-Возражений нет. Мой командир принимает ваши условия и готов полностью следовать им. Разрешите идти?
-Идите. Коршун ушел.  Через полчаса Гиль-Родионов был осведомлен о месте и времени встречи. Через сорок минут доклад о самовольной отлучке лейтенанта Лещинского из расположения бригады лег на стол Рознера.
-Значит, он предупредил партизан о провале связного и условился о встрече.- Рознер довольно вытянулся в кресле, казалось, еще немного – и он начнет мурлыкать. – Лети, Коршун, лети, недолго осталось. Рознер подошел к окну и посмотрел вниз. Его, всегда хмурое и мрачное лицо, озарила радостная улыбка. Над дорогой в Черновку, в штаб бригады «Дружина», клубились тучи пыли. Несколько грузовиков тяжело подскакивали на ухабах. К немцам ехало подкрепление – первый отряд полевой жандармерии. За ним приедут еще пять. Кольцо вокруг бригады сужается. Чуть – чуть и ловушка захлопнется.
8.
Семь часов вечера 23 июля. Деревня Волково. Точнее, останки деревни. Пять или шесть почерневших обгорелых домов, развалины сараев, обугленная печь, торчащая прямо из груды хлама и досок, когда-то бывшей домом. Волково разрушили полмесяца назад, и теперь по мертвой деревне скитались только облезлые голодные собаки. Они сбивались в стаи и рыскали по округе с тоскливым яростным лаем. А из темного после заката леса им отвечали волки. Тоска друга человеческого сливалась в жуткой песне с тоской его врага. Только у собак тоска была порождена отсутствием горячо любимых хозяев, которых, животные смутно осознавали, они уже не увидят. А волчья тоска порождена голодом. Нечеловеческим, сводящим внутренности, голодом, который невозможно утолить, который будит волка среди ночи и заставляет идти на охоту. Заставляет идти убивать.
Гиль быстрыми шагами шел по заброшенной деревенской улице. Справа от него возвышалась одноглавая кирпичная церковь, часовенка, каким-то чудом уцелевшая после карательного отряда. На фоне бледного, синего вверху, и желтоватого у горизонта, неба, церковь чернела ярким, вырисованным до мельчайших черточек, силуэтом. Ему захотелось, как в детстве, остановиться и осенить себя крестным знамением перед церковью. Но он одернул себя, не сейчас.
На площади деревеньки его уже ждали.  На какой-то  скособоченной табуретке сидел Иван Титков и, слегка прищурив глаза, наблюдал за ним. Гиль сразу узнал Титкова. Коршун много ему рассказывал о партизанском комбриге. Позади Титкова неподвижно чернела фигура капитана Лещинского. Титков выполнял условия: гарантии безопасности. По крайней мере, часовых не видно. Гиль нервно передернул плечом.
-Я пришел на встречу мирно и без оружия, Иван Филиппович, - громко проговорил он. – Слежки за мной нет.
-Не сомневался в том, что вы выполните свои гарантии безопасности, Владимир Владимирович,- отозвался Титков, растягивая губы  в любезную улыбку. – Со мной капитан моей разведки Вольдемар Лещинский. С вами кто-нибудь есть?
-Со мной лейтенант моей разведки Коршун. При этих словах высокая сухая фигура Адама выступила из сумрака в круг.
Вольдемар Лещинский переводил взгляд с сына на Гиль-Родионова и обратно. Надо же, как все обернулось. В первые дни войны он воевал под началом Гиля в разведке. А теперь они стоят друг против друга. Гиль тоже уселся на подставленную ему табуретку. Он был высокого роста, и всегда не знал, куда деть свои длинные ноги, и неудобно сгибал их в сторону.
-Итак, Иван Филиппович, я пришел, чтобы обсудить с вами условия перехода моей бригады на вашу сторону.
-Мы можем не ожидать подвоха? Точно решено, что бригада уйдет к нам?
-Все командиры рот согласны. О солдатах я молчу, почти все они из лагерей и очень хотят вернуться домой, и искупить свою вину.
-Тем не менее, ваши солдаты, будучи русскими военнопленными, вырезали в ходе карательной акции до десяти белорусских деревень. – в голосе Титкова прорезалась сталь.- Чем вы можете это объяснить?
Гиль напрягся.
-Господин Титков,- гордо сказал он, - я сейчас не стою перед  трибуналом и поэтому могу просить не допускать в общении со мной такого тона. Да, моих солдат принуждали быть карателями. Именно- принуждали. Я не стану говорить о фашистских собаках бригады – о моих лейтенантах Блажевиче и Парфилове. Я не стану оправдываться, говоря, что именно они творили террор в деревнях. Мы очень виноваты перед вами, и мы хотим искупить вину. Я сам, лично, отдавал приказы о массовых акциях в деревнях, но это не значит, что я принимал такие решения добровольно.
-В вашем штабе немцев 12 человек. А вас две тысячи.- недоверчиво проговорил Титков.
-Да. Но за этими 12 – весь Третий рейх. Один приказ – и мои люди умрут.
-Вы должны понимать, Владимир Владимирович, что, даже перейдя на сторону Советской Армии, ваша бригада все равно останется на положении штрафбата, как и при немцах. Не ждите легкой и спокойной жизни. В целях сохранения жизней моих людей, я буду посылать ваших в самые рискованные операции. И не могу гарантировать жизнь никому из вас.
-Мы знаем это. И осознанно делаем свой выбор. Мои люди и я знаем, что пощады коллаборационистам не будет, и готовы кровью смывать свои грехи. –Гиль гордо вскинул голову.
К тому же, переход моей бригады на сторону партизан означает  появление у вас реальной и боеспособной военной силы, которая может нанести существенный удар противнику. Плюс, это пища для вашей пропаганды. И, наконец, вы лишитесь одного из многочисленных врагов. Советую прислушаться к моим аргументам.
-Я неплохо знаю свои выгоды в случае вашего перехода,- отрезал Титков.- Но я не могу обещать вам всем свободу от претензий со стороны особого отдела СМЕРШ. Вас будут допрашивать, и я ничего не могу сделать.
-Но вы можете дать нам опасное задание, где мы проявим себя. Тогда, хотя бы временно, от нас отстанут. В противном случае вопрос о переходе будет закрыт мной.
-Чего конкретно вы хотите от меня? – устало спросил Титков.
-Я прошу гарантий сохранения жизней моих людей при переходе. Надеюсь, нас не встретят выстрелами. И я прошу гарантий личной безопасности мне и моим командирам.
Вольдемар Лещинский поднял голову и мрачно посмотрел на Адама. Нет, он бы ничего не гарантировал коллаборационистам. Он не мог им простить сотни мертвых тел, дым развалин деревень, оборванные нити загубленных жизней. Может, он просто фанатик, но он не умеет переломить себя. Вольдемар с тоскою взглянул в небеса. В высоком темно-синем небосводе зажглась первая розовая звезда. Почему-то он вспомнил, как много лет назад показывал сыну карту звездного неба. Почему оно так равнодушно, это небо? Почему не может объяснить людям, что им делать?
-Хорошо,- твердо сказал Титков.- Я согласен принять в партизанское военное  подразделение «Железняк» 1-ю русскую национальную бригаду СС «Дружина» и готов обеспечить вам гарантии безопасного перехода. Здесь вас не будут преследовать. На следующий день после перехода вы должны будете принять присягу. Вам лично, подполковник Гиль-Родионов, я обещаю амнистию, в случае перехода ваших людей к партизанам с оружием в руках, что, собственно, и предусмотрено. В СССР вы считаетесь военным преступником, я предлагаю вам возможность смыть кровью клеймо позора. Ваша бригада будет служить в рядах партизан на правах обычного штрафного батальона. При ранении ваши люди не смывают с себя позор, война до первой крови в вашем случае неуместна. Вы и ваши люди будете сражаться до смерти. Ибо ваш позор смывается только смертью. Единственное, что я могу пожелать вам и вашим людям – умрите достойно. Умрите с оружием в руках, защищая свою социалистическую Родину. Перед вами стоит только один выбор: Родина или смерть. Подполковник, командир бригады СС «Дружина», Владимир Гиль-Родионов, вы принимаете мои условия?
-Да. – ответил комбриг.- Я принимаю ваши условия. Я и моя бригада клянемся смыть свой позор кровью и смертью. Мы готовы служить Советскому Союзу до конца. Мы не просим пощады, мы просим боя, чтобы искупить свою вину.  Дата перехода бригады на сторону партизан – 16 августа 1943 года.  Гиль встал.
-Ну, бой мы обеспечим вам точно,- усмехаясь, сказал Титков. Два комбрига пожали друг другу руки.
На пустой площади остались только двое Лещинских. Адам смотрел на Вольдемара. Черные глаза встретились с серыми. Коршун шагнул вперед.
-Отец,- дрогнувшим голосом сказал он,- отец, все кончено. Мы вольемся в ваши ряды. Я кровью искуплю свою вину, отец. Что же ты так мрачно смотришь на меня?  Отец, я знаю, ты ненавидишь меня. Я заслужил твою ненависть. Я сам себя ненавижу. Но я не могу так больше, отец,- впервые в жизни взмолился он. – Прости меня, прости, прошу тебя. Найди в своем сердце место для меня, отец! Протяни мне руку, пожалуйста! Давай пожмем руки друг другу и, хоть на миг, забудем обо всем.
Вольдемар Лещинский не смотрел на сына. Он смотрел куда-то сквозь Адама, в сторону давно скрывшегося за деревьями и развалинами солнце, и словно спрашивал у него ответа. Но солнце было безмолвно. А вместо солнца были большие черные умоляющие глаза его сына. Вольдемар заговорил, и голос его звучал глухо и отрывисто в тишине сумерек.
-Мы не можем пожать друг другу руки, сын. Мы не можем забыть все, что нас разделяет. Когда-то давно я учил тебя быть сильным и идти до конца. Сейчас я смотрю в твои глаза и вижу в них мольбу о прощении. И мне стыдно, Адам, стыдно, что я взрастил сына, который готов упасть на колени перед своим врагом. Даже, если этот враг – я. Но, сквозь этот стыд, во мне горит гордость за моего сына, который взял самое лучшее от меня. Я горжусь своим сыном, который готов упасть на колени перед врагом, но сохранить жизни своим людям. Твои люди получили хорошего командира, который может ради них пожертвовать жизнью любимой девушки,- Адам вздрогнул, но взял себя в руки.- Адам, меня раздирают противоречивые чувства – гордость и стыд. И совладать с собой я не могу. Мне не дано разорваться надвое. Я не могу простить тебе твоего предательства, не могу простить гибели Алеси Грозы. И я знаю, что ты сам себе никогда не простишь. – Лещинский медленно вытащил из кобуры пистолет и направил его на сына.
-Стреляй же, - холодно проговорил Адам. Его голос был низким и отрешенным, в нем звенела закаленная огнем сталь – Стреляй и это будет добрым делом. Я не прошу больше освободить меня от страданий, мне все равно.  Моя задача выполнена. Все эти дни я, как одержимый, работал только с одной целью – хоть на секунду отвлечься от кровавой раны в сердце. Хоть на миг забыть ее укоряющие зеленые глаза. Хоть на миг перестать чувствовать ежесекундно ее боль. Я просил помощи у смерти, я искал ее. Но, как трус, как робкая невеста, она отказывалась встретиться со мной. Я просил помощи у моего отца. Но он не может дать мне права на прощение, и никто не может. Я больше ничего не прошу. Мне больше не нужна ничья помощь. Мне никто не нужен, и мне не нужна жизнь в мире без нее. Я даже не могу произнести вслух ее имя, чтобы умереть с ним на устах. Стреляй! 
-Я никогда бы не смог выстрелить в собственного сына,- тихо прошептал Вольдемар Лещинский, развернул пистолет на себя, приставил ствол к виску и выстрелил. С ближних деревьев поднялась, хрипло каркая, большая стая воронья. Адам Лещинский расширенными от ужаса глазами смотрел на бездыханное тело отца. Он уже не мог плакать. Он только чувствовал, как судорога перехватила его горло железными ледяными пальцами. Он рухнул на колени у тела отца и захрипел, похожий больше на зверя, чем на человека. Он хрипло стонал, и над его головой вились потревоженные вороны и хрипло каркали. И коршун, торопясь в гнездо, сделал два круга над своей обреченной жертвой.
9.
Гауптштурмфюрер СС Рознер большими шагами ходил по своему кабинету из угла в угол. Временами он останавливался и тревожным взглядом смотрел в окно. Он проиграл. Проиграл, даже не успев сделать ход. Гиль и Коршун перехитрили его и договорились с партизанами. Две недели назад, 23 июля, они встречались с Титковым. Рознер понял это, потому что, уже с 24 числа бригада как с цепи сорвалась. В роте его слуги Блажевича солдат застрелил командира взвода в ответ на приказ сжечь мирное население какой-то деревни. Лейтенант Блажевич не смог даже убить бунтовщика, потому что его окружила половина роты. Чуть ли из винтовок в него не целились. Ему пришлось проглотить пилюлю и отменить приказ. Лейтенант Парфилов и вовсе лежит в постели. Пережил тяжелое потрясение, когда сержант его роты запросто прицелился в командира из табельного оружия. Хорошо, что подоспевший ординарец спас своего господина, задушив сержанта со спины. Но таких людей, которым можно верить, с каждым днем все меньше. Даже на Блажевича и Парфилова нельзя надеяться. Они продались рейху за большие деньги, они переметнутся на сторону того, кто больше заплатит. Рознер своими глазами видел Гиля, возвращавшегося со встречи с Титковым, и ничего не мог сделать. Взять Гиля прямо на встрече не удалось – чертов Коршун привел с собой целый взвод и спрятал его в лесу.  А человек Рознера был всего один. Теперь Гиль настроен на переход,  а за ним пойдет вся бригада. Трусливые псы, жмутся к ногам хозяина, едва заслышав из леса волчий вой. Отряды полевой жандармерии, и прислали-то сотню новобранцев, черт побери штабных офицеришек вермахта, отряды ушли в местечко Докшицы, в пяти милях отсюда. Значит, здесь осталось тридцать солдат и двенадцать штабных.  Рознер понимал, что стоит им теперь пикнуть, и Гиль натравит на немцев всю свою бригаду, будь она проклята. И будь проклято его собственное бахвальство и самоуверенность. Он недооценил противника.  А сегодня 16 августа.
На площади деревни Черновка в половине восьмого утра собралась вся бригада «Дружина».  2280 человек плотным строем стояли на пыльной вытоптанной земле. 2280 человек ждали одного слова командира.  Гиль готовил приказ всю ночь. Теперь, поднявшись на помост, он выпрямился и развернул приказ. Его голос раскатился по площади.
-Приказываю: рядовому и командному составу 1-й русской национальной бригады СС «Дружина» сложить с себя знаки отличия армии вермахта. С этого дня, с семи часов тридцати двух минут утра 16 августа 1943 года, бригада «Дружина» переходит к активным военным действиям против немецко-фашистских оккупантов. Бригада вливается в ряды партизанского военного соединения «Железняк» и принимает имя 1-я антифашистская партизанская бригада. Обязуется с оружием в руках сражаться на стороне партизанских соединений. Командир бригады – подполковник Гиль-Родионов.
Голос Гиля перекрыл дружный крик «Ура!», одновременно вылетевший из двух тысяч глоток. Тут же, на месте, в считанные секунды заполыхал огромный костер. Солдаты срывали с себя фашистские знаки различия и бросали их в огонь. Многие вырывали немецкие погоны с мясом,  раздирая свои гимнастерки. Некоторые начали скидывать с себя ненавистную форму. Солдаты смеялись и обнимали друг друга. Понимали они это или нет, но, в ту минуту, у каждого с плеч свалился громадный тяжелый камень вины перед Родиной, вины перед собой. Они знали, на что идут, соглашаясь на переход. Они знали, что пощады им не будет, что они штрафники. Но это никого не беспокоило. Кровь бросалась опьяневшим от счастья людям в головы и зажигала тусклые глаза радостным огнем. Теперь они могут вернуть долг своей стране. И они его вернут!
Лейтенанты Блажевич и Парфилов попытались незаметно улизнуть с площади, вместе с двумя взводами карателей. Гиль приказал открыть огонь. Предатели огрызались выстрелами винтовок. Прикрываясь солдатами, как щитами, они добежали до немецкого штаба и скрылись там.
-Господин гауптштурмфюрер СС!- Блажевич вихрем ветел в кабинет Рознера -  Гиль отдал приказ о переходе бригады к партизанам. Все солдаты за него!
-Господин Рознер, - в кабинет ворвался запыхавшийся Парфилов,- Бригада организованно уходит из Черновки. Гиль идет сюда вас арестовывать.
-Трусы! – завопил Рознер, брызгая слюной.- Вы солдаты или нет? Отстреливайтесь из окон, задержите Гиля, любой ценой не пропустите его в штаб!
Рознер бросился к телефону. Он набрал прямой номер штандартенфюрера СС Штубе, командира полевой жандармерии.
-Господин штандартенфюрер, - закричал он в трубку.- Бригада «Дружина» перешла на сторону врага. Весь командный состав подразделения – предатели! Я в оккупированном врагами штабе, в бывшей школе. Нас всего сорок человек. Долго мы не продержимся! Господин Штубе, я прошу подкрепления.
-Да вы с ума там посходили? – рявкнул в трубку злобный голос. – Рознер, вы не смогли подчинить себе стаю русских собак? Вы не оправдали нашего доверия, Рознер, если вы отвечали за бригаду «Дружина», вы и выпутывайтесь как хотите! Я не могу прислать своих людей прямо сейчас. Продержитесь пятнадцать минут.
Рознер, бледный от страха, опасливо высунулся в окно. Еще верные ему солдаты Блажевича и Парфилова заняли оборону штаба. Они залегли на первом этаже и поливали пространство перед школой огнем автоматов. Изменники медленно окружали штаб в плотное кольцо. Какие, к черту, пятнадцать минут? Два взвода русских и сорок немцев. Семьдесят человек против двух тысяч?
Гиль мрачно смотрел на укрепленную немцами бывшую школу, превращенную  в штаб. Дело затягивалось. А уходить к партизанам надо немедленно, Рознер уже звал на помощь подкрепление. Скорее всего. Час – и они в тисках вермахта. А брать немцев надо, слишком опасен Рознер. Гиль проклинал все на свете. Там люди гибнут, его люди, а он торчит здесь, в укрытии, и посылает солдат на смерть. Они на открытой местности, а немцы засели в здании. Что делать?
-Гиль,- он резко обернулся. Перед ним стоял Коршун.- Гиль, надо уходить. Немцы с минуту на минуту оклемаются и приведут подкрепление.
-Рознера и Аппеля надо убирать, Адам,- выдохнул Гиль. – они могут сильно навредить нам.
-Для этого я и здесь. Есть план, Владимир.
-Что?!
-Я возьму взвод своих разведчиков. Мы попытаемся проникнуть в здание школы с тыла. Мои парни меня прикроют. А я попробую добраться до немцев.
Гиль только раз взглянул в холодные остановившиеся глаза Лещинского и понял, что отговаривать того бесполезно.
-Вы отвлечете немцев, и дадите бригаде время уйти к партизанам и перегруппироваться. Ты даешь мне время, чтобы я увел людей.  – будничным тоном проворил Гиль, словно отдавая обычный приказ.  На секунду он сорвался.- Вас мало, Адам.
-Каждый разведчик стоит двух солдат!- весело ответил тот.
-Я приду за тобой, Адам. Продержитесь до прихода немцев. Пожалуйста. Он хотел обнять Коршуна, но тот отстранился.
-Не надо, Владимир,- он попытался улыбнуться.- Уходите. Скоро здесь будет слишком много немцев.
Рознер недоверчиво смотрел на ряды солдат, марширующих под шквальным огнем, и уходящих в сторону леса. На секунду в нем взыграла радостная надежда на спасение. Гиль ушел, струсил, сбежал. А значит, путь свободен. О, как он отомстит Гилю! Эта мысль сладостным бальзамом лилась в душу Рознера. Он поймает предателя и будет мучить. Долго, очень долго. Он распространит о бригаде коллаборационистов такие слухи, что русские сами поставят предателей к стенке.
Разведчики неслись к зданию немецкого штаба в открытую. Нагло вызывали огонь на себя. Русские собаки рейха стреляли в них раз за разом. Но люди поднимались и снова шли в атаку. Сердца предателей заслонил темный ужас. Они убивают этих людей, а те встают из могил! Это была настоящая атака мертвецов. Многие разведчики были тяжело ранены. Они становились на одно колено и методично расстреливали коллаборационистов Блажевича из автоматов. И те падали, и больше не шевелились. Предатели дрогнули и смешались. Но немецкие солдаты, верные слуги вермахта, продолжали стрелять. Они спокойно целились в залитых кровью, но все еще живых, все еще борющихся людей, и пули вонзались тем в грудь, и разведчики падали в пыль, окропляя ее своей кровью. Это была не битва, не схватка. Это был расстрел, гнусная бесчеловечная бойня обреченных. Разведчики, один взвод, пятнадцать человек, выполняли приказ своего командира. Они отвлекали немецкий огонь на себя, давая Коршуну возможность пробраться в штаб. Пять минут – и они полягут здесь, все до единого. Пять минут у Коршуна.
Адам молча, стиснув зубы, лез по стене бывшей школы, на второй этаж. Он остановился перед одним из окон. В глубине кабинета звучали взволнованные немецкие голоса. Он ласково погладил приклад своего автомата. И прыгнул в окно, разбивая стекло своим телом.
Ворвавшись в кабинет и не давая немцам опомниться, он открыл огонь из «шмайссера». Немцы начали стрелять по нему. Адам перекувырнулся, как кошка, и залез под опрокинутую парту. Оттуда он стрелял короткими очередями, слыша краем уха стук падающих и отлетающих гильз.
Немцы открыли по спинке парты прицельный огонь. Одна из пуль попала Лещинскому в левое плечо, которое столько раз ранили. Он тяжело вдохнул воздуха и снова стрелял. Все заняло у него несколько секунд. Огонь немцев стих. Он, кривясь от боли, приподнялся. Немцы были мертвы, он не считал их. Спотыкаясь и держась за пробитое пулей плечо, Адам подскочил к двери. В обойме автомата кончились патроны. Автомат был слишком тяжел- он отшвырнул его на немецкие трупы. У него остался только нож. Плащ разведчика сковывал движения – он сбросил его с себя. Внизу огонь стих, разведчики были мертвы. Он ждал. Услышав стрельбу, сейчас сюда прибегут Рознер и Аппель.
Аппель влетел в кабинет. Адам набросился на него сзади и со всей силы ударил ножом в сердце, вогнав нож в живую плоть по рукоятку. Аппель захрипел и осел на землю. Но Адам совсем забыл про Рознера. Эсэсовец выстрелил из-за полуоткрытой двери. Адаму удалось закрыться трупом Аппеля, но он не удержался и тяжело рухнул на пол. Рознер медленно вошел в кабинет, ступая по трупам, как гиена. Он, улыбаясь, смотрел на лежащего Адама.
-Ну вот мы и встретились, Коршун. – он направил на Адама пистолет. – Пора кончать.
Он выстрелил. Лещинский успел спихнуть с себя мертвого Аппеля и ринуться вперед, прямо а выстрел. Он обхватил руками Рознера за пояс, увлекая того за собой. Рознер выпучил глаза. Он не хотел, он сопротивлялся, он падал и оседал медленно. В боку у него торчала окровавленная рукоятка армейского ножа.
-Да, - прохрипел Адам, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба,- пора кончать.
Ему еще удалось встать. Его сильно шатало. Он коснулся рукой гимнастерки – на пальцах осталась кровь. Уходить в окно было бесполезно – там немцы. Да он и не сможет уйти. На его сапогах слишком много крови. Адам нащупал на поясе связку ручных гранат. У него три гранаты. Шатаясь, он добрался до двери кабинета. Тяжело дыша и слыша, как рвется воздух из легких, он вышел в коридор, все сжимая в руке нож, вытащенный из Рознера.
Странно, в здании школы сегодня столько крови и смертей, а коридор все равно вычищенный до блеска. Немцы постарались. Выбеленные известкой стены, с которых соскальзывает обессиленная рука. А по лестнице на второй этаж  слышен дробный стук десятков ног. Адам посмотрел вперед. Он увидел взвод солдат СС, перебивших его разведчиков внизу. Эсэсовцы в длинных черно-зеленых шинелях, в касках, молча целились в него из винтовок. Он криво улыбнулся. Третий раз в него так целятся. История повторяется, сначала трагедией, потом фарсом. Он стоял посреди коридора, а напротив стояли эсэсовцы, прижавшись к беленым стенам. Адам дернул все три кольца на всех трех гранатах и швырнул связку в немцев.  И, одновременно с тройным взрывом, в него выстрелили десять винтовок. Адам ничего не слышал…. Он видел перед собой только Алесю…
….Гиль все-таки пришел. Он, вместе с ротой Титкова, подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как здание немецкого штаба взлетело на воздух.
-Черт, - не прорычал, а скорее простонал Гиль и бросился в дымящиеся развалины.
-Прикрыть командира, - крикнул Титков. Гиль бежал по обломкам. Вокруг него лежали трупы. Разведчики бригады, до конца не выпустившие из рук винтовки. Предатели Блажевич и Парфилов, выпучившие глаза, с пробитыми черепами. Немцы, у которых смерть стерла с лиц звериные оскалы, превратив их в просто зловонные трупы.
-Не успел…, не успел…. – как заклинание шептал Гиль, раскидывая тлеющие обломки и не замечая своих ожогов. Расшвыряв обломки со внезапно проснувшейся бешеной силой, он увидел ухмыляющееся лицо Рознера, вернее месиво, в которое взрыв превратил лицо Рознера. Чуть в стороне Гиль увидел Коршуна. Тот лежал неподвижно, и его полуоткрытые глаза, казалось, смотрели на Гиля с немым укором. Гиль бросился к другу.
-Адам, Адам, ты меня слышишь? – он, как заведенный, в исступлении тормошил Лещинского. – Все, все кончено, слышишь? Мы победили, Адам. Теперь мы с партизанами, слышишь? – иль даже не замечал текущих по его грязному небритому лицу слез.- Партизаны привели подкрепление, Адам.  Ему показалось, что Лещинский слегка пошевелился. Гиль не знал, дрожит ли его рука, поддерживающая голову Адама, или в бездыханном теле еще теплится жизнь.
-Командир, - закричал Гиль, - командир! Помогите!
Подбежал Титков.
-Молодец, Гиль, увели бригаду,- проговорил он.- Людей спасли. Сейчас мы устроим засаду и вдарим по немцам!
-Иван, помогите. Прошу вас.
Титков  окинул распростертое тело беглым взглядом.
-Мне очень жаль, Гиль, но он мертв. Тут ничем не поможешь.
-Нет,- голос Гиля зазвенел.- Нет, еще можно помочь. Я же чувствую, он еще дышит. Сердце еще бьется, помогите! Он выберется, он должен. Иван, он же обеспечил наш переход к вам. Он остался прикрывать отход бригады. Что же вы ему не поможете? Разве он не смыл кровью, собственной кровью, вину перед Родиной? Неужели никто из нас не имеет права на прощение? Ведь все можно простить. Помогите! Он кричал секунду, но ему казалось, что он кричит вечность. Неужели, это глас вопиющего в пустыне?
-Санитары! – крикнул Титков. Подбежал Звягин и какой-то солдат. – В лазарет его. Быстро!
-Спасибо,- тихо прошептал Гиль. И вдруг встал, расправив плечи.
-Солдаты бригады,- крикнул он.- Сейчас здесь будут отряды немецкой полевой жандармерии. Нас много, с нами партизаны, а их мало. Отомстим же, ребята! За наших парней, за нашу вновь обретенную Родину! В атаку!
-Ура! Ура! Ура! – громогласный крик разорвал небеса. ….
 В тот день и на следующий, 17 августа,  партизаны убили 32 фашистских солдата, арестовали 41 полицейского и 19 белоэмигрантов,   расстреляли обер-штурмфюрера СС Хайля, старшего офицера сувалковского лагеря для военнопленных капитана Франца и начальника Докшицкого района Парфеновича. В ходе этой операции были уничтожены 22 грузовика и 2 легковые автомашины, захвачены 36 мотоциклов, одна мощная рация, 12 автоматов, склад с боеприпасами, 500 комплектов обмундирования.
В тот же день после четырехчасового боя бригада Гиль-Родионова штурмом овладела железнодорожной станцией Крулевщизна, разгромила гарнизон противника, уничтожила 9 дзотов, 3 пушки и 18 пулеметов. Партизаны сожгли вокзал со всеми станционными постройками, железнодорожное депо с 4 паровозами, 35 вагонов с военными грузами, гараж с 18 автомашинами, казармы, нефтебазу, взорвали склад с боеприпасами и 3 железнодорожных моста. В бою было убито 322 солдата и 14 офицеров противника и 180 полицейских. Бригада в качестве трофеев взяла 20 пулеметов, три 45-миллиметровые пушки, более 100 винтовок и т. д. Багровые отсветы пожаров ложились на строгое суровое лицо Гиль –Родионова, и пламя мести лизало его сердце. Но чувство мести заглушала неимоверная радость. Они сражались не за немцев. Теперь они сражались за Родину. И во что бы то ни стало Гиль отдаст Родине свой долг. Долг чести. Долг крови. Расплата за предательство. …
…..Вечером, 17 августа, в штаб партизан, у озера Палик, приехала изрядно потрепанная полуторка. Оттуда вышла худая и бледная девушка с перевязанной серым бинтом головой. Бинт она всячески старалась скрыть под волосами. Гимнастерка висела на ней мешком, а винтовка оттягивала слабое тело книзу, но на губах девушки играла веселая улыбка. Она только что вернулась из госпиталя в эти, ставшие родными, места.
-Алеся! – девушка обернулась. К ней бежал маленький солдат.- Вернулась!
-Сашка! – она  дружески обняла его- Даже не представляешь, как я по вам всем соскучилась. Ах, как трудно лежать в госпитале, когда друзья воюют. Каждый день в палате передают сводки радио о прорывах по всему фронту, а я там не участвую.
-Боевая ты, - вздохнул Звягин,- только вернулась, уже бой ей подавай. У нас  тут вчера такое было. –Ну давай, не тяни – Алеся нетерпеливо притопнула ногой.- Рассказывай, что тут у вас нового?
-Ну, прежде всего,  нас теперь намного больше. – не вытерпел Звягин.- Бригада «Дружина» почти в полном составе отказалась служить немцам и ушла к нам. Командир с их главным, Гилем кажется, всю ночь разговаривали. Обсуждали чего-то там. Звягин не заметил, как побледнела Алеся, едва услышав о бригаде коллаборационистов. Теперь они все здесь. Неужели она увидит Адама? Она так хочет посмотреть в его глаза.
-Подожди, Саша.- она заставила Звягина прервать объяснения.- Говоришь, военнопленные теперь у нас? Не знаешь, есть среди них Адам Лещинский? Высокий такой, с черными глазами?
Звягин отрешенно посмотрел на Алесю. Он ее ждал, письма в госпиталь писал, а она, только приехав, снова рвется к своему предателю. На что он ей сдался? Саша вздохнул. Она совсем его не замечает. Придется смириться.
-Есть у них такой. – проговорил он наконец, опустив газа.- вернее, был.
-Что с ним? Говори! Алеся затрясла солдата за плечи.
-Когда их бригада уходила к нам, несколько офицеров взбунтовались. И закрылись в своем штабе, вместе с немцами. Те вызвали подкрепление. Гилю надо было уводить людей из-под удара, чтобы успеть соединиться с нами и ударить по немцам с флангов. Такой был у них план. А этот твой Лещинский,- он говорил резким обиженным голосом,- остался прикрывать Гиля со спины и взорвал немецкий штаб.
-Где он? –голос Алеси заледенел.
-В лазарете. Медбрат Карпенко мне шепнул, что до утра Лещинский не протянет.
Алеся рванулась, но Саша мягко удержал ее.
-Не надо, Алеся. Он же предатель. Он в тебя стрелял, и ты это знаешь. Он хотел убить тебя. Ему нет права на прощение.
-Не смей так говорить! – ледяным тоном отчеканила Алеся. – Он хотел меня спасти. Я слишком хорошо его знаю. Если он стрелял в меня, у него были веские основания. Он стрелял и промахнулся, пуля скользнула по виску. А снайпер высшего класса не промахивается. – она засмеялась.- Он меня спас.Намеренно промахнулся. Я разгадала его план. На его месте я поступила бы также.  Не смей говорить, что ему нет права на прощение. Я прощаю. Потому, что если любишь, то прощаешь абсолютно все. Пусти меня!
Звягин отпустил ее. Два шага Алеся прошла спокойно. А потом резко дернулась и бросилась к лазарету….
Эпилог.   
…..16 сентября 1943 года Гиль-Родионов был награжден орденом Красной Звезды и получил звание полковник.
В конце октября 1943 года 1-я антифашистская партизанская бригада совместно с партизанской бригадой «Народные мстители»   неоднократно громила подразделения гитлеровских войск из засад, проявив отвагу и мужество.
В начале декабря 1943 года бригада Гиль-Родионова по указанию Центрального штаба партизанского движения  была направлена в Полоцко-Лепельскую партизанскую зону и там также хорошо зарекомендовала себя в боях с гитлеровцами.
11 апреля 1944 года подразделения вермахта, полиции и СС приступили к крупномасштабной операции «Весенний праздник», целью которой был разгром Полоцко-Лепельской партизанской зоны.
4 мая 1944 года 1-я Антифашистская партизанская бригада прорвала немецкое окружение в районе поселка Ушачи. Из 1413 бойцов бригады погибли 1026 человек. Гиль-Родионов был ранен в грудь осколком мины и скончался 14 мая 1944 года. 
Гиль умирал долго. Он потребовал, чтобы из его пробитой в четырех местах гимнастерки ему принесли фотографию. И до самого конца сжимал ее в руке и смотрел на милые лица своих родных, которых ему так и не посчастливилось увидеть. ….
…..10 мая 1945 года в Гродно прибыл первый эшелон с фронта. Пропыленный, истошно пыхтящий, паровоз грузно подполз к раскаленному перрону. Бетон был сух и горяч, и солнце светило сквозь только что вставленные стекла зала ожидания. Город вставал  из руин и залечивал раны. Еще на окраинах темнели мрачные развалины и в подвалах гнили сброшенные со зданий фашистские флаги, а в центре уже кипела жизнь. Люди возвращались в город. Гродно воскресал после долгой зимы. И ростки жизни, как ростки молодой зеленой травы из-под снега, властно тянулись наверх, к солнцу. Жизнь вступала в свои права.
На вокзале было полно народу.  Люди еще не верили, что война закончилась, что вчера по радио объявили долгожданное слово :Победа. И они с волнением смотрели в глаза прибывшим с фронта солдатам, словно искали подтверждения, неужели и правда, вчера закончилась война? И находили ответ в счастливых измученных лицах фронтовиков, и сами загорались радостным огнем.
С подножки поезда на перрон спрыгнул высокий человек с погонами капитана в потертой, выцветшей гимнастерке. В руке он держал небольшой чемодан. Своей сухой, перехваченной ремнем гимнастерки фигурой, он напоминал готового к нападению зверя. Ему было, наверно, от силы двадцать три года, но седые, словно прихваченные вечным морозом, виски говорили о том, что душой он намного старше. Седыми были только виски, остальные волосы, выбивавшиеся из-под фуражки, были черными. Черными были и острые, всегда напряженные, глаза.   Он протянул руку в душный вагон. Оттуда, держась за руку капитана, спрыгнула девушка, старший лейтенант. Она восхищенно смотрела на возрождающийся из пепла город.
-Какая красота, Адам, ты только посмотри! Наши отстроили новую набережную. И деревья остались те же, как тогда. Как будто мы уехали отсюда вчера, а не четыре года назад.
-Да,- тряхнул головой Лещинский,- забыть бы эти четыре года, как страшный сон. Смотри, эти деревья тоже изменились, как и мы. Смотри, их стволы сплошь в шрамах от пуль и осколков. Как и наши тела, и наши души.
Алеся прижалась к своему спутнику и лукаво улыбнулась.
-Ты все забудешь, Адам, я тебе обещаю. Городские деревья вырастут и станут еще тенистее и раскидистее, и скроют свои шрамы под новой кожей. И твоя душа тоже освободится от своих скрепов, и залечит раны. И никто никогда ни в чем тебя не упрекнет. Хотя бы потому, что никто не осмелится задеть кавалера ордена Красного Знамени.- Лещинский невольно покосился на орден, блестящий на груди.- А знаешь, кто будет врачевать твои раны и охранять тебя? Я. И даже не думай, ты без меня пропадешь.
-Это точно. – он заулыбался в ответ.
-Все пройдет и все закончится, и забудется. Да, кстати, что ты мне обещал в поезде?
-Что?
-Ты сказал, что, как только мы приедем в Гродно, ты поведешь меня в самое-самое лучшее  кафе в городе. И купишь мне самое вкусное малиновое мороженое. Только попробуй не купить!
Адам засмеялся и взъерошил ей волосы.
-Какая ты у меня смешная, Алеся! Ну конечно, мы прямо сейчас идем в самое-самое лучшее гродненское кафе, и я куплю тебе твое мороженое.  Еще бы кто-нибудь мне сказал, где тут вообще кафе.
-Да ладно, не ворчи,- засмеялась Алеся- Пойдем вперед, по набережной. А там спросим.
Он обнял ее за плечи и они неспешно пошли по набережной, тесно прижавшись друг к другу. Вчера закончилась наконец их проклятая война, и теперь они могли вздохнуть свободно. Да, наверно, Адам Лещинский никогда не забудет мрачную кличку Коршун, данную ему в лагере смерти Аушвиц. Навсегда на его левой руке останется выжжен лагерный номер 169. И еще долго он будет видеть во сне раненую его пулей Алесю и слышать холодный щелчок выстрела отца, который так и не смог его простить. Он и сам себя простить не сможет. Но за него это давно сделала Алеся, просто потому, что любит его. Любит – и все. А любовь всегда дает право на прощение. Потому что нельзя не прощать того, кого любишь. Она шла, прижавшись к его плечу, и знала, что этот миг продлится вечно, и они всегда будут вместе, и никогда-никогда не расстанутся. Ведь так?
А коршун больше никогда не пролетит над ними, возвещая беду.


Июль-авуст 2015 г.