Рассказы

ВАВИЛОВ

Корреспондент областной газеты Вавилов, выезжавший в район для сбора материала к очередной своей статье, возвратился в гостиницу крайне подавленным. Было уже довольно поздно, и дежурный администратор в фойе, средних лет женщина в очках, пожелала ему доброй ночи, когда он тяжелой походкой поднимался по лестнице на второй этаж. Однако Вавилов не собирался спать. У себя в номере, закрывшись на ключ, он поставил на журнальный стол бутылку водки с рюмкой, положил рядом с ними пачку сушеных кальмаров и, включив настольную лампу, чтобы создать в комнате полумрак, всегда успокоительно действовавший на него, в мрачной задумчивости опустился в кресло. В свои пятьдесят пять лет Вавилов был грузным человеком, и старое кресло под ним жалобно заскрипело.
- Мать честная, до чего же гадко на душе! - глядя на бутылку как на спасительницу, произнес он и, открыв ее, залпом выпил подряд две рюмки.
Иногда в своей жизни Вавилов предавался такой слабости и прибегал к алкоголю лишь в минуты душевного кризиса. Сегодня был такой случай.
...Три дня назад его пригласил к себе главный редактор газеты Харитонов и предложил написать обстоятельную статью о том, как власть области помогает жителям сел, пострадавшим от лесных пожаров. На своем посту Харитонов был ставленником губернатора, зависел только от него и мог не церемониться со своими подчиненными, но старался держаться с ними демократично и свое предложение высказал в весьма деликатной форме.
- Об этом звонила заместитель губернатора по социальным вопросам Винкина, - пояснил он, подчеркивая важность и значимость задания. - Такие статьи у нас всегда писал Литвинов, но он сейчас, как вы знаете, находится в отпуске с отъездом, а дело срочное. Беретесь, Виктор Сергеевич?
- Это политика, - ответил Вавилов, всегда старавшийся держаться от нее подальше.
- Да, у нас всякая статья, касающаяся власти, является политической. Поэтому в отсутствие Литвинова я и обратился к вам, рассчитывая на ваше авторитетное перо.
Предложение было совершенно неожиданным для Вавилова. Он никогда не писал подобных заказных статей, считал себя независимым журналистом, в душе гордился этим и, будучи заведующим отделом писем, сам выбирал себе темы для выступлений в газете.
В раздумье Вавилов побарабанил пальцами по столу. Харитонов выжидательно смотрел на него. Прошло минуты две. Харитонов молча ждал. Подводить его не стоило и не хотелось. К тому же к одному из пострадавших от лесных пожаров сел у Вавилова было свое особое личное отношение.
- Хорошо, - скрепя сердце, согласился он.
- Вот и прекрасно, - одобрительно кивнул головой Харитонов. - В таком случае берите редакционную машину и поезжайте к Винкиной. Она желает сама поговорить с вами и ждет вас. Прошу только со статьей не затягивать.
Винкина являлась новым человеком в команде губернатора, и Вавилов был с ней лишь официально знаком. Знакомство это произошло в редакции газеты, когда она, еще входя в круг своих обязанностей, посетила ее и Харитонов представил ей сотрудников.
Она приветливо встретила журналиста и доброжелательным жестом пригласила к столу:
- Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.
Это была ухоженная, но чрезвычайно энергичная дама лет сорока, одетая в серый брючный костюм, придававший всему ее облику элегантную деловую строгость. Смуглый цвет лица, жгуче черные коротко остриженные волосы и такие же черные блестящие глаза свидетельствовали о восточных корнях ее родословной.
Вавилов прошел и сел, успев по пути к предложенному месту цепким взглядом окинуть весь кабинет, в который пришел впервые. Просторно. Светло. На лакированной мебели играют солнечные блики. Перед хозяйкой справа на столе - компьютер, за спиной на стене - цветные портреты президента и премьера страны.
Слегка кашлянув, она подняла на Вавилова свои черные выразительные глаза.
- Признаюсь, Виктор Сергеевич, я ваша большая поклонница. Мне нравится рубрика, которую вы ведете в газете по письмам читателей. Она действительно очень интересна. В ней вы остро и своевременно поднимаете нравственные проблемы нашего общества, что особенно важно для молодежи, - она сделала много¬значительную паузу. - Надеюсь, и наше с вами сотрудничество тоже будет плодотворным.
- Наверное, все будет зависеть от проводимой работы по обозначенной вами теме статьи, - сдержанно заметил Вавилов.
Замгубернатора понимающе улыбнулась.
- Об этом я и хочу вас проинформировать, чтобы у вас было о ней полное представление.
Она взяла из стопки папку и положила ее перед собой. Ее смуглое лицо сразу стало сосредоточенным.
- Этой весной, к сожаленью, по причине аномально сухой погоды у нас в области произошли большие лесные пожары. Огнем было пройдено более трехсот тысяч гектаров площадей. Но самое неприятное, что при этом пострадали люди. В общей сложности в селе Константиновка и в поселке Екатериновка пятнадцать семей лишились жилья. Это настоящая трагедия. Такого у нас еще не случалось. Слава Богу, что обошлось хоть без человеческих жертв, - проявив явную осведомленность, что Вавилов в то время отсутствовал, обрисовала она картину разразившейся в области катастрофы и продолжила:
- Но в этой беде мы оказались не исключением. Лесные пожары были в Сибири, и у нас на Дальнем Востоке они произошли в Хабаровском крае и в Приморье. Вообще, следует сказать, в последние годы из-за глобального потепления климата на планете стихия преподносит человечеству во всех частях света самые неприятные сюрпризы. Люди оказались перед лицом новых угроз и не научились еще успешно им противостоять. Один только цунами в Юго-Восточной Азии нанес не только большой материальный ущерб, но и унес более трехсот тысяч человеческих жизней. Конечно, для нас это не может служить утешением, и сейчас руководство области предпринимает все возможное, чтобы помочь погорельцам. Из районного бюджета на первые нужды всем им была выделена единовременная материальная помощь в размере по пяти тысяч на семью. Еще по двадцать тысяч на каждого члена семьи выдали из областного резервного фонда. Была проведена акция «Поможем пострадавшим от пожаров!» С таким призывом через средства массовой информации мы обратились к населению и руководителям предприятий всех форм собственности, и я должна подчеркнуть, что у нас замечательный и отзывчивый народ. Уже дважды пожертвованные продукты и одежду мы развезли погорельцам, многие из которых потеряли буквально все. Всем им выплачиваются компенсации за утерянное имущество, и для этого нам пришлось даже обращаться к федеральному центру. Однако для пострадавших главным является жилье, и губернатор поставил задачу - помочь им к зиме приобрести его.
Винкина прервалась и в упор посмотрела на журналиста. Ее черные азиатские глаза загорелись энтузиазмом рвения, и опытный газетный волк Вавилов увидел, что оно неподдельно.
- И в этом отношении уже многое сделано, - живо продолжила она. - Со всеми пострадавшими индивидуально поговорили и определились, кому будем восстанавливать жилье на старом месте, а кто согласен на переезд и приобретение его в новом устраивающем их месте. Выбрана и организация, которая будет заниматься строительством жилья для погорельцев. Это районная фирма «Надежда». Она уже приступила к работе в поселке Екатериновка, больше всего пострадавшем от стихии. А в том же поселке Екатериновка многодетной семье Банщиковых уже в ближайшее время будем вручать сертификат на четырехкомнатную квартиру, в которой заканчивается ремонт. Эта квартира для них приобретена на средства, выделенные из фонда губернатора.
«Если сей план будет осуществлен - чего же лучше,» - подумал Вавилов, слушая замгубернатора и по давно выработанной журналистской привычке запоминая ее слова.
- Обо всем этом нужно написать хорошую и убедительную статью, а то на этот счет уже начинают распространяться самые нелепые и вздорные слухи, совершенно не соответствующие действительности. Вот, собственно, и все, что я хотела вам сообщить, - подвела она итог и прибавила:
- Если вам нужна будет еще какая-то информация - обращайтесь прямо ко мне.
- Мне нужен список пострадавших, - сказал Вавилов.
Винкина достала его из папки, лежавшей перед ней, и, передав
журналисту, пояснила:
- Он составлен посемейно. Здесь даны и личные сотовые телефоны глав семей.
Потом располагающе улыбнулась.
- Вы, конечно, понимаете, Виктор Сергеевич, что произошедшая трагедия произвела весьма негативное впечатление на общественность. Поэтому, несмотря на драматизм ситуации, хотелось бы, чтобы общий тон статьи был оптимистичным и в ней была подчеркнута мысль, что областная власть не оставит в беде людей, пострадавших от стихии. Я с полной ответственностью могу заверить вас, что в этом руководство области и лично губернатор видят сейчас одну из главных своих задач.
Получив такие наставления, Вавилов на следующий день выехал в район с намерением посмотреть, как на местах претворяется в жизнь план губернатора, которому надлежало дать яркую огласку.
Село Константиновка находилось в ста двадцати километрах от областного центра. Вавилов выехал рано и уверенно вел редакционный грузовик по асфальтированному шоссе, вскоре сменившемуся грунтовой дорогой. Залитая ослепительным солнцем вокруг простиралась безлесая зеленая долина, которую в разных направлениях пересекали металлические опоры высоковольтных линий электропередач с провисшими между ними проводами.
Для жителя современного оживленного мегаполиса с его бешеным темпом жизни и постоянной нехваткой времени оказаться на природе - событие почти уже чрезвычайное. Вавилов свернул на обочину дороги, заглушил мотор и вышел из машины. Над ним распростерлось бездонное голубое небо, на котором не виднелось ни облачка. Солнце поднялось невысоко, и в воздухе еще ощущалась бодрящая ночная свежесть. Вавилов залюбовался утренним пейзажем. «Какая красота!» - с трепетом подумал он, наслаждаясь тишиной и покоем. Вдруг с высоты голубого неба до слуха его донеслась трель жаворонка, пробудив в душе что-то глубинное и давно забытое. Редкое чувство единения с природой охватило его. Ему вспомнилось, как много лет назад, когда он был еще мальчишкой, они с отцом ходили к деду на пасеку и оказались за городом.
Было такое же сверкающее июльское утро. Проселочная дорога, обогнув поросшие мелким дубняком высокие холмы, привела их к огромному овсяному полю, которое словно лазурное море неожиданно открылось перед ними почти до самого горизонта. Вид был завораживающий, и они с отцом некоторое время стояли на месте, очарованно всматриваясь в деревеньку, едва видневшуюся вдалеке. Чем-то трогательным, отчего всегда замирает сердце, повеяло на них. Это вызвало у юного Вавилова настоящий восторг и, возможно, зажгло в нем искру творчества. Во всяком случае он хорошо помнил, что в тот день, возвратившись к вечеру домой, он не пошел на улицу играть с друзьями, а, уединившись в своей комнате, впервые взялся за перо и долго сидел над тетрадкой, пытаясь описать все увиденное по пути - что и определило всю его дальнейшую жизнь. А сейчас из лучших своих очерков и статей он готовил к печати новую книгу под названием «На журналистском пути.»
Глубоко вздохнув насыщенный ароматами полевых трав воздух и еще раз окинув долину взглядом, Вавилов сел в машину и поехал дальше. «А ведь всего сто пятьдесят лет назад, - подумал он, - когда только началось активное освоение русскими этой отдаленной земли, названной Дальним Востоком, здесь была девственная глушь, где по берегам рек обитали лишь редкие и малочисленные племена аборигенов. Сколько мужества пришлось проявить нашим предкам и сколько упорного труда потребовалось им приложить, чтобы закрепить этот обширный край за Россией и обжить его - основать деревни, построить поселки, возвести города и проложить дороги. Да, они были настоящими патриотами и тружениками.»
Между тем по сторонам дороги, где раньше колосились хлеба, теперь все больше попадались лишь зарастающие диким бурьяном и кустарником брошенные поля. По соседству с веселыми березовыми рощицами они выглядели как-то нелепо и жалко. Еще Вавилов отметил, что уже села Грибное и Дорофеевка промелькнули в отдалении, но ни одного стада коров он не увидел, чего еще не так давно и быть не могло.
В последние годы журналистские интересы Вавилова не касались деревни. По его желанию он был направлен специальным корреспондентом на стройку Бурейской ГЭС, писал оттуда большие репортажи, издал книгу об этом грандиозном строительстве - единственном созидательном проекте в наступившем хаосе разрушения, потом в отделе писем сосредоточился на проблемах, не связанных с деревней, и поэтому давно не бывал в селах. Сейчас с любопытством первооткрывателя он внимательно ко всему присматривался. И хотя общее плачевное положение в сельском хозяйстве страны ему было хорошо известно, но уж такого в реальности он никак не ожидал увидеть. Ему показалось, что жизнь в этих местах остановилась и начала свой обратный ход, угрожая полным запустением.
«Как бы вознегодовали наши героические предки, если бы увидели это,» - с горечью подумал он, провожая взглядом очередное зарастающее бурьяном поле, и притормозил у развилки дорог. Ему захотелось побывать в каком-нибудь еще селе. Несколько минут он в нерешительности раздумывал, но ржавеющий на покосившемся столбе щит с названием села Ивановки и ведущая к ней разбитая дорога и без того объяснили ему все. В конце концов это не относится к теме его статьи, решил он, и, включив скорость, проследовал дальше, оставляя за собой густой шлейф пыли на дороге.
«Неужели все-таки обстановка меняется к лучшему и наша власть начинает заботится о народе,» - подумал он затем, мысленно вернувшись к разговору с замгубернатора Винкиной. С этой мыслью, возникшей у него еще в ее кабинете, он и подъехал к Константиновке.
В советское время там был крепкий совхоз, в котором засевали большие площади зерновых и сои, имелась молочно-товарная ферма на полтысячи голов и выращивали на мясо бычков, скупая их трехмесячными в других хозяйствах. Поднял его молодой выпускник сельскохозяйственной академии некто Зайцев, о котором в конце далеких семидесятых годов такой же молодой выпускник факультета журналистики Вавилов во всесоюзной газете «Труд» опубликовал очерк как о прогрессивном руководителе. Начал Зайцев с социальной сферы. Прежде всего построил хороший детский сад, чтобы занятые на производстве родители не беспокоились о своих малолетних чадах. Потом добился для совхоза возможности направлять в техникумы и вузы выпускников школы и выплачивать им стипендию во время учебы, а вернувшимся в родное село молодым специалистам сразу предоставлял новое жилье. Коротко говоря, приняв в глубинке отсталый совхоз, которому государство вынужденно было ежегодно списывать долги, Зайцев через несколько лет вывел его в число одного из лучших в области хозяйств, где на основе передовых для своего времени технологий добивались высоких урожаев зерновых и сои, надоев молока и сдачи мяса сверх плана. Не раз бывавший в те годы в Константиновке Вавилов запомнил ее как благоустроенное село со своим сельским советом, неполной средней школой, фельдшерским пунктом, клубом с библиотекой, большим магазином, отделением связи и различными производственными строениями.
А что стало с некогда передовым хозяйством теперь он начал обнаруживать еще при подъезде к Константиновке, когда вместо бывших полей потянулись нескончаемые плантации дикого шиповника. Поднявшись же на пригорок, куда привела его дорога и откуда , как на ладони , видна была вся Константиновка, Вавилов в недоумении остановился, напряженным взглядом всматриваясь в ветровое стекло и не узнавая села, от которого осталось десятка два разбросанных на расстоянии друг от друга домов. И как напоминание о былом среди них печально выделялись серые кирпичные здания бывших мехмастерских и клуба, зияя пустыми окнами. Слева за селом четко вырисовывались остатки разрушенной фермы, а справа, где раньше, утопая в зелени, располагалась окраина, называвшаяся «хутором», виднелось пепелище с одиноко торчавшими к верху печными трубами. В ярких лучах солнца под голубым шелковым небом оно выглядело особенно зловеще.
С трудом осознавая происшедшее, Вавилов медленно выбрался из машины, не решаясь ехать дальше. Его поразило, что улицы пустынны и село словно вымерло, будто новый Чингиз-хан прошел здесь со своей конницей, предав его разорению и огню.
Не встретив никого по пути, Вавилов проехал на пепелище и обнаружил останки пяти домов, сгоревших до основания вместе с различными хозяйственными постройками. Огонь не пощадил ничего, кроме печей да бетонных фундаментов. Еще недавно здесь билась жизнь, играли дети, а теперь на эту общую могилу человеческого существования горько и больно было смотреть. За пепелищем начинался черный мертвый лес, и тишина, стоявшая в округе, показалась Вавилову кладбищенской. Он невольно передернул плечами, представив, какая трагедия здесь недавно происходила. Она воспринималась им почти как своя.
Чувствуя, что из его жизни навсегда ушло то действительно светлое, к чему, как и при строительстве Бурейской ГЭС, он имел когда-то непосредственное отношение и что оно вряд ли повторится, Вавилов свернул на бывшую главную улицу, чтобы поговорить с оставшимися жителями села.
Из первого же двора с ветхой оградой, возле которого он остановился и постучал в калитку, к нему вскоре вышел худощавый старик с суровым лицом, заросшим седой щетиной. Он появился из огорода и, видимо, занимался окучиванием. Выцветшая клетчатая рубашка на нем была мокрой от пота. Выслушав Вавилова, он хрипловатым голосом ответил:
- Погорельцев здесь уже нет. Разъехались по родне. Но власти обещают им выплатить компенсации, если не обманут конечно.
- А что, у пострадавших есть такие опасения? - спросил Вавилов.
Старик с некоторым удивлением посмотрел на него.
- Если бы не было, мы бы, наверное, не оказались в таком положении, как сейчас.. .Сами видите.
Что на это можно было возразить, когда положения хуже и вообразить было даже трудно?
В следующем дворе Вавилов застал невзрачную пожилую женщину, вязавшую на крыльце дома березовые веники. У ног ее лежала охапка молодых зеленых веток.
В своем очерке о директоре совхоза Зайцеве Вавилов писал и о передовиках производства - простых людях, чьим самоотверженным трудом поднималось хозяйство. Сейчас он решил найти кого-нибудь из них. Хотя с тех пор минуло уже три десятка лет и произошли такие трагические перемены, но не может быть, чтобы кто-нибудь из них не остался.
Увидев вошедшего в калитку Вавилова, женщина прервала работу и замерла, пристально всматриваясь в подходившего журналиста.
- Скажите, - поздоровавшись, обратился он к ней, - живут сейчас в селе Кузнецовы?
- Вы спрашиваете про какого Кузнецова - про Владимира или Николая?
- Про Владимира и его жену Томару.
- Они давно уехали отсюда. Уехали, как только развалился совхоз и не стало работы.
- А Поповы живут?
- Тоже уехали.
- А Бутовы?
Женщина взволнованно вздохнула.
- Вы Вавилов? - вдруг спросила она.
- Да...Вавилов.
- И вы не узнаете меня? - женщина попыталась улыбнуться.
Только прежняя застенчивая улыбка позволила Вавилову с
трудом узнать в этой рано состарившейся невзрачной женщине бывшую лучшую доярку совхоза, когда-то по призыву обкома комсомола пришедшую на ферму сразу после окончания средней школы и примеру которой последовали некоторые подруги из класса. Признанию ее трудовых достижений способствовала его публикация в центральной газете, потому что лишь после нее она стала участницей всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве и за высокие показатели в надоях молока была награждена орденом.
- Светлана... кажется, Васильевна? - изумленно произнес Вавилов.
Женщина снова неуверенно улыбнулась.
- Вы тоже очень изменились, - заметила она.
Вавилов был потрясен ее внешним видом - поседевшими волосами, небрежно выбивавшимися из-под старенькой косынки, дряблым болезненного цвета лицом и потухшими печальными глазами. Вяло опустив плечи, она сидела в позе уставшего от жизни человека, у которого уже недостает сил бороться с ее бесконечными невзгодами. А ведь ей нет еще и шестидесяти лет. Полный сочувствия он смотрел на нее, потом перевел взгляд на запущенный двор с кучей наколотых, но не сложенных в поленницу дров и мусором в одном из его углов, где копалось с десяток кур. Вавилов знал, что муж у нее был механизатором в совхозе и они воспитывали двоих дочерей.
Светлана Васильевна перехватала его недоуменный взгляд .
- Рук не хватает на все, - извиняющимся голосом сказала она и, помолчав, добавила: - Муж тяжело переживал, что не стало работы.. Подыскивал место, куда можно было бы тоже уехать. А потом у него случился сердечный приступ. Я уже восемь лет как одна.
Горестно было видеть скорбный финал жизни, которой он когда-то содействовал. Вавилов присел на служившую у крыльца вместо лавочки круглую чурку и участливо спросил:
- А дочери ваши кем стали? Где они?
Светлана Васильевна не сразу ответила.
- Судьба разбросала нас. Старшая дочь стала учительницей и теперь на Украине. Туда ее увез муж. Он служил здесь, будучи военным. У них двое детей. А младшая живет в райцентре и работает операционной сестрой в больнице. У нее есть сын.
Этот разговор расшевелил в душе Светланы Васильевны обиды, накопившиеся за последние годы, превратившие простых людей в нищих изгоев, а иных, как ее мужа, сразу отправив на погост, но еще больше усилил чувство безысходности, и она обреченно сказала:
- Я, наверное, никогда не увижу своих старших внуков. Дочь пишет, что они не в состоянии приехать, а я к ним съездить и подавно не могу. Вот как все получилось. Можно ли было подумать, что жизнь так обернется.
- Я могу вам чем-нибудь помочь или в чем-нибудь посодействовать? - спросил Вавилов.
Светлана Васильевна благодарно посмотрела на него и, подумав, в свою очередь спросила:
- Вы по-прежнему работаете корреспондентом?
- Да, но теперь только в областной газете.
- Тогда через вашу газету посодействуйте, чтобы к нам автобус ходил хотя бы раз в неделю, а то мы живем совершенно оторванными от мира. Перед выборами в Государственную Думу он два месяца регулярно ходил к нам, а потом сказали, что это не выгодно. И теперь для поездки в райцентр в больницу или еще за чем-нибудь надо идти три километра в соседнее село. Это так неудобно.
С тяжелым сердцем слушая Светлану Васильевну, Вавилов с горечью отметил про себя, что в деревне в массе своей из-за разорения совхозов и колхозов произошло падение к более примитивным формам жизни и люди выживают в них лишь за счет натурального хозяйства, как это было в средние века.
Но окончательно его сразила довольно проворная старушка в изношенной синей кофте, выгонявшая из загона на улицу белую козу с козленком. Повстречав ее, он подошел к ней и поинтересовался:
- Как вы живете здесь, бабушка?
С упреком глядя на внешне представительного Вавилова своими добрыми по-старчески выцветшими глазами, какие были и у его матери, она сказала:
- А куда нам деваться, милок? Доживем как-нибудь с божьей милостью, - старушка перекрестилась. - И спасибо Виталию Кузьмичу, хорошему человеку. Он один у нас теперь благодетель. И огород вспашет, и дров привезет, когда попросишь. Всегда уважит. Никогда не отказывает.
От ее слов и добрых глаз, напомнивших ему глаза его матери, у Вавилова от жалости защемило в груди, и ему почудилось, что это все нищенствующие матери России с упреком смотрят на него за свою такую горькую нынешнюю участь. Он с трудом преодолел комок в горле.
- А где живет этот Виталий Кузьмич?
- Там, - указала старушка в конец улицы хворостиной, которую держала в руке, - по этой моей стороне последний дом с высоким забором.
- Благодарю вас, бабушка, и желаю вам всего самого хорошего, - как можно душевнее попрощался с ней Вавилов, чувствуя себя почти преступником.
Единственным благодетелем оставшихся жителей села оказался бывший главный механик совхоза Петрачков. Его дом в отличие от остальных выглядел добротно. Во дворе за плотным дощатым забором под навесом стояли трактор и грузовой автомобиль, в моторе которого он возился. На шум подъехавшей машины Петрачков вышел за калитку. Перед Вавиловым предстал среднего роста коренастый мужчина примерно его возраста в бейсболке на голове и с обнаженными по локоть мускулистыми измазанными в мазуте руками. Они познакомились.
- Я журналист из областной газеты и хотел бы кое-что выяснить о пожаре в вашем селе, - объяснил цель своего визита Вавилов.
- Понятно.
Петрачков тыльной стороной руки поправил на голове бейсболку и взглянул на часы.
- Ого! Уже двенадцать. Не возражаете, если мы пойдем пообедаем. Там и поговорим, - с радушием деревенского человека предложил он.
Вавилов был тронут его гостеприимством.
- Знаете, когда начались лесные пожары, ведь их по- настоящему никто не тушил. Поэтому они и приняли такой масштаб, - поведал за столом Петрачков.
- Но официальной причиной произошедшей катастрофы считается необычайно сухая весна, - возразил Вавилов.
- Я слышал об этом по телевизору. Но все это ерунда, выдумка, вранье! Вспомните: в советское время тоже бывали засушливые годы, но такого у нас в области никогда не происходило, потому что постоянно проводились профилактические противопожарные мероприятия, которые сейчас не осуществляются. Сейчас лес даже специально поджигают, чтобы потом его можно было на законных основаниях пилить и вывозить в Китай. На этом зарабатываются огромные деньги. Вот в чем причина.
- Вы в этом убеждены? - спросил Вавилов.
- Послушайте! - возмутился Петрачков. - Мы в лесу живем. Неужели вы думаете, мы не видим, что тут происходит.
- А как сгорел «хутор»?
- При сильном ветре пошел верховик подобный огнемету, и он вспыхнул как спичечный коробок. При таком разгуле стихии никакие бы средства тушения не помогли.
Эпопея с лесными пожарами начала приобретать неожиданный оборот. Не доверять показанию такого очевидца не было оснований, и Вавилова, как в молодые годы, охватил азарт, но, наученный большим журналистским опытом, он смирил свои чувства и спокойно спросил:
- Вы, очевидно, знаете, что по решению губернатора власть области обязуется помочь всем пострадавшим обзавестись утраченным жильем. Из пяти семей ваших погорельцев ни одна не пожелала здесь строиться из-за отсутствия перспектив?
- Конечно. Посудите сами. Работы никакой нет, а восстанавливать здесь хозяйство никто не собирается. Школу закрыли, фельдшерский пункт и почту ликвидировали. Сельский совет упразднили, и в административном отношении нас присоединили к соседнему селу. Магазина и то нет. Хорошо, что один предприниматель из райцентра раз в неделю привозит хлеб и другие продукты. Автобус к нам не ходит. Мы живем как в медвежьем углу. Это у меня есть свой автомобиль, и я с женой , если нужно, в любое время могу съездить куда надо. А остальным, особенно старикам, каково приходится. Поумираем мы, и село исчезнет, будто его и не было, хотя с высоких трибун власть вещает о возрождении России. Где оно возрождение? Не верю я в это. Да и никто не верит. В стране нет элементарного порядка. Везде и всюду царит полный бардак и произвол чиновников...
Петрачков безнадежно махнул рукой.
- А вы давно здесь живете? - снова спросил Вавилов.
- Уже больше двадцати лет.
- Значит, на ваших глазах развалился совхоз?
Петрачков утвердительно кивнул головой.
- Как и почему это произошло?
Бывший механик задумался и потер свой квадратный подбородок.
- Я приехал сюда с семьей во время горбачевской перестройки в конце восьмидесятых годов. В то время совхоз еще гремел на всю область. О нем и его бывшем директоре Зайцеве, поднявшем это хозяйство, когда-то писали даже в центральных газетах. Мне предложили занять освободившуюся должность главного механика. Я любил свою работу, и это предложение вдохновило меня своим масштабом. Но в конце девяностых годов совхоз, как и многие другие хозяйства, разорился. Говоря честно, его попросту разворовали. Директор, который осуществил это, сейчас живет в областном центре, владеет большим магазином и является известным предпринимателем. Его фамилия Коломейцев. Слышали, наверное, о таком. Говорят он теперь рвется в областное Законодательное собрание. Видит Бог, я ничего не имею против, чтобы у нас были энергичные предприниматели. Но создавать этот класс таким путем было несправедливо и бесчеловечно. Люди выращивали хлеб, производили мясо и молоко, получали за свой полезный труд заработную плату, нормально жили, растили детей и чувствовали себя нужными стране. А сейчас что? Совхоз уничтожили. Работы нет. Молодежь уехала. Остались одни пожилые и старики, которым деваться некуда. Иные от безнадежности и отчаяния просто спились и поумирали. Наше сельское кладбище за эти годы увеличилось почти вдвое... Извините, не могу равнодушно говорить об этом...
Петрачков тряхнул головой, словно прогоняя тяжелые мысли, и замолчал. На скулах его резко вздулись жевалки. Овладев собой, он с гневным выражением на лице снова заговорил:
- Разве можно власти со своим народом так обращаться! Мы ведь не в средневековье живем! И потом, страну-то кормить надо. Вот со своими сыновьями я и попытался это делать. При развале совхоза мы по цене металлолома приобрели списанную технику, восстановили ее и занялись фермерством. Пять лет мы сеяли зерновые и мечтали расширить свое хозяйство. Но при постоянно растущих ценах на горюче-смазочные материалы, технику и удобрения, при высоких банковских ставках и убийственно низких закупочных ценах на сельскохозяйственную продукцию удержаться на плаву крайне трудно, потому что при таких условиях этот труд становится просто убыточным. Когда подошло время рассчитываться по высоким кредитам, мы, во избежание долговой ямы, вынуждены были все распродать. Мировой опыт давно доказал, что если банковские ставки выше пяти процентов - никакое развитие невозможно. Поэтому фермерство у нас не приняло широкого размаха. В селе нас было трое таких, и все, помыкавшись, бросили это дело. Мои сыновья после этого ушли по контракту служить в пограничники, один с образованием агронома, другой, как и я, с образованием инженера-механика. Они молодые и смогли это сделать. А я человек уже пожилой и иной жизни для себя, как в деревне, не представляю. И чем я теперь вынужден заниматься? Беру у чиновников лицензию, приплачивая им за это, иначе хорошего участка не получишь, нанимаю себе помощника и с ним заготавливаю и продаю дрова. Благо на них есть спрос. По сути это настоящее браконьерство. Но не грабить же идти. Жить-то как-то надо. До чего мы дошли! Поля стоят заброшенными и зарастают бурьяном, а мужику невозможно нормально заниматься крестьянством. При такой государственной политике ничего хорошего быть не может. И это происходит в стане, которая имеет самые большие пахотные земли в мире. Неужели русская цивилизация развивалась тысячу лет, чтобы прийти к такому абсурду и идиотизму?..
Выехав из Константиновки, Вавилов остановился: перед глазами стояли безрадостные лица жителей умирающего села. «Люди, загнанные в тупик и брошенные на произвол судьбы, - подумал он. - Идеалы уничтожены, смысл жизни растоптан и никакой искры надежды. Люди, тысячекратно обманутые и униженные, отчаявшиеся и изнемогающие, не ожидающие ничего лучшего впереди или беспомощно ждущие лишь своего конца.» «Доживем как-нибудь с божьей милостью,» - вспомнил он горькие слова старушки в изношенной синей кофте. «Сколько таких обездоленных по всей стране - миллионы! И это называется реформами или, как там еще более высокопарно, - преобразованиями... До чего же это гнусно!»
Вавилов со злостью ударил кулаком по баранке руля и, подумав с минуту, набрал по сотовому номер рабочего телефона сотрудника отдела природных ресурсов и лесного хозяйства правительства области Семенчука. Работа корреспондента позволяла иметь широкие связи в самых различных слоях общества и сферах производства. Через несколько мгновений послышался знакомый баритон:
- Слушаю вас.
- Здравствуй, Григорий. Узнаешь?
- Привет! Давненько, однако, ты не давал о себе знать.
- Вот исправляю это недоразумение. Надо бы встретиться.
- Рад буду тебя видеть. Когда?
- Сегодня. Я возвращаюсь из поездки в Константиновку, - Вавилов интонацией голоса подчеркнул название села, - и к четырем часам могу быть у тебя.
Последовала небольшая пауза.
- Хорошо. Но будет лучше, если мой рабочий день уже закончится. Тогда мы сможем посидеть в каком-нибудь баре, выпить по бутылочке пива и без помех поговорить. Жду тебя в «Березке» в начале шестого.
«Понял, о чем пойдет речь, поэтому и назначил встречу на стороне,» - с удовлетворением подумал Вавилов.
Ровно в четверть шестого он вошел в бар и осмотрелся по сторонам. Семенчук, пожилой мужчина с грубоватыми чертами лица типичного хозяйственника, его уже ждал и кивнул ему головой. Он сидел за столиком у окна. Перед ним стояли две запотевшие бутылки пива. Их связывали приятельские отношения с тех давних пор, когда тот был еще начальником участка в одном из лесхозов области, и Вавилов ему доверял. Он прошел к его столику и поместился напротив. Семенчук налил в стаканы пива и спросил:
- Сколько мы с тобой не виделись - год или больше?
- Десять месяцев.
Семенчук усмехнулся.
- Ты журналист. Ты должен помнить такие детали. Надеюсь, у тебя все здоровы?
- У старшего сына была операция. Я ездил к нему весною в Свердловск. Теперь все хорошо.
- Он уже доктор наук?
- Еще не защитился. Операция как раз помешала.
- Он у тебя умница, и за этим дело не станет. Ну, давай причастимся за встречу.
Они выпили по стакану холодного пива.
- Ладно, выкладывай, что у тебя, - поставив стакан, первым перешел к делу Семенчук. - Полагаю, ведь не ради прогулки ты ездил в погоревшую Константиновку.
Вавилов рассказал о своей встрече с замгубернатора Винкиной и заказанной ему статье.
- Чему тут удивляться? Это как раз в духе всей нашей нынешней власти, - резюмировал Семенчук. - Только я не представляю тебя в роли заказного борзописца, хотя и понимаю, что отказаться ты не мог.
- Не в этом дело. Тебе известно, какие средства были выделены нашей области федеральным центром на противопожарные мероприятия?
Семенчук, как видно, был готов к такому вопросу и в упор посмотрел на приятеля.
- Могу сказать. Семьдесят миллионов, и они поступили заблаговременно еще в начале февраля.
- Тогда почему лесные пожары приняли такой масштаб, что начали полыхать поселки? Очевидно, тут дело не только в аномальных природных явлениях в виде необычайно сухой весны, в чем меня настойчиво убеждала Винкина и что выдается за официальную причину произошедшей в области катастрофы.
- Ты прав. Тут дело совсем не в аномальных природных явлениях. С принятием нового лесного Кодекса была ликвидирована государственная служба пожарной охраны лесов. Теперь профилактическими противопожарными мероприятиями практически никто не занимается, и наши леса начали повсюду гореть. Те, кто лоббировал принятие этого губительного Кодекса, преследовали лишь коммерческую цель использования лесов, а не их сохранности и восстановления. Стремление к наживе толкает некоторых коммерсантов и к поджогам, потому что после этого лес можно на законных основаниях пилить и вывозить в Китай или Японию. А вот в самом Китае на сопредельных и граничащих с нами территориях, находящихся в тех же климатических условиях и где вырубка категорически запрещена, леса не горят. Обо всем этом еще прошлой осенью, после очередных наших пожаров, я в частном порядке отправил в Москву в министерство природных ресурсов записку, но до сих пор не получил на нее ответа. Это одна причина. Другая кроется в моральной сфере. Увидев пагубность положения, федеральный центр начал выделять регионам средства на противопожарные мероприятия. Однако из семидесяти миллионов, полученных областью для этого, распоряжением губернатора лишь около трех миллионов были использованы по назначению. Но на такие деньги, понят¬но, провести эффективные профилактические работы невозможно. Остальные миллионы ушли неизвестно куда.
- Но это же хищение... преступное хищение!
- По нашему с тобой понятию. А по нынешним временам это называется оптимизацией расходов.
- М-да-а! - сокрушенно произнес Вавилов и откинулся на спинку стула.
-Картина ясная: похищены немалые деньги и списаны на борьбу с разбушевавшейся стихией. Цинично, конечно, но ловко. И как ты намерен теперь поступить?- спросил Семенчук.
Вавилов ничего не ответил, сосредоточенно глядя перед собой. Семенчук тоже помолчал.
- В советское время, когда мы служили обществу, а не мамоне, такое было невозможно прежде всего по моральным мотивам, - после небольшой паузы сказал он, - а теперь, когда целью провозгласили обогащение, это стало нормой. Во власть пришла новая порода людей, возвращенных перестройкой, у которых совершенно напрочь исчезло ощущение долга перед народом и страной и у которых совершенно атрофировалась совесть. При решении государственных дел они руководствуются прежде всего личной выгодой. Я в областных структурах не новичок, по роду своей деятельности постоянно бываю на местах и хорошо это вижу. За последние годы я мало кого могу назвать из глав даже самых захудалых муниципальных образований, кто бы не воспользовался своим положением в собственных интересах. Этого и следовало ожидать после того, как из Уголовного кодекса изъяли статью о конфискации имущества за такие деяния, создав тем самым все условия для всеобщего воровства и тотальной коррупции. Но самое страшное заключается в том, что противостоять этому невозможно. Руководитель нашего отдела человек, естественно, губернатора. Когда я ему сказал о недопустимости такого использования средств, он скептически на меня посмотрел и заявил:»Давайте не будем касаться того, что не входит в наши обязанности. Поймите, мы вас ценим как знающего и опытного работника, но вам осталось полтора года до пенсии. Не создавайте себе неприятностей, чтобы уйти на заслуженной отдых с хорошим ее начислением с должности государственного служащего.» Сказал вполне добродушно не столько с угрозой, сколько с целью поучения. Вот и все. Для них это является само собой разумеющимся делом, и никаких угрызений совести они при этом не испытывают. А мне еще нужно, как тебе известно, помочь младшей дочери выучить моего внука, и рисковать этим я не могу. Мы все стали заложниками выстроенной сверху губительной системы, разлагающей и растлевающей все сферы государственной деятельности...
Поездка Вавилова через день в Екатериновку, в которой сгорело пол-улицы, полностью подтвердила слова Петрачкова и Семенчука. Глава поселковой администрации сорокачетырехлетний Остапенко, с которым Вавилов созвонился заранее, встретил его и рассказал, как все произошло.
- Пожар случился днем, когда все люди были на работе, в тридцатиградусную апрельскую жару. Около поселка горел лесной массив, который никто не тушил. Неожиданно поднялся ураганный ветер, и огонь по сухой траве небольшого луга со страшным гулом в считанные мгновения перекинулся на дома крайней улицы. Это было что-то невообразимое - настоящий разгул стихии. Поселок у нас большой, имеется своя пожарная служба, и пожарники приехали быстро. Однако сделать ничего не смогли. Хорошо, что не дали огню распространиться дальше. Но десять домов сгорели дотла. Областная прокуратура нашла меня виновным в этой трагедии и возбудила уголовное дело. И действительно, чтобы этого не произошло, всего-то надо было опахать село в этом опасном месте. На это потребовалось бы лишь несколько десятков тысяч. Но у меня, как главы поселковой администрации, на проведение таких работ не было ни копейки, понимаете, ни копейки, как их не было и у главы района. А помощь областной власти в проведении противопожарных мероприятий заключалась только в том, что на места за подписью заместителя губернатора было разослано постановление «О мерах по обеспечению пожарной безопасности на объектах и в населенных пунктах области», а денег для его выполнения не дали ни рубля, хотя мы знаем, что Москва выделила на эти цели десятки миллионов. К тому же у нас в поселке есть дорожное предприятие, обладающее необходимой техникой и которое могло бы произвести опашку. Я в письменном виде и устно обращался к его директору, но они нам не подчиняются и у них свой план работ. Но директор не возражал. Однако профинансировать эту работу из-за отсутствия денег я не мог. На том дело и кончилось. Обо всем этом я рассказал в прокуратуре, когда против меня возбудили уголовное дело.
- И что после этого прокуратура? - спросил Вавилов.
Глава поселковой администрации был из местных. Получив высшее педагогическое образование, он, любивший село, вернулся на свою малую родину и более пятнадцати лет успешно преподавал физику в родной школе.
То разложение общества, которое происходило в центре и началось еще в застойные брежневское время с увлечения Западом и культивирования потребительства, не коснулось столь далекой глубинки на окраине страны, и он вырос на добрых традициях комсомола, привыкнув еще со школьной скамьи активно заниматься общественной работой и считать принцип справедливости одним из главных принципов не только в личной жизни, но и основополагающим принципом государственного устройства. Став учителем, он не изменил самому себе и в новое время. В школе постоянно вел творческий кружок «Юный изобретатель», и его ученики всегда хорошо выступали на олимпиадах по физике. Он неоднократно избирался депутатом поселкового Совета и своей принципиальностью снискал большое уважение у односельчан. А когда его предшественник на посту главы поселка скомпрометировал себя в глазах общественности, сумев за два своих срока построить для себя приличный домик и обзавестись новенькой иномаркой, Остапенко на очередных выборах выставил свою кандидатуру на этот пост и победил с большим перевесом над всеми остальными претендентами и таким образом возглавил администрацию поселка.
Звонок Вавилова по телефону, сообщившему о цели своего визита, несколько удивил Остапенко. Пожары давно сошли на нет, страсти улеглись, все пострадавшие определились со своим будущим, и жизнь в поселке вошла в нормальное русло. К чему бы теперь? Областной власти, виновной во всей трагедии, хочется пропиариться на добрых делах, чтобы поднять свой упавший авторитет, - это понятно. Но Вавилов? Фамилия этого журналиста, постоянно выступавшего в областной газете и своими публикациями всегда привлекающего всеобщее внимание, была хорошо ему известна. В отличие от многих других служителей пера он никогда не пел дифирамбов власть предержащим, и по печатным материалам у Остапенко сложилось о нем впечатление как о человеке глубоко порядочном, ставящем на первое место настоящих тружеников и патриотов. Это хорошо было видно по его репортажам о строителях Бурейской ГЭС и целой серии очерков об участниках Великой Отечественной войны и героях тыла, а его новая рубрика в газете о нравственных проблемах общества вызывала у Остапенко настоящее восхищение. Поэтому с весьма противоречивыми чувствами встречал он Вавилова, когда тот подъехал к зданию поселковой администрации. Судя по энергичному голосу, каким Вавилов знакомился и разговаривал по телефону, Остапенко ожидал увидеть еще довольно молодого человека, а из машины выбрался пожилой и грузный мужчина. Они пристально осмотрели друг друга.
Интеллигентного вида худощавый Остапенко, сдержанный и корректный, понравился Вавилову. В свою очередь умное лицо и проницательные карие глаза полного Вавилова произвели приятное впечатление на главу поселковой администрации. Они прошли в его просто и по-деловому обставленный кабинет и сели к столу. Вавилов неторопливо осмотрелся по сторонам и, положив свою летнюю шляпу на соседний стул, мягко сказал:
- Валерий Михайлович, давайте сразу перейдем к делу. Расскажите, пожалуйста, как и по какой причине у вас в поселке произошел такой пожар.
По окончании рассказа главы поселка Вавилов и задал свой вопрос:
- И что после этого прокуратура?
Прищурившись, он испытующе смотрел на собеседника, но в его голосе Остапенко уловил одобрительные нотки. Глядя в проницательные глаза журналиста, он, помедлив, сказал:
- Прокуратура меня больше не беспокоит, и, мне кажется, что она не того, кого надо, попыталась было привлечь к ответственности за содеянное.
- В этом я с вами совершенно согласен, - кивнул своей крупной головой Вавилов, и оба поняли, что в оценке происходящего в стране они стоят на одних позициях.
Вместе они проехали на погоревшую улицу. От пожарища уже не осталось никаких следов. Благодаря стараниям главы поселка индивидуальные приусадебные участки пострадавших владельцев были огорожены штакетником, и на них полным ходом шло строительство новых домов. У всех были посажены и обработаны огороды. И только за бархатным зеленым лугом, косвенно ставшем причиной несчастья, зловещая черная стена погибшего леса напоминала о недавней трагедии. Разглядывая ее, Вавилов спросил:
- Опашка здесь будет произведена?
- Осенью это сделают дорожники.
- А деньги на это область выделила?
- Да, но при нашей системе получается, что они находятся лишь тогда, когда произойдет какая-нибудь катастрофа или что- нибудь в этом роде, - с негодованием заключил глава поселка.
Они обошли всю быстро возводимую стройку, и Вавилов убедился, что при такой хорошо организованной работе новые дома к зиме будут готовы и, следовательно, поставленная губернатором задача будет реально выполнена. Это подтвердили бригадир и рабочие, с которыми у него и Остапенко состоялся откровенный разговор.
- А что это за квартира для семьи Банщиковых? - спросил у главы поселка Вавилов.
- У нас здесь стоит воинская часть. В связи с ее сокращением несколько уволенных офицеров выехали отсюда. Одну из освободившихся в пятиэтажном доме квартир по распоряжению губернатора на средства из его фонда правительство области приобрело для Банщиковых. Это хорошая многодетная семья. Жена работает дежурной на железнодорожном вокзале, а муж шофером скорой помощи в нашей поселковой больнице. Они воспитывают пятерых детей.
Верный своему журналистскому правилу все проверять и видеть своими глазами Вавилов пожелал осмотреть ее.
Воинская часть располагалась на восточной окраине поселка за высоким бетонным ограждением. Против нее стояли две типичных жилых пятиэтажки с ухоженным общим двором, игровыми детскими площадками и со стороны улицы обсаженных густым декоративным кустарником.
Журналист и глава поселка остановились возле первой из них, вошли в один из средних подъездов и поднялись на второй этаж.
Ремонт квартиры для погоревшей многодетной семьи был завершен, и сама хозяйка, привлекательная разговорчивая женщина, вместе со своей четырнадцатилетней дочерью, очень похожей на мать, приводила ее в порядок после рабочих. Узнав о цели их посещения, она, не скрывая своей радости, показала им свою просторную и светлую квартиру с красивыми обоями во всех комнатах, новыми металлопластиковыми окнами, застекленным балконом и кафельной плиткой в полстены на кухне, в ванной и туалете.
- О такой квартире мы и не мечтали, - восторженно говорила она, водя их из комнаты в комнату и сияя от счастья. - А дети как рады! Теперь у них будет и своя спальня, и игровая комната. Муж обязательно сделает им спортивный уголок. А какая роскошная ванная с душем! Вы только посмотрите - просто чудо! Малышам можно будет купаться почти как в озере. И все это благодаря губернатору. От всей нашей семьи искреннее ему спасибо за это. Так и напишите: искреннее ему спасибо за его настоящую заботу о людях, - обращаясь к Вавилову и трогая его за руку, попросила она. - Это благородной души человек.
Совсем иной оказалась встреча Вавилова вечером в кабинете Остапенко с остальными погорельцами. Несмотря на быстрый темп возводимого для них нового жилья, люди пришли на нее озабоченные и недовольные. Это сразу понял Вавилов, как только увидел их хмурые и ожесточенные лица. И они открыто начали высказывать свое возмущение.
- Почему у нас с каждым годом все больше и больше горят леса, хотя в советское время в области такого не было?
- Почему до сих пор не названы имена тех, по чьей вине мы сгорели?
- Министр по чрезвычайным ситуациям Шойгу говорил по телевизору, что нашей области на проведение противопожарных мероприятий были выделены немалые деньги. Почему же тогда ни у главы района, ни у главы нашего поселка не оказалось средств, чтобы произвести опашку жилья с опасной стороны и предотвратить пожар. Мы требуем настоящего расследования этого, чтобы найти виновных и наказать их.
- Посмотрите, что происходит в стране. У нас постоянно то разбиваются самолеты или тонут корабли, то взрываются шахты или многоэтажки даже в Москве, то горят дома престарелых или ночные клубы... Подобное можно перечислять до бесконечности. При этом люди гибнут сотнями, но за это никто не отвечает. Россия превратилась в страну катастроф. Позор на весь мир!
- В стране нет элементарного порядка, потому что власти всех уровней больше занимаются личным обогащением и на народ им наплевать!
Отчаянным криком души стало выступление заведующей почтой поселка, одной из тех, кто во время пожара потерял буквально все включая и домашний скот, находившийся в загоне сарая и заживо сгоревший вместе с ним, когда раздуваемое сильным ветром пламя мгновенно перекинулось сразу на все постройки. Невысокого роста, черноволосая, гневно сверкая полными слез глазами, она прерывающимся от волнения и негодования голосом сказала:
- Нас сейчас успокаивают, что новые дома будут к зиме построены. Но в этом больше всего заслуга нашего главы поселка. Спасибо ему за это. Но ведь эти дома возводятся за наши деньги, хотя считается, что мы пострадали от стихии. А в этом случае восстанавливать жилье должно государство, как это бывает при стихийных бедствиях. Получается, что нас, как всегда, обманули. В качестве возмещения ущерба за потерянное имущество нам выплатили компенсации в сумме от 300 до 700 тысяч рублей. Лично моя семья получила 550 тысяч. Но за такие деньги сейчас новый дом не построишь. Поэтому мы вынуждены были взять кредит под 13 процентов годовых. В этом году моя старшая дочь заканчивает среднюю школу. На какие средства я буду дальше ее учить, когда мне надо погашать кредит с такими большими про¬центами. У меня нет для этого денег, и я не знаю, что мне делать. Боже мой! Я не понимаю, ну что у нас за власть такая, которая наживается даже на нашей беде!..
Когда погорельцы ушли и кабинет главы поселка опустел, в воздухе казалось продолжает витать дух негодования и гнева в адрес власти, доведшей людей до такого состояния.
Первым нарушил молчание Остапенко.
- Люди пострадали по вине власти, и я пытался перед правительством области поставить вопрос, чтобы жилье для погорельцев восстанавливалось за бюджетные деньги, но меня слушать не стали... Обидно за людей, - с отчаянием сказал он и прямо взглянул на Вавилова:
- Будем откровенны: ведь трагедия, случившаяся в Константинова и в нашем поселке, совсем не случайна - это результат действия системы, которую выстроила новая российская власть после уничтожения Советского Союза. Эта система пагубна для страны. А ведь у нас была возможность совершить технологический прорыв и пойти по совершенно другому пути. Мы были второй экономикой мира и сверхдержавой. Нам реально никто не был опасен. Для своей защиты у нас имелся надежный ядерный щит, созданный выдающимися советскими учеными. У нас были передовая наука и одни из лучших в мире системы образования и здравоохранения. У нас были построены академгородки и закрытые наукограды типа Арзамас-16 или Красноярск-26, в которых работали блестящие ученые и инженеры, изобретавшие фантастические технологии в самых различных областях. В силу своей профессии я всегда этим интересовался. Ну разве не чу¬дом из сказки является, например, изобретение конструктором Ростиславом Алексеевым экраноплана - многотонной махины, летающей над поверхностью воды, льда, или снега со скоростью 200-300 километров в час. Таких удивительных машин не было и до сих пор нет во всем мире. В 80-х годах испытание Алексеевым на Каспии экраноплана буквально потрясло мир, а больше всего поразило американцев, увидевших в этом невероятные и нежелательные для них технологические возможности Советского Союза. Наша страна могла заиметь целый флот летающих кораблей, способных открыть дешевый доступ к огромным се¬верным просторам и зарабатывать большие деньги на быстрых грузоперевозках в Атлантике, Тихом и Индийском океанах, где нашим необыкновенным машинам не могло быть никакой конкуренции. А какие невероятные возможности перед страной открывали экранопланы в военном варианте. В считанные часы стая экранопланов-ракетоносцев могла прибыть в любой нужный район. Идущие на бреющем полете они плохо видны для радиолокаторов, им нипочем ни мины, ни торпеды, они практически неуязвимы для противокорабельных ракет. Ну разве такое изобретение не чудо? К сожалению, после смерти конструктора Алексеева его база на Каспии при Горбачеве была просто разгромлена. У нас были созданы технологии, которые не имели никаких аналогов на Западе и которые сулили Советскому Союзу невиданный экономический прорыв. В сельском хозяйстве советский ученый Георгий Коломейцев разработал уникальную агротехнологию. Обрабатывая электромагнитными волнами семена растений, он без всякой генной инженерии добился роста урожайности зерновых культур на 20-30 процентов, которым были не страшны так часто случающиеся у нас засухи. На его опытных полях на растрескавшейся земле росли пшеничные колосья с тяжелыми зернами и мощной корневой системой, достававшей влагу из глубины почвы. Эта технология в десятки раз снижала затраты на удобрения и полностью исключала применение ядохимикатов.
Остапенко говорил все более вдохновенно, иногда подкрепляя свои слова короткими, но убедительными жестами руки.
- И таких фантастических технологий в различных областях у нас было немало. Какой невиданный экономический прорыв мы могли совершить, если бы власть страны воспользовалась этим. Осуществив технологический рывок, Советский Союз мог стать самой привлекательной страной в мире, а обновленная Москва с возведенными красивыми деловыми небоскребами превратилась бы в новый финансовый центр, повелевающий течением полноводных денежных потоков. Представляете: один за одним у нас вводятся в строй все новые и новые роботизированные и экологически чистые предприятия, и мы поставляем на мировой рынок не сырье в виде нефти, газа, леса, как это делаем сейчас, а продукты их переработки, которые стоят значительно дороже и позволяют создавать рабочие места с высокой заработной платой. У нас воплощаются в жизнь большие проекты как, например, строительство скоростной железной дороги, которую предлагают нам построить южнокорейцы от их порта Пусана через всю нашу страну и до голландского порта Роттердама, чтобы связать для быстрой перевозки товаров два самых динамично развивающихся региона мира - Юго-Восточную Азию и Европу и зарабатывать на этом огромные прибыли. К нам со всех стран поехали бы ученые, так как мы могли бы щедро финансировать самые смелые разработки и новации и начать строить самое справедливое за всю человеческую историю общество. Какие перспективы перед нашей страной открывались - дух захватывает!
Остапенко остановился и мечтательно улыбнулся. На его чистом худощавом лице проступил даже румянец, а в глазах сверкнули яркие искорки. Вавилов внимательно смотрел на него. Вздохнув, Остапенко разочарованно произнес:
- «Золотой век», о котором издавна мечтали лучшие умы человечества, был всего в шаге от нас, но из-за эгоистических устремлений нашей ничтожной правящей элиты мы упустили этот удивительный исторический шанс. Упустили! - повторил он и потухшим взглядом посмотрел в окно на улицу, где уже надвигались вечерние сумерки. Потом резко взглянул на Вавилова, сидевшего на стуле у стены:
- И что у нас построено? Общество потребления, где смыслом и целью жизни провозглашена нажива. Теперь успешным считается не тот, кто сделал что-то полезное для людей или совершил что-то выдающееся, а тот, кто стал богатым человеком. Деньги превратились в религию и подчинили себе людей, превращая их в алчные, бездушные и жестокие существа. И тут нет места для справедливости, милосердия и человеколюбия. Обогащайся любыми способами и путями, невзирая ни на что! Посмотрите, что происходит. Под видом реформы разрушается система образования, и качество знаний выпускников школ и вузов с каждым годом падает. А с экранов телевизоров мутным и беспрерывным потоком льется зло, насилие и цинизм, подрывающие у народа веру в справедливость, добро и вообще в смысл человеческой жизни. Вместо серьезных тематических передач, которые способствовали бы мобилизации народа на возрождение страны, показывают бесконечные танцы то со звездами, то на льду, то этих пошляков-юмористов. Проводится целенаправленная политика по дебилизации населения.
- Это позволяет власти манипулировать народом и предотвращать его протест, - заметил Вавилов. - Еще древний китайский философ Лао Цзы сказал: «Для того, чтобы успешно управлять государством, нужно наполнять желудки и опустошить головы.»
- Я не гуманитарий, и мне не приходилось читать этого философа. Как он сказал?
Вавилов повторил. Остапенко саркастически улыбнулся:
- Но наша власть превзошла этого мудрого китайца: она не только головы, но и желудки у народа опустошает... Если нет справедливости, милосердия и человеколюбия - это закат человеческой цивилизации. Нет, такого общества, какое у нас построено, не должно быть. Это что-то античеловеческое.
Они проговорили допоздна. И вот теперь, удрученный всем увиденным за последние дни, Вавилов сидел в гостиничном номере в подавленном состоянии. Две небольшие рюмки водки несколько взбодрили его, и он, отодвинув в сторону бутылку и поудобнее усевшись в кресле, мысленно продолжил разговор с Остапенко.
Почему с великой державой такое произошло? Что привело ее к распаду? Какие силы совершили контрреволюционный переворот, отбросив Россию на десятилетия назад и поставив ее на грань исторического выживания? Эти жгучие вопросы мучили Вавилова, пока он не нашел подтверждения своим мыслям у известного историка Андрея Фурсова. Вавилов в уме восстановил логическую цепочку выводов историка.
После Второй мировой войны в конце 40-х годов в структуре капиталистического класса произошли серьезные изменения. Главную роль в экономике и политике начали играть Транснациональные корпорации (ТНК) - корпоратократия. Ее союзником выступили банкиры - финансовый капитал. А сферой деятельности, объединившей их в единое целое, стала нефть. Через эту сферу и шло подключение к мировой корпоратократии части советской номенклатуры. С конца 50-х годов СССР увеличил продажу нефти на мировом рынке. С того времени у нас и начал формироваться слой советской номенклатуры, сырьевых хозяйственников и сотрудников КГБ, тесно связанных с западной корпоратократией, которая носила глобальный характер и намечала подчинить себе весь мир, включая и страны социалистического лагеря. А когда в СССР были открыты в Тюмени огромные запасы нефти, этот процесс значительно ускорился. В результате последовавшего за этим «нефтяного бума» в середине 70-х годов в страну пришли незапланированные 180 миллиардов долларов. Значительную их долю и присвоила советская корпоратократия, а присвоив, взяла курс на демонтаж советского строя и лагеря социализма. Нужно было объявлять себя собственниками и ликвидировать социалистический строй, иначе их могли поста¬вить к стенке за хищения в особо крупных размерах и измену Родине.
Человеком, подготовившим смену в стране общественного строя, был Юрий Андропов. Это была хорошо продуманная и тщательно спланированная с помощью Запада акция. Когда СССР и США заключили между собой договор о ядерном разоружении, Андропов как глава Комитета государственной безопасности курировал его выполнение. Для этого из представителей КГБ и ЦРУ (центрального разведывательного управления США) был создан наднациональный контролирующий орган, отслеживающий этот процесс. С этого и началось тесное сотрудничество двух враждебных разведок, которые быстро сошлись на идее конвергенции - теории, придуманной идеологами Запада, о якобы постепенном сближении и слиянии капитализма и социализма. Эта теория являлась хитрым тактическим ходом Запада и соблазнила переродившуюся советскую номенклатуру и многих умников из числа диссиденствующей научной и творческой интеллигенции, став их лучезарной мечтой. Конвергенция должна, думали они, объединить экономические возможности капитализма и преимущества социализма в развитии общества и создаст самые благоприятные условия для улучшения жизни людей и повышения их духовного мира. А значительной части из них даже стало казаться, что в некоторых странах конвергенция уже притворяется в жизнь и приносит свои потрясающие плоды. Тогда-то в нашей советской печати и заговорили о скандинавском социализме, где находившиеся у власти социалисты узаконили большие социальные права граждан и сделали достойной жизнь простых людей.
Особенно по душе конвергенция пришлась брежневскому руководству нашей страны, которое, несмотря на появившиеся трудности в экономике, не искало путей их разрешения, не ставило перед обществом грандиозных задач, как было при Сталине, а довольствовалось доходами от продажи нефти, пуская их не на развитие и технологические прорывы, а тратя на проедание - на закупку за границей бытовой техники, зерна и товаров народного потребления. Это было время не только экономического, но и интеллектуального застоя в нашей стране, время по вине власти разложения советского общества, менявшего психологию человека-созидателя на психологию обывателя-потребителя.
Так через Андропова либеральные идеи глобализации проникли в советское общество и в высшее руководство страны, когда он после смерти Брежнева встал во главе государства. Но Андропов тяжело болел, последние месяцы был прикован к постели и жил за счет искусственной почки. Понимая это, он подготовил себе преемника в лице Иуды Горбачева, которой должен был завершить намеченные планы. Став после смерти самого Андропова и Черненко главой государства, Горбачев провел в стране «перестройку», главная задача которой заключалась в развенчании коммунистических идей и ценностей и сломе советской государственной машины. Позаботился Андропов и о подготовке других кадров. По инициативе двух разведок и на их средства в столице Австрии Вене был создан Международный институт прикладного системного анализа. В его стенах прошли соответствующую подготовку перевертыши Е. Гайдар, Б. Березовский, С. Шахрай (будущий автор российской Конституции, принятой при Ельцине и законодательно закрепившей новый общественный строй в стране), А. Шохин и другие будущие ельцинские реформаторы, проведшие задуманное их шефом ограбление народа и страны олигархией.
Таким образом, заключил Вавилов, в государственной политике у нас победила жажда личного обогащения правящей элиты, которая в собственных интересах при поддержке Запада и под знаменем либерализма совершила контрреволюционный переворот по смене общественного строя в стране. Человеческая природа по сути своей двулична, и у людей, бессменно находящихся у власти, где открываются невероятные возможности для обогащения, в конце концов происходит перерождение личности и корыстные интересы начинают играть для них главную роль. Этому способствовала и отрицательная кадровая политика партии, в результате которой наверх поднимались не самые умные, талантливые и высоконравственные личности, понимающие задачи времени и способные их успешно решать в интересах всего народа и страны, а такие номенклатурные функционеры, как недалекий Брежнев, при котором советское руководство посчитало, что незачем развивать свое производство, если все необходимое можно на нефтедоллары приобрести за рубежом - что и явилось причиной экономических трудностей в СССР, когда цены на нефть резко упали и не на что стало производить такие закупки; как Иуда Горбачев, запятнавший себя взятками еще на посту первого секретаря Ставропольского обкома, а потом в угоду мировой корпоратократии и не без выгоды для себя уничтоживший социалистический строй в странах Восточной Европы и коварно сдавший нашу страну Западу, который теперь его за это боготворит, сделал лауреатом Нобелевской премии с вручением миллиона долларов, поощрил и другими денежными наградами; как откровенный пьяница Ельцин, проявлявший барские замашки еще когда он на Урале руководил Свердловской областью, а затем разваливший СССР и цинично осуществивший ограбление народа и страны олигархией, не забыв, конечно, хорошо обогатить при этом свою семью. И теперь в руках 3% населения находится более 80% богатства страны, а народ нищ, гол, бесправен, вымирает и лишен возможности оказывать политическое влияние на власть.
Иное дело в Китае. В переломный момент истории, в отличие от нас, у них выявился требуемый временем государственный деятель - настоящий реформатор Дэн Сяопин, который ни на что не претендовал и даже не занимал никакой государственный пост. И нынешние успехи Поднебесной, поражающие весь мир, могут свидетельствовать о его бескорыстном служении своему народу и стране, которая уверенно продвигается в лидеры современного мира.
А наша правящая элита не только предала свой народ, который мог и способен был осуществить невиданный технологический прорыв вперед, но и совершила тягчайшее цивилизованное преступление. Капитализм, порожденный Западом и основанный на частной собственности, исчерпал свои возможности, стал тормозом в развитии, превратившись в античеловеческую силу, и, как мы видим, ничего кроме бедствий, войн и хаоса народам уже не несет. Мир стоит на пороге рождения нового более совершенного социального строя, и мы могли первыми начать прокладывать к нему путь, если бы не предательство нашей правящей элиты. Поэтому возвращение России в лоно жуткого отживающего капитализма обернулось для нас национальной катастрофой с развалом экономики, обнищанием народа, его духовной деградацией и вымиранием. Это какими же надо быть безжалостными и циничными, чтобы со своим народом и страной такое сотворить. Если и дальше эта политика национально¬го предательства будет продолжаться, то окончательной исторической катастрофы нам не избежать! - подвел итог Вавилов.
Выпрямившись в кресле, он с ожесточением сжал кулаки. Еще никогда до этого с такой предельной ясностью не чувствовал Вавилов всей пагубности пути, по которому идет страна. Но после всего увиденного за эти дни он, всегда избегавший политики, понял, что смотреть пассивно на происходящее уже не может. Надо что-то предпринимать!
Поднявшись из кресла, Вавилов принялся в раздумье ходить по комнате. Конечно, то, что он напишет, не будет опубликовано в его официальной газете, как и в других подконтрольных областной власти изданиях. Получается, что на данном этапе, как это ни парадоксально, но главным препятствием в развитии страны является наша власть олигархов, интересы которых совершенно расходятся с интересами народа и страны. Один из них, нимало не смущаясь, откровенно признался, что он смотрит на Россию всего лишь как на место удачной охоты за баблом. Другой столь же откровенно назвал себя патриотом своих денег и объяснил, что будет служить той стране, в которой хорошо его деньгам. А миллиардер Прохоров нашел для себя более выгодным продать свой бизнес по добыче кобальта на десять лет вперед американцам, и теперь это наше, добываемое на нашей территории стратегическое сырье, без которого невозможно обойтись ни в электронике, ни в ракетостроении, ни в космонавтике, ни в авиации, мы вынуждены втридорога покупать у них.
Получив свое богатство самым нечестным способом, наши олигархи не рискуют хранить свои капиталы в российских банках, а увели и продолжают их уводить за рубеж. Там они обзавелись недвижимостью, перевезли туда свои семьи и, как видим, свое будущее не связывают с Россией. Приобретая на Западе различные спортивные клубы, наша элита стремится легализовать там свои активы и мечтает войти в состав мирового управляющего класса, который ставит целью подчинить своей власти весь мир, создать мировое правительство и путем региональных войн и искусственно вызванных катаклизмов снизить численность населения земного шара с семи до одного-двух миллиардов, чтобы этой биологической массой, обязанной на нее работать, можно было легко манипулировать и управлять.
Исчерпывающую характеристику нашей элите, открыто демонстрирующей свое презрение и глубочайшую ненависть а России, к русскому народу и русской культуре, дал один из главных идеологов глобализации старый вашингтонский «ястреб» Збигнев Бжезинский.
Чтобы освежить в памяти его слова, Вавилов достал записную книжку, куда регулярно заносил важные сведения и мысли, и, полистав ее, прочитал: «Какая это ваша элита, если все, что она имеет, храниться у нас, если мы ее полностью контролируем? Это наши клиенты, а не ваша элита.» Может ли быть элиты еще хуже?
Покачав головой, Вавилов принялся снова расхаживать по комнате.
«Вполне понятно, что без обуздания этой воровской и продажной компрадорской элиты, никакое развитие страны невозможно. А наша тысячелетняя история показала: когда власти удавалась ее обуздать и заставить работать не на себя любимую, а на Державу, только тогда Россия крепла и становилась могущественной. Так было при Александре Невском, Иване Грозном, Петре I и Иосифе Сталине. Недавно проведенная по центральному телевидению акция «Имя России» показала, что именно они пользуются у народа любовью и сохраняются в его памяти. Появится ли у нас не лукавый, а решительный правитель, настоящий патриот, подобный им? Или Прохоровы, Дерипаски и иже с ними окончательно разворуют страну и распродадут ее по частям на свою потребу? Печальная перспектива... Какие там экономические законы. Алчность, обыкновенная и неприкрытая человеческая алчность движет ныне современным миром.»
У Вавилова все еще не выходили из головы разгневанные жители Екатериновки, с которыми он расстался всего каких-то часа полтора назад. «Народ устал,- подумал он, вспомнив и несчастных жителей Константиновки, - устал от нищеты, бесправия и беспросветности, от воровства и произвола чиновников, от насилия правоохранительных органов и неправедных судов, от тотальной официальной лжи и бесконечного обливания нашего прошлого грязью, которая постоянно льется с экранов телевизоров и убивает душу народа и его веру в саму жизнь. Народ жаждет возрождения России, жаждет наведения элементарного порядка в стране и ждет большого общего дела, которое наполнило бы высоким смыслом его существование на Земле и позволило бы каждому человеку достойно устроить свою жизнь и не беспокоиться за будущее своих детей и внуков.»
Вздохнув, Вавилов остановился у окна и посмотрел на улицу. Из полутемной комнаты хорошо была видна напротив гостиницы ярко освещенная ночными фонарями небольшая и чистенькая привокзальная площадь. Аккуратно подстриженный зеленый кустарник и крашеные голубые скамейки приятно оживляли ее.
Остапенко рассказывал, как ему с депутатами пришлось приложить немало сил, проводить рейды и проверки, чтобы навести порядок с продажей спиртного в поселке и прекратить спаивание населения. Особенную головную боль доставляли часто проходящие пассажирские поезда, в ресторанах которых даже в любое время ночи можно было приобрести водку и пиво, и жаждущая возлияния молодежь после закрытия магазинов поздно вечером стекалась сюда и устраивала здесь веселые сборища.
Вавилов посмотрел на часы - почти полночь. В открытую форточку хорошо было слышно, как только что отошел очередной пассажирский состав, но площадь была пуста. Лишь какой-то мужчина, вероятно работник станции, курил у дверей вокзала и спокойно посматривал по сторонам. Навели порядок. Молодцы!
«Да, за перемены к лучшему необходимо бороться, и для этого нужна независимая газета,» - пришел к выводу Вавилов. С таким предложением к нему уже обращались уставшие от чиновничьего беспредела предприниматели, гарантировавшие ее финансирование, но он под благовидным предлогом отказался.
«Во что бы то ни стало она нужна, потому что даже маленькая победа вселяет надежду в конечный успех!» - твердо решил Вавилов и, сев к столу, принялся набрасывать в записную книжку, что надо сделать, чтобы организовать ее издание.
2012 г.
 

Документальное
приложение

В одном из своих номеров в ноябре 2011 года газета «Комсомольская правда» опубликовала беседу своего корреспондента Е. Черных с М.Полтораниным, в которой бывший вице-премьер правительства рассказал, как Ельцин отверг справедливую приватизацию и лишил наш народ возможности участвовать в экономическом и политическом преобразовании страны (см. «Комсомольскую правду» за 10-17 ноября 2011 г.)
«- Вариант справедливой, истинно народной приватизации в России был, - рассказал Михаил Полторанин, один из ближайших соратников Ельцина. - Еще до того, как на кремлевском небосклоне замаячил Чубайс. Его разработал с командой единомышленников вице-премьер, первый глава Госкомимущества РСФСР Михаил Малей, профессионал высокого уровня, истинный патриот.
- Что нас ждало?
- Постепенный перевод советского государственного капитализма в народный капитализм. Или, как его еще называют, социализм скандинавского разлива. Предполагалось безвозмездно, по справедливости передать государственное имущество всему населению России. Наделить каждого гражданина его долей - ИМЕННЫМ приватизационным чеком.
- Именной - чтобы не продать за бутылку водки, как чубайсовский ваучер?
- Именно так. Чек Малея стоил бы примерно в 600 раз дороже ваучера Чубайса. Но продать его было нельзя, чтобы не до¬пустить олигархизации России. Так отсекались дельцы, набившие мешки денег на махинациях в горбачевское мутное время. В первую очередь приватизировались не стратегические сегменты экономики типа нефти, газа, а легкая, пищевая, перерабатывающая промышленность, предприятия торговли, жилищный фонд. Именные чеки не обесценивались инфляцией. Держи у себя, пока не придет пора приватизации понравившегося тебе объекта. Короче, была создана подробная программа приватизации за 15 лет. Свою экономическую концепцию умница Малей проработал так, чтобы развивать, укреплять демократию в стране.
- Как?
- Получив в свои руки отчужденную некогда большевиками собственность, наш народ не на словах, а на деле был бы хозяином страны. Все становились акционерами, всем было выгодно эффективное управление на всех уровнях, чтобы получать высокие дивиденды. Политической, хозяйственной власти пришлось бы иметь дело не с равнодушными батраками, наемным быдлом, гастарбайтерами, а с нацией заинтересованных собственников. Этим собственникам было что терять. И они не обожествляли бы чиновников даже высшего ранга, включая президента. Относились бы к ним как к наемным менеджерам. Не справляетесь? Выберем других! Украли - в тюрьму, невзирая на чины и ранги! Для защиты своих интересов нация собственников создала бы сильные партии, независимые профсоюзы, прочие институты гражданского общества. Россию ждала судьба процветающих демократических государств.
- Звучит как сказка, Михаил Никифорович!
- Все документы были готовы, чтобы сказка стала былью.
- Что помешало?
- Противники. Самыми коварными Михаил Дмитриевич считал Сергея Красавченко и Петра Филиппова.
- Каюсь, очень смутно припоминаю эти фамилии.
- Красавченко был председателем комитета Верховного Совета РСФСР по экономической реформе и собственности. Филиппов возглавлял у него подкомитет по приватизации. Оба потом ушли в администрацию Ельцина. Именно комитет Красавченко должен был дать экспертную оценку концепции Малея.
Оба депутата называли себя демократами и поддерживали с трибун идею справедливой приватизации. Но вели странную игру. Предлагали выдернуть всю собственность из-под государства, но отдать не рабочему люду, а тем, у кого большие деньги. Лучше даже иностранцам. Особенно сырьевые отрасли. И чем быстрее, тем лучше. Дескать, чтобы подстраховаться от коммунистического реванша.
Фактически их концепция закладывала совсем иную по-литическую основу России - олигархического полицейского государства. Оставленный без штанов народ будет враждебен чуждой ему власти и нуворишам, впадет на время в прострацию, но станет ждать своего часа. А чтобы этот час не настал, чиновничье-олигархическая верхушка начнет лихорадочно наращивать репрессивный аппарат.
- Михаил Никифорович, давайте от воспоминаний о будущем вернемся к Малею.
- Малея очень беспокоила возня вокруг документов Госкомимущества о приватизации, переданных в комитет Красавченко. И он попросил при случае поговорить с Ельциным. Такой случай настал в конце июня 1991-го. Борис Николаевич решил отметить узким кругом свою победу на выборах Президента России. Выбрали лесистый островок на Клязьменском водохранилище, подальше от любопытных глаз. Были тосты, шашлык. После шашлыка я предложил ему вдвоем прогуляться на лодке. Он устроился на корме. Я сел на весла.
- Такие люди и без охраны?
- От Саши Коржакова (генерал, начальник охраны Ельцина - Б.Я.) не убежишь. Он со своими ребятами пустился вдогонку на двух лодках. Но тактично держался на удалении. Чтобы не мешать нашему разговору. Обстановка располагала к откровенной беседе с глазу на глаз. В кабинете-то Ельцина всегда рвали на части телефонные звонки, посетители.
Я начал издалека. Мол, у России печальная судьба. Не зря ее называют страной произвола, непуганых чиновников. Никогда еще наш народ не жил достойно. И вот наконец, с избранием президента, появился шанс. Есть богатые недра, развитая промышленность, плодородная земля, передовые технологии, образованный трудолюбивый народ. Что еще надо для создания общества материального благополучия?! И перешел к идее приватизации Малея. С жаром стал объяснять Борису Николаевичу ее сильные стороны. Справедливый характер дележа общественного богатства, постепенное разгосударствление по классическим схемам. Ведь форсирование процесса может сломать России хребет.
Ельцин нетерпеливо потряхивал головой. Но дал мне выговориться до конца. Потом заговорил сам. Да, он знает про концепцию Малея - доложили. Но у него после поездок за рубеж, особенно в Америку, консультаций там с видными экономистами свое видение приватизации в России.
- Оставить в экономике значительную часть государственного сектора, да еще на много лет, как предлагаете вы с Малеем? Так не пойдет! Не получится что-то у капиталистов, все начнут сравнивать и кричать: «Давай назад!» Да еще со всероссийскими забастовками. Это реальная угроза возврата к социализму.
- А чем вам не угодил социализм, Борис Николаевич? И разве тотальный капитализм самоцель? Надо создать всем равные условия, и пусть конкуренция выявляет, что больше подходит нашему обществу.
- Нет у нас времени на это, совсем нет, - произнес Ельцин. - Сковырнуть систему могут только решительные шаги. Надо в массовом порядке и как можно скорее распродать все частникам. Провести, понимаешь, черту между нами и прошлым.
- Но это может привести к обрушению экономики, обвалу рынка! - возразил я.
- На время приведет, - согласился президент. - Но под гарантии кое-каких наших уступок Запад готов организовать для России товарную интервенцию. Продержимся с полгода-год, и все пойдет как надо.
- У нашего народа-голодранца нет таких капиталов, чтобы выкупить все сразу, - продолжаю отстаивать идею Малея. - Приватизационных чеков на это дело не хватит.
- Да что чеки - бумажки, - поморщился Ельцин. - Нужны деньги, большие деньги, чтобы обновлять производство. Продадим тем, у кого эти деньги имеются. Таких совсем немного. И это к лучшему. Когда меньше хозяев, с ними работать удобнее.
Я хотел продолжить дискуссию, надеясь отстоять Малея, но Ельцин поднялся на корме:
- Ну, хватит о работе. Надо искупаться. Л то я совсем разомлею.
- Малею вы сообщили о разговоре на Клязьме, Михаил Никифорович?
- Конечно. Он тяжело вздохнул. Я сразу понял еще в лодке, что Малей обречен. Сначала комитет Красавченко зарубит программу приватизации. Потом Ельцин заменит его на какого-нибудь гопника, тот начнет гасить топки российского локомотива, да при этом еще строить из себя благодетеля, врать и кочевряжиться. Так оно и случилось. Программа получила негативную оценку в парламенте. А 10 ноября 1991-го Ельцин убрал Михаила Дмитриевича из Госкомимущества. И посадил на его место Чубайса. Через несколько лет Малей умер в расцвете сил. Больно было видеть, во что превратили его идею приватизации. Все сознательно сделали шиворот-навыворот. Начиная с безымянных ваучеров, чтобы легче было олигархам скупать их за бесценок и забирать себе ведущие предприятия. А страна разорялась вместе с народом.
- Но Чубайс говорит: срочная приватизация требовалась, чтобы вбить гвозди в гроб коммунизма, не допустить красного реванша, не дать коммунистам в условиях беззакония расхватать госсобственность...
- Россию они спешно гробили, а не коммунизм. Поймите, эту дикую олигархическую приватизацию выбрал, утвердил Борис Николаевич. А Чубайс был лишь исполнителем. Ему сказали - руби, он и рубил. С азартом. Раздавал сладкие пироги, кому прикажут. И команду соответствующую подобрал. Себя ребята тоже не забывали. Никто из них ныне не бедствует. А поведи он себя иначе, Ельцин бы его мигом выкинул.
- Но давайте начистоту, Михаил Никифорович, вы сами долгое время были правой рукой Ельцина.
- Я долго верил, надеялся, что Борис Николаевич действительно желает процветания России, чтобы весь народ жил лучше, богаче. Потому и убеждал на Клязьме принять программу приватизации Малея. Я не знал еще тогда, что за океаном Борису Николаевичу вдули в уши другую модель. Олигархическую. И он принял ее, согласился на передачу природных богатств кучке нуворишей.
- Ради чего?
- Ради личной власти. Ее Борис Николаевич любил больше всего на свете. Я поздно это понял. Весь процесс грабежа России описал недавно в своей книге «Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса».
Полагаю, что комментарии к рассказу М. Полторинина не требуется. Думаю, и понятно теперь, какая задача стоит перед русским народом и лучшей его частью, чтобы спасти Россию и обеспечить будущее своих детей и внуков.
 

Прощальный
поцелуй России

По субботам, отведя свою малолетнюю дочку к бабушке, она ждала по телефону приглашения. И ей звонили. Обычно это были приезжие коммерсанты - люди, как правило, бесцеремонные, жаждущие за свои шальные деньги получить максимум удовольствия, не считаясь ни с чем и ни с кем. Один из них, крепкий и неутомимый мужчина, прямо об этом ей заявил:
- Милочка, за такие деньги, которые я тебе даю и которые сам добываю с риском для своей жизни, я имею право делать с тобой все.
И он пил дорогой коньяк, почти совсем при этом не пьянея, и всю ночь занимался с ней любовью, как подсказывала ему разгоряченная алкоголем фантазия.
С трудом выдержав этот дикий, бешеный натиск и чувствуя, что все тело её ноет и болит, словно она побывала в бетономешалке, она под утро в свою очередь сказала ему:
- Дорогуша, а за такое удовольствие, которое я тебе доставила с риском для своего здоровья, я имею право требовать с тебя вдвое больше.
Сидя в одних трусах за столом, он отодвинул недопитую рюмку, посмотрел на неё осоловевшими глазами и усмехнулся:
- Не возражаю, если на прощанье ты сделаешь мне успокаивающий массаж.
Разминая дрожащими руками его мускулистую шею и плечи, она едва удержалась от порыва схватить со стола бутылку и огреть его ею по голове.
Но иного способа поправить свое финансовое положение она не видела. Она уже больше полугода не получала зарплату и залезла в невероятные долги, с которыми не знала, как рассчитаться. Бывали дни, когда кроме хлеба и постной картошки ей нечем было накормить свою дочку. Попытки же найти другую подходящую работу, регулярно оплачиваемую, не увенчались успехом. Тогда-то, окончательно отчаявшись, она и договорилась с полу-легальной фирмой о том, что по выходным дням и праздникам будет обслуживать мужчин. Она была слишком красива и привлекательна, чтобы ей отказали.
«Мне бы только расплатиться с долгами и немного прикопить на жизнь. Долго я так не вынесу, - с содроганием думала она после каждой трудной ночи. - Эти коммерсанты - самые настоящие изуверы, будто сорвавшиеся с цепи. О, как я их ненавижу!»
Поэтому она была удивлена, когда однажды в телефонной трубке раздался не требовательный и наглый голос, к каким она уже привыкла, а послышался вежливый и спокойный баритон:
- Скажите, я не ошибся и звоню туда, где могут помочь одинокому мужчине?
Баритон был завораживающий, и у нее на мгновение перехватило дыхание.
- Да, вы не ошиблись, - справившись с дыханием, ответила она. - Я с удовольствием слушаю ваше предложение.
- Судя по вашей интонации, я могу уже заранее выразить восхищение нашей встречей, - ответили в трубке.
Это было будто не наяву, это было будто во сне.
- Как вы предлагаете провести время? - после паузы спросила она.
- Встретимся в гостинице, познакомимся. Потом спустимся в ресторан, поужинаем и отдохнем. Одобряете?
Она заколебалась. Дорожа своим именем, она избегала посещений ресторанов с клиентами и ни разу там не была.
- Вас что-то не устраивает?- спросил обладатель баритона, почувствовав ее колебание.
- Хорошо, - согласилась она. - Вы очень любезны.
- Вам такси не требуется?
- Это лишнее. Ваша гостиница и номер комнаты?
- Гостиница «Пальмира», комната 316, это на третьем этаже по коридору направо.
- Через час я буду у вас.
- Я вас жду.
Рука у нее слегка вздрагивала, когда она ложила трубку на место. Внимателен, заботлив и, против обыкновения, ни слова не сказал о сексе. Такого еще не бывало. Предчувствие чего-то необычного охватило ее, и с минуту она сидела неподвижно, стараясь унять волнение.
Ровно через час, несмотря на значительный любовный опыт, она с трепетом постучалась в гостиничный номер. На ней было вечернее платье с небольшим разрезом на правой стороне. Оно красиво обрисовывало ее стройную фигуру и высокую грудь. Янтарные бусы выглядели изящно на лебединой шее. Но парик, завитый в крупные локоны, превратил ее из яркой блондинки в жгучую брюнетку и так изменил внешность, что коллеги по работе вряд ли бы узнали свою сотрудницу.
Ее встретил высокий худощавый мужчина в очках. «Лет тридцати с небольшим,»- подумала она и сразу ощутила в нем умение владеть собой.
Мужчина окинул ее восхищенным взглядом и приветливо улыбнулся.
- Глеб, - просто представился он.
- Наташа, - ответила она, изучающее рассматривая его. Лицо интеллектуала, одет безупречно в элегантный серый костюм, сшитый явно по заказу.
- Вы очень милы, Наташа, - не скрывая своего восхищения, сказал Глеб, провел ее в комнату и предложил стул. - Чувствуйте себя свободно. Я вас не обижу и вообще не сделаю ничего против вашего желания.
Она села, нервно сжимая сумочку на коленях, а он заметив ее скованность, занялся шампанским, давая ей возможность освоиться.
Желая скорее успокоиться, Наташа огляделась по сторонам. Холодильник, цветной телевизор и большой полированный шкаф с набором посуды свидетельствовали, что это номер-люкс. Над диваном висела цветная репродукция с картины Поленова «Московский дворик», придававшая комнате почти домашний уют. Открытая дверь вела в такую же ухоженную и чистую спальню.
Тем временем Глеб налил два бокала, сел напротив нее за стол и открыл коробку шоколадных конфет.
- Выпьем, Наташа, за наше знакомство. Но я вас не принуждаю. Вы можете только пригубить.
Она уже успокоилась и уверенно взглянула на него.
- Шампанское я люблю.
- Рад, что мне удалось угодить вашему вкусу.
Они выпили, смакуя чудесное вино небольшими глотками и с интересом посматривая друг на друга. «Какой необыкновенный мужчина, - подумала Наташа. - На распутника совсем не похож. Интересно, что ему нужно от меня?»
Меркантильных намерений, из-за которых она приходила, стараясь за свое умение в сексе и желание удовлетворить любые потребности клиентов, чтобы вытребовать как можно большую плату, у нее не возникало.
- Не будем терять время, - сказал Глеб, вставая. - Столик в ресторане заказан, он ждет нас. Прошу.
Наташа была очарованна его обхождением.
В великолепном зале с колоннами горели неяркие люстры, создавая некоторое подобие интимного полумрака. Несмотря на ранний час, он был уже почти полон. Им предоставили столик недалеко от эстрады, где черным гранитом выделялось пианино. Наташа с опаской повела взглядом вокруг и облегченно вздохнула, не увидев никого из знакомых. Но тут же поймала себя на мысли: а чего ей опасаться? Разве ее не могут пригласить в ресторан? Однако ей стало неприятно от того, что она вынуждена вести двойную жизнь.
Глеб сделал шикарный заказ и заметил при этом:
- Воспользуемся благими плодами наших реформ, хотя я предпочел бы видеть их не в ресторане, а на столе наших простых граждан.
Чуть приподняв брови, Наташа внимательно на него посмотрела.
- Я вижу вы - оппозиционер. И к какой партии принадлежите?
- Противников социальной несправедливости, которая нас постоянно потрясает.
- Потрясает... Только от этого простым гражданам лучше не становится.
Теперь уже Глеб внимательно посмотрел на нее и поправил очки.
- История показывает: когда происходит передел собственности, справедливости не бывает.
- Прискорбный исторический факт.
- Увы!- пожал плечами Глеб. - Сущность власти всегда остается неизменной, меняются только цели.
Им принесли шампанское и закуски. «Кажется, первый раз у меня будет хороший вечер,» - подумала Наташа. Но больше всего ее поразило увиденное. Катастрофически падает в стране производство и так же катастрофически нищает народ, а здесь как ни в чем не бывало веселится многочисленная довольная публика и меню может удовлетворить даже изысканного гурмана- иностранца. Черты новой России? Странно все это выглядит на общем удручающем фоне, очень странно. А может быть жизнь идет своим чередом и так и должно быть?
- Вам, Наташа, здесь нравится? - спросил Глеб.
Хотя ее тяготило сознание своего безрадостного существования, она уже научилась скрывать свои истинные чувства и с улыбкой сказала:
- Здесь хорошо. Не хватает только музыки.
- Тогда давайте выпьем.
- Есть к тому повод?
- Даже веская причина.
- Какая?
- Давайте сначала поужинаем, - предложил Глеб, разливая шампанское.
- Это секрет?
- Нет, конечно, но это может несколько отвлечь.
После фирменной фаршированной утки и заливной осетрины, которую Наташа пробовала впервые, они почувствовали сытость и положили вилки. Глеб закурил.
- Ваше поведение слишком загадочно, - сказала Наташа, беря из вазы кисточку винограда.
Глеб посмотрел ей прямо в глаза.
- Видите ли, завтра утром я уезжаю из России. А сегодня у меня прощальный вечер. Согласитесь, в такой момент не хочется быть одному.
Кисточка винограда застыла в воздухе в руке Наташи на полпути к прелестному рту.
- Вы... вы шутите или... или разыгрываете меня?
- Разве я похож на шута?
- Я этого не сказала, но. но разве у вас нет любимой женщины, родных или друзей, наконец?
- Есть вещи, которые не следует говорить близким людям, а вы меня не осудите и навсегда останетесь в моей памяти как образ моей Родины.
Наташа опустила виноград в вазу и более внимательно посмотрела на Глеба. Высокий лоб, проницательные глаза под стеклами очков, волевая складка губ, но в их уголках затаилась горечь. Как она раньше этого не заметила? За последнее время перед ней прошло немало разных мужских лиц, которые она теперь и вспомнить не могла, но это лицо не забудется. В нем было что-то особенное. Внезапно она почувствовала какое-то с ним родство в судьбе, словно невидимая нить связала их - две чужих жизни в безбрежном океане сурового мира. Он заговорил:
- Я - доктор технических наук, проще - изобретатель, оказался не нужен России. Если я не уеду, я погибну как ученый.
Глеб поправил очки и облокотился на стол.
- Полгода назад научную лабораторию, которой я руководил, наметили ликвидировать, а ее сотрудников во главе со мной уволить по сокращению штатов из-за отсутствия финансирования. В силу того, что я занимаюсь одним из самых перспективных направлений прикладной науки, мне удалось добиться поездки в Москву и приема у заместителя министра экономики господина Шарова, курирующего в правительстве такие работы. Меня предупредили: «Десять минут. Не больше. Замминистра очень занят.»
Я был настроен оптимистично, но, оказавшись в роскошных апартаментах столь высокого чиновника и получив такое предупреждение, сразу понял, что мой визит будет напрасным. Так и вышло, хотя он внимательно меня выслушал и ничем не выказал своего нетерпения. Как видно, замминистра не спешил и не был занят. У меня даже мелькнула слабая надежда, когда в раздумье он начал холеной рукой поглаживать свой подбородок прежде чем произнести свое решение. Но моя надежда тут же растаяла.
- Государство не может финансировать проекты, которые нам сейчас невозможно запустить в производство. У государства просто нет на это денег, - вынес он свой вердикт.
Речь шла о совершенно новом типе очень экономичных малых электростанциях для районов Севера, проект которых разрабатывался под моим руководством.
- Да, - с сожалением повторил он, - у государства нет сейчас на это денег.
Признаться, я нисколько не удивился. За последние годы исследовательские работы всюду сворачивались, наука хрипела и держалась только на голом энтузиазме ее верных служителей, да и сам я изрядно устал от постоянного выбивания денег. Мне вдруг стало все безразлично. Но этот проект был особенным.
Наша страна находится в той неблагоприятной по климатическим условиям суровой зоне планеты, где для поддержания жизнедеятельности необходимо затрачивать больше средств и ресурсов, чем в любом другом населенном регионе Земли. Мой же проект давал возможность значительно сократить такие издержки. Я разработал совершенно новый тип электростанций - небольших по сравнению с громоздкими современными, но значительно более мощных и экономичных.
Восемь долгих лет я бился над этим, не зная ни праздников, ни выходных, и увлекал своих помощников работать, не покладая рук. Бывало, мы сутками не выходили из лаборатории и спали прямо на рабочем месте, поставив для этого раскладушки. Мы горели одним желанием - принести пользу своему отечеству, и нам удалось принципиально по-новому решить ряд сложных технических проблем. А еще за год до этого в своей записке, направленной на имя министра, я подробно изложил, какие небывалые возможности для освоения необжитых районов Сибири и нашего Севера, сказочно богатых природными ресурсами, открывает этот проект.
Замминистра был представительным среднего возраста мужчиной с гладкой физиономией. Я смотрел на его физиономию с наметившимся вторым подбородком и думал: «Боже праведный! И в руках этого сытого холеного тупицы находится судьба России!»
Но я ошибался, думая о нем так. Напротив, он оказался человеком дальновидным и очень даже предприимчивым.
- Вот что, - вдруг сказал он, пристально взглянув на меня, - я читал вашу записку на имя министра и советовался со специалистами по поводу ваших работ. Они дали им высокую оценку. Без сомнения, они могут серьезно заинтересовать кое-кого из промышленников. Хорошо бы найти среди них инвестора, имеющего свободные деньги. У нас такого, конечно, и днем с огнем не отыщешь. Остается только обратиться за помощью к иностранцам. В сложившихся условиях другой возможности помочь вам и науке я не вижу. Как вы на это смотрите?
Мне показалось, что я ослышался.
- И как вам это видится? - опомнившись, спросил я.
Вместо ответа замминистра поднялся и пригласил меня в
смежную с его кабинетом комнату, обставленную для доверительных приемов с коньяком. Когда мы выпили по рюмке, что я должен был воспринять как его расположение ко мне, он разъяснил:
- Ваша лаборатория выделяется из института, становится самостоятельной, и со своими сотрудниками вы можете спокойно заниматься разработками, которые можно будет предложить загранице. В отличие от нас, на технические новинки там имеется большой спрос, особенно в энергетике. Мы строим новые для нас рыночные отношения, и ваша фирма, так ее назовем, хорошо впишется в них и в новую форму сотрудничества.
Это звучало смело и выглядело бы неправдоподобно, если бы об этом не говорил сам замминистра.
- Главное теперь, - продолжил он, - претворить план в жизнь. Для этого я познакомлю вас с надежным человеком. Он хорошо знает Запад, где много лет работал, и пользуется там авторитетом. Такое сочетание гарантирует успех. С ним вы подпишите договор о полномочиях. Вы будите научным руководителем. Ваша зарплата, как и зарплаты ваших сотрудников будут значительно повышены, но это уже детали, которые вы с ним решите. В результате мы сохраним вашу лабораторию и ее научный потенциал - это основное, и я верю, что наступит время, когда ваши разработки понадобятся и России. Если вас устраивает такое реформирование, на что я смею надеяться, мне бы хотелось получить ваше согласие на сотрудничество. Ваш ответ?
Я почувствовал, что здесь что-то недоговорено, и быстро понял что.
- А в чем будут состоять функции вашего доверенного чело¬века? - поинтересовался я, стараясь не выдать своего волнения.
Замминистра напряженно сжал в кулак правую руку, лежавшую на столике рядом с бутылкой коньяка, которую он, видимо, намеревался уже взять.
- Когда в соответствующей инстанции предварительно рассматривался этот вопрос, предлагая такой план, я исходил из того, что нужно сохранить для будущего страны научный потенциал вашей лаборатории. Ещё раз подчеркну: это главное и в этом состоит наш долг. Поэтому, чтобы не отвлекать вас от основной деятельности, он возьмет на себя юридическую и коммерческую сторону дела. Но уверяю вас, он много лет работал на Западе, бизнес знает хорошо, человек он коммуникабельный, и вы с ним сработаетесь. Наделенный полномочиями, он поможет вам решить быстро и все реорганизационные вопросы.
«Значит, - подумал я, представив последствия такой сделки, - со своими помощниками я буду трудиться как пчелка, а он с помощью своего доверенного лица станет продавать Западу мои изобретения и получать за них валюту. Ловко придумано! Зато какие высокопарные слова о долге и Родине он научился произносить. Несомненно, он считает себя реформатором и борцом за возрождение России. О, благословенное для разных ворюг время наших реформ! Интересно, сколько различных махинаций он уже провернул? Но наверняка у него уже есть большая квартира в престижном районе Москвы, а на Рублевке - особняк с бассейном, и ездит он определенно в дорогом лимузине, и дети его уж точно учатся где-нибудь в Лондоне или Париже. Ему за сорок - как раз подошли года учить в колледжах или университетах повзрослевшее потомство.
А что имею я со своей ученой степенью доктора наук? Обитаю в тесноте в двухкомнатной квартире в панельной пятиэтажной «хрущевке», получаю жалкие гроши и часто хожу на работу пешком, потому что у меня нет денег даже на автобус... мошенник!»
Усмехнувшись про себя, я как бы в размышлении откинулся на спинку шведского стула и с интересом стал рассматривать этого реформатора и борца за возрождение России. На его месте я бы сгорел от стыда, а он, полный сановной и деловой важности, сидел как ни в чем не бывало, смотрел на меня чуть выпуклыми глазами и ждал моего ответа. Ну и наглец!
В душе у меня поднялся бунт. Мне хотелось бросить что- нибудь резкое в лицо этому обличенному высокой должностью и большой властью мошеннику, по вине которого и ему подобных страна оказалась в катастрофически бедственном положении, но я сдержался, подумав: «А может быть, всё-таки я ошибаюсь?»
- В сущности, я нахожу ваш план действительно хорошим и согласен с ним при условии, что все финансовые вопросы будут осуществляться только при моем непосредственном участии и с моим решающим голосом, - сказал я как можно спокойнее, внимательно за ним наблюдая.
Он, вероятно, не ожидал услышать такое от какого-то нищего провинциального доктора наук, который должен быть рад любой мелкой подачке, и на мгновение растерялся. На его гладкой физиономии выступили красные пятна, словно ему дали пощечину, но его изощренный ум быстро нашел выход.
- Вы понимаете, что окончательное решение этого вопроса зависит не от меня, и каково оно будет - об этом сообщат в ваш институт, - корректно ответил он, натянуто улыбнувшись. - Мне было важно выяснить вашу позицию.
Чтобы не потерять своего лица, он даже налил по рюмке коньяка, хотя в глазах его полыхала плохо скрываемая ненависть.
Когда через несколько дней я возвратился домой, в институте меня уже ждала телеграмма, сообщавшая о том, что из-за отсутствия финансирования лаборатория ликвидируется и все ее сотрудники во главе со мной увольняются по сокращению штатов. Мне даже не представили места преподавателя - на что я был вправе надеяться и рассчитывал.
Глеб погасил окурок в пепельнице и тут же снова закурил. Наташа не сводила с него глаз. Ясно, что он хочет отвести душу. Как это свойственно мужчинам. Она продолжала изучать его. Складки у рта несколько сглаживали жесткое и решительное выражение худощавого лица, придавая ему отпечаток разочарования. Еще одна разрушенная жизнь. Впрочем, сейчас многие стали жертвами нашей очередной исторической катастрофы. Катастрофы или политики так называемых реформ, проводимых власть предержащими, заботящимися лишь о личном обогащении и совершенно равнодушными к судьбе народа и страны?
- Вы потеряли Родину, а я потеряла любимого - в жизни мы теряем самое дорогое, - с грустью сказала Наташа. - Это становится невыносимо.
Глеб быстро взглянул на неё.
- Ваш любимый погиб?
Наташа покачала головой.
- Мы расстались, вернее, я посчитала, что для нас будет лучше расстаться.
- Но он вас любит?
-Это означает только, что жизнь его будет так же разбита, как и моя.
Глеб помолчал и поправил очки.
- Понимаю. Бедная Россия. Жить в ней нормально сейчас невозможно. Самое ужасное заключается в том, что ты совершенно бесправен, а зло ненаказуемо. И это наша Родина. Боюсь, что мне никогда не захочется сюда возвращаться. Как Иосифу Бродскому. Когда-то он сказал:
Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать.
На Васильевский остров Я приду умирать.
А ведь потом ни разу не приехал на Родину. Даже прах свой не завещал России. Теперь я его понимаю. Власть сама делает нас отщепенцами и эмигрантами.
- Но у вас все-таки была возможность остаться, - заметила Наташа.
Глеб аккуратно стряхнул пепел с сигареты.
- Да, такая возможность была, - согласился он, - и я много думал о том, не совершил ли я тогда ошибку, отказавшись от предложения. Только добром это вряд ли бы кончилось, не такие это люди. Они просто выдоили бы нас по полной программе, нажились и ликвидировали бы потом лабораторию за ненадобностью для себя. Но обидно, что все мои помощники, четверо толковых молодых парней, бросили науку и ушли в коммерческий бизнес, а ведь двое из них кандидаты наук, а двое других закончили свои диссертации. Имея кое-какие виды на будущее, на днях я встретился с одним из них и знаете, что он мне сказал: «Мои технические познания позволяют мне сейчас хорошо зарабатывать в фирме, занимающейся поставками компьютерной и бытовой техники из Японии и Южной Кореи, и возвращаться в нищую науку я не собираюсь, а тем более из-за неё куда-то уезжать.»
В этот момент на эстраде вспыхнул яркий свет и из боковой двери появились музыканты - четверо длинноволосых парней в джинсах: пианист, гитарист, трубач и барабанщик. Самый высокий из них сел за пианино, остальные приготовились и по его знаку заиграли.
Первые же звуки зажигательной мелодии словно встряхнули ресторан. Многие сразу направились к танцевальному кругу, и атмосфера безудержного веселья постепенно начала устанавливаться в зале.
Глеб и Наташа безучастно созерцали танцующих. Музыканты играли превосходно, и было приятно находиться в роскошном ресторане и смотреть на нарядных веселых людей.
«Как давно я нигде не бывала - ни в театре, ни в филармонии... Разве это жизнь? - вдруг подумала Наташа. - Деньги, ах эти проклятые деньги!»
И события полугодичной давности со всей отчетливостью всплыли в памяти.
- Доктор, скажите, её положение не опасно? - с дрожью в голосе спросила она.
В кабинете, куда Наташу пригласили, горели яркие лампы, потому что день был пасмурный и на улице было сумрачно. Врач, пожилая женщина с добрым лицом, сочувственно на нее посмотрела.
- Да не волнуйтесь вы так. Ничего опасного нет, - успокоила она. - Просто ваша дочь очень слабенькая и поэтому тяжело переносит болезнь. Вот список лекарств, которые нужно купить. Они стоят дорого, но их нужно купить обязательно. И постоянно приносите фрукты.
- Да-да, я все сделаю, - пообещала Наташа, покидая кабинет и лихорадочно размышляя, где бы достать денег.
Вчера в бухгалтерии ей только посочувствовали, глядя на ее слезы. К подругам, перебивавшимся, как и она, идти бесполезно. И тут она вспомнила о соседке, благосклонно расположенной к ней. Это была красивая брюнетка в самом расцвете лет. Она занималась коммерцией и жила этажом выше. Звали её Полиной.
Она встретила Наташу без удивления и пригласила на кухню.
- Выпей, - предложила она, указав на бутылку марочного вина на столе.
Наташа никогда ранее не замечала, чтобы Полина выпивала, и это показалось ей недобрым знаком. Однако она заставила себя выпить два небольших глотка и благодарно улыбнулась.
- Догадываюсь, зачем ты пришла, - мрачно усмехнулась Полина. - Но разве это не смешно, что ты обращаешься за помощью к человеку, которому самому осталось только идти побираться. Я прогорела. На последние деньги взяла вот бутылку доброго вина и отмечаю это подлое событие.
Наташе показалось, что она ослышалась.
- Боже мой! - произнесла она.
- Не ужасайся - оборвала ее Полина. - В наше порочное время в этом нет ничего удивительного. А у тебя что случилось?
- Дочь тяжело заболела.
- М-да, сейчас это особенно плохо. Однако ребенка надо ста¬вить на ноги. - Полина задумалась, опустив голову. Потом взглянула на Наташу. - Пять тысяч тебе будет достаточно?
- Наверное.
- Тогда подожди.
Полина вышла в прихожую к телефону и затворила за собой дверь. Наташа провела ладонью по лбу, не представляя, что делать в случае неудачи.
Минут через пять Полина вернулась.
- Деньги будут при условии, что ты через месяц отдашь.
- Я продам свою шубку.
- В таком случае ты вполне платёжеспособна, - насмешливо заметила Полина.
- Иначе мне не рассчитаться, - призналась Наташа.
Полина села на стул, положила нугу на ногу и начала придирчиво рассматривать ее.
- Послушай, - сказала она, - а не лучше ли найти постоянный надежный заработок?
- Я пыталась. Бесполезно.
- Я с этим не согласна. Мы с тобой женщины красивые. Почему бы нам этим не воспользоваться, если нет ничего другого? Я понятно выразилась?
Наташа была шокирована.
- Что тут такого? - удивилась Полина. - Этот кавардак не скоро кончиться. Не умирать же с голоду. Или ты намерена продать еще и квартиру?
Покраснев, Наташа молчала.
- Чего ты боишься? Милиция за это сейчас не преследует, а спрос чрезвычайно возрос. Или тебя останавливает мораль? Чудачка! Мораль теперь очень проста: у одних - как-нибудь выжить, у других - любыми путями нажиться. С меня, например, начальник таможенной службы почем зря потребовал однажды десять тысяч, и я вынуждена была отдать, чтобы не потерять еще больше. Нас бросили в дикость. Из этого и следует исходить, а не из понятий устаревшей морали.
На сердце у Наташи стало пусто, словно сама душа покинула её. «Удивительно, как быстро все изменилось, - с какой-то непонятной отрешенностью подумала она. - Изменилось в одно мгновение, и это называется построением цивилизованного общества... Страшно становится... Но у меня больная дочь, и мне надо что-то предпринимать.»
Осознав, что иного выхода просто нет, она неуверенно спросила:
- А-а сколько за это платят?
- По крайней мере, не сравнить с твоей зарплатой инженера- химика, которую, к тому же, тебе и не платят.
А после первых же выходных, когда она за два дня обслужила около десятка мужчин и посчитала себя недостойной и мерзкой, она позвонила Виктору, застенчивому голубоглазому брюнету, посвятившему себя музейному делу. В его двадцать восемь лет она была у него первой женщиной, и всякий раз, когда у него появлялись деньги, он всегда дарил ей цветы. Их связь длилась уже почти год, но материальные неурядицы не позволяли им думать о будущем, как будто бы они чувствовали надвигавшийся на них рок.
Наташа не позвала его к себе, а назначила встречу в оживленном месте на центральной улице: наедине с ним она боялась расплакаться и все испортить. Зная его пунктуальность, она намеренно опоздала, чтобы сразу сказать о разрыве, пока не растеряла решительности, с которой сюда направлялась.
Виктор её уже ждал, сидя на скамье перед массивным, старинной постройки зданием политехнического института. В руках он держал скромный букет красных тюльпанов. По её лицу он понял, что что-то произошло, и поднялся ей навстречу.
Поздоровавшись и не дав ему заговорить, она сказала:
- Прости, может быть, тебе это покажется неожиданным, но нам не следует больше встречаться...
Она заметила, как он сразу побледнел, однако это не остановило её.
- Ты, конечно, спросишь: почему? Скажу. Ты мне нравишься как человек, но я тебя не люблю. Я просто не устояла перед твоим ухаживанием, и в этом моя вина. Пока мы не зашли слишком далеко, нам нужно расстаться. Я не хочу больше повторять ошибки, которая у меня уже была и за которую потом приходится слишком дорого расплачиваться. особенно женщине.
Почувствовав, что её охватывает дрожь, она опустилась на скамью, избегая смотреть на него. Стоя перед ней, он долго не отвечал и потерянно вертел в руках букет, не зная, что с ним делать.
Мимо проходили люди, проносились автомобили, с лязгом проезжали трамваи.
- Я должна была сказать тебе это раньше, но все не решалась, - наконец добавила она. - Прости меня.
Он не поверил и спросил:
- Ты говоришь это искренне или у тебя что-то случилось?
- Я никогда тебя не обманывала, - с чувством, что совершает непоправимую подлость, тихо ответила она.
Виктор смотрел на нее лихорадочно блестевшим взглядом, в котором были боль и отчаяние.
- А я. а я никогда не думал, что женщины.что женщины способны на такое.
Положил рядом с ней на скамью цветы и пошел в сторону, противоположную той, куда ему нужно было идти.
Ей хотелось догнать его, обнять и сказать, что она любит его, но она не сделала этого. Только прижала к груди букет и невольно оросила его слезами.
С тех пор красные тюльпаны постоянно представлялись ей, как воспоминание о настоящей, искренней и чистой любви, которой одарила её жизнь и которой никогда у нее больше не будет.
- Чудесно, превосходно играют, - как будто бы издалека донесся до Наташи голос Глеба.
Она тряхнула головой, прогоняя видения, и смущенно улыбнулась.
- Мне тоже нравится.
- Может быть и мы повеселимся?
Наташа посмотрела на танцующих.
-Боюсь, что у меня так не получится.
- Тогда для бодрости давайте еще выпьем.
Они выпили шампанского и сидели, полные желания быть приподнятыми и веселыми, как окружавшие их люди, но даже вино и музыка не вдохновляли их. Все почему-то казалось им будто подернутым грязью и пеплом, и они сами не осознавали, почему это так.
Вдруг Глеб накрыл ладонью ее руку.
- Наташа! Вы созданы для другой жизни - я это вижу. Я дам вам денег. Покончите с этим и помиритесь с любимым.
Она в задумчивости смотрела перед собой и словно не слушала, но при слове «любимый» подняла голову.
- Что вы сказали?
Глеб сжал ее пальцы.
- Я вижу, вы - восхитительная женщина. Я дам вам денег. По-миритесь с любимым. Не лишайте себя своего счастья.
- У вас есть такие деньги? - спросила Наташа.
- Я продал квартиру, брат - машину, а родители хорошую дачу. В итоге мне набрали пять тысяч долларов. Для меня это, пожалуй, даже много, потому что я верю в себя и знаю, чего стою. Пусть две тысячи будут ваши. Знайте, любящий человек всегда способен понять и простить. А такой женщине, как вы, многое можно простить. Поверьте мне.
Наташа отняла руку и несколько мгновений растеряно смотрела на Глеба, грудь ее взволнованно поднималась. Потом медленно произнесла:
- Я не настолько еще пала, чтобы взять у вас эти деньги. Но вы мне заплатите за проведенное вместе время столько, сколько положено по тарифу, - она попыталась улыбнуться. - Как видите, на женщин по вызову существует определенная такса, и попробуй я ее только не отдать... А помириться я не могу. Врать я не умею, а правду сказать невозможно: он слишком большой романтик, чтобы такие вещи понять. Это его просто убьет.
- В таком случае не думайте об этом, - сочувственно сказал Глеб. - Поберегите себя. Жизнь еще не кончена.
- Поберегите себя и не казните, - спустя минуту повторил он.
- В наших поступках не одни мы виноваты.
Они еще посидели. Все это время Глеб пристально смотрел по сторонам, прощаясь со всем окружающим, затем взглянул на часы и жестом руки позвал официанта.
- Вы собираетесь уходить? - спросила Наташа. - Я, наверное, вам испортила вечер?
- Что вы, Наташа! - с ободряющей улыбкой ответил он. - Этот вечер я никогда не забуду. Просто мое время вышло. Через час мне нужно быть в аэропорту, чтобы лететь в Москву, а оттуда сразу в Париж.
Наташа поправила локоны и с извиняющейся улыбкой встала.
- Я позвоню и подожду вас в фойе.
В фойе Глеб вручил Наташе положенную плату, и они вышли на улицу. Простиравшаяся перед ними площадь была ярко освещена. В стороне от других машин им бросилась в глаза подъехавшая белая иномарка с двумя мужчинами на заднем сиденье. Увидев Наташу, один из них помахал ей рукой в открытое окно.
Стройная и красивая, она в нерешительности стояла перед Глебом, и на глазах у нее вдруг сверкнули слезы.
- Вы подарили мне чудесный вечер. Впервые мне не пришлось унижаться, заискивать, выслушивать пьяный бред и подвергаться насилию. Боже! - воскликнула она. - Ну, почему так устроено, что за право существовать у нас приходится столько страдать?
- Мы живем в жестокое время.
- Такое жестокое, что жизнь иногда мне кажется адом.
- Но у нас есть одно преимущество перед нашими родителями: мы молоды, и нам еще может улыбнуться что-то хорошее, если, конечно, и повезет. А на что могут надеяться они? Верьте в это, иначе жизнь действительно станет адом.
Наташа посмотрела на него долгим благодарным взглядом.
- Спасибо за доброе отношение. Дайте я на прощанье вас поцелую.
Глеб наклонился. Наташа приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала его в губы, потом повернулась и быстро пошла к ожидавшей ее машине.
«Прощальный поцелуй России, - с болью в душе подумал Глеб, провожая ее взглядом. - А что впереди?»
1998 г.
 


Родственные души
1
Собачий лай на улице, громко отозвавшийся в тишине подвала, разбудил старика. Прислушиваясь к тому, что происходит наверху, он полежал с минуту без движения, потом повернул голову и взглянул на расположенное под самым потолком и забранное снаружи металлической сеткой небольшое окно, через которое в помещение просачивался рассвет. День начался.
Старик поднялся и сел на продавленном диване, служившем ему по ночам кроватью. На душе у него было тревожно и муторно. Такое состояние он переживал каждый раз, когда ему предстояло идти с протянутой рукой на панель. Это являлось настоящей пыткой. Но до его маленькой пенсии оставалось еще четыре дня, а у него не было ни рубля и даже ни куска хлеба на завтрак. Старик тяжело вздохнул, и ему вновь вспомнился тот случаи, когда в один из своих первых выходов за подаянием он испытал ужасное унижение, которое никак не забывалось.
Положив перед собой шляпу, он сидел у входа в большой универсальный магазин. Рядом со своими тележками располагались лотошницы, торговавшие мясными беляшами, мороженым и сладкой сахарной ватой. Старик уже успел заметить, что отзывчивость к таким бедолагам, как он, проявляют лишь простые люди. Именно они давали ему мелкие деньги, а в их глазах он видел искренне сочувствие. Люди же состоятельные, приезжавшие на дорогих иномарках, еще ни разу не удостоили его своим вниманием. Они с равнодушным видом проходили мимо, будто не замечая его, или, взглянув, с презрением отворачивались.
Как-то воскресным майским днем, когда на улицах бывает особенно многолюдно, к «Универсаму» подъехал большой серебристого цвета внедорожник. Из него, держа за руку белокурую девочку лет восьми, вышла полная, нарядно одетая и вся украшенная золотом дама. Она купила девчушке мороженого, и, направившись в магазин, они наткнулись на старика. Он явно их поразил, особенно девочку, которая, остановившись и широко раскрыв свои большие и ясные голубые глаза, с наивным любопытством стала его разглядывать. Должно быть, жалкий вид нищего тронул ее детское сердце.
- Мама, давай угостим этого дедушку мороженным, - обратилась она к даме. - Посмотри, какой он несчастный.
Искренний порыв ребенка теплой волной отозвался в груди старика, давно отвыкшего от чуткого человеческого внимания. Опустив глаза, он замер в робкой надежде, что, может быть, сей¬час он будет одарен уж не мелочью, какую давали ему небогатые люди. Но вместо этого вдруг услышал негодующий голос:
- Не подходи к нему! Еще заразишься чем-нибудь! Шагу нельзя ступить без этих бомжей! И куда только смотрит милиция?
Некоторые прохожие сразу остановились, привлеченные бурной реакцией дамы, но предпочли не вмешиваться в конфликт. И только крайняя лотошница, молоденькая круглолицая девушка лет восемнадцати, укоризненно заметила:
- Ну, зачем вы такое говорите, женщина? Может быть, ему нечего есть.
- А вы не заступайтесь за него, девушка, - со злобой отрезала дама. - У нас, слава богу, старикам выплачивают пенсии и дают разные пособия. Поменьше бы пьянствовал, а не попрошайничал.
И, высокомерно подняв голову и увлекая за собой дочь, важно прошествовала в магазин.
Старика словно обухом огрели но голове, и молоденькая лотошница, заметив, как задрожали у него губы, попыталась успокоить его.
- Да вы не обращайте на нее внимания, дедушка, - сказала она. - Заелась дамочка и бесится с жиру.
Но старик не слышал ее. Не имевший привычки к выпивке и всю свою жизнь знавший только работу, он никогда еще не чувствовал себя таким ничтожным, униженный и презренным. Не смея смотреть на людей, он плохо слушающимися руками с трудом собрал в карман пожертвованную мелочь, поднялся и, сгорбившись, медленно побрел прочь отсюда.
Месяца два после этого он не появлялся у магазина, отказывал себе во всем, в чем только можно было, крепился. Однако в конце концов нужда снова выгнала его на панель.
Ему уже исполнилось семьдесят восемь лет. Это был среднего роста худой старик с продолговатым лицом и совершенно седыми усами. Три года назад, овдовев к тому времени, он жил на хуторе в пяти километрах от города. Кроме него там проживало еще две семьи таких же, как он, стариков. К несчастью, это красивое место на берегу небольшого озера с сосновым бором и березовой рощей по соседству приглянулось новым хозяевам жизни - состоятельным людям из города, очень пожелавшим там поселиться. Несколько раз их представители приезжали к хуторянам с предложением продать домишки и даже обещали помощь в переселении, но привыкшие к родным очагам старики категорически отказались, даже не подозревая, чем это может для них обернуться.
Однажды глухой осенней ночью хутор неожиданно запылал и к утру выгорел дотла. Застигнутые врасплох старики едва сами смогли спастись. По такому случаю приезжала из города представительная комиссия, провела расследование и удостоверила факт пожара. Потом несчастным погорельцам в качестве материальной помощи выдали по десять тысяч рублей на человека и объяснили, что никакой компенсации им не положено, так как они пострадали не от стихии, а от собственной неосторожности: сжигали на огородах мусор и кто-то из них как следует не затушил костер - что и стало причиной пожара. Нашлось даже два каких-то рыбака, в тот вечер, якобы, бывших на озере и подтвердивших это.
Погорельцы, люди простые и совершенно не сведущие в законодательной казуистике, ютясь в единственном стоявшем в стороне и потому сохранившемся во время пожара сарае, повозмущались новейшими российскими порядками, лишившими их крова и даже компенсации за утерянное имущество, погоревали на пепелище о своей беде и к холодам разъехались кто куда. А старику как человеку одинокому, которому оказалось некуда деваться, предоставили в городском общежитии комнату - подсобку, находившуюся в подвале, грязную и запущенную, но в которой сохранилась кое-какая дряхлая мебель. Переселившись в это мрачное словно склеп жилище, за которое ежемесячно ему пришлось выплачивать значительную часть своей пенсии, старик утешил себя мыслью о том, что есть бедолаги, которые вообще не имеют своего угла и скитаются по вокзалам и теплотрассам, а ему зимой и крещенские морозы будут тут не страшны. Так вместо спокойной и сытной старости на хуторе в собственном доме началась для старика жизнь в новой России.
В неустроенном городе, где были ликвидированы все предприятия, свирепствовала страшная безработица, и старик нередко видел, как лишившиеся средств к существованию люди копаются в мусорных контейнерах в надежде отыскать среди отходов что-нибудь съестное. Жуткая безработица способствовала и чрезвычайному росту преступности. Никакие усилия милиции не в состоянии были ее пресечь. Даже в центральной части города человек, решившийся поздно вечером в одиночку пройти по улице, рисковал быть ограбленным и избитым. Окраина же, где поселили старика и где преобладало частное домовладение, считалась одной из самых неблагополучных и криминальных. Отчаявшиеся люди, не видевшие впереди никаких перспектив, ударились в пагубное пьянство. В общежитии, куда со всей округи тянулась обездоленная молодежь, на этой почве часто вспыхивали скандалы, ссоры и драки. И случалось, что только прочная железная дверь бывшей подсобки спасала старика от вторжения разбушевавшихся непрошенных гостей, готовых на ком угодно выместить накопившуюся злобу.
Но ужасней безденежья и связанных с этим мук недоедания и голода были для старика страдания нравственные. Привыкший постоянно быть занятым работой по хозяйству, но теперь вырванный из годами сложившегося уклада жизни, он порою не находил себе места от вынужденного безделья. В такие моменты вся его нищенская, полная унижений жизнь особенно ярко и со всей неумолимостью вставала перед ним, терзая душу. И ему часто вспоминался хутор, где он обеспечивал себя всем необходимым. Как он любил потрудиться на огороде, поухаживать за скотиной и накосить ей на зиму сена, или сходить в рощу за грибами, или на зорьке посидеть с удочками на озере. Зимой же любимым его занятием была колка дров. Почему-то это чаще всего вспоминалось ему. Приятно было утром по морозцу выйти с топором на улицу. Солнце стоит над темно-зеленой стеной соснового бора и заливает мир ярким, но негреющим светом. В его лучах на огородах, на крышах домов и сараев всеми цветами радуги искрится и переливается белый снег. В округе разлита такая чуткая первозданная тишь, что слышно, как где-то в бору, отыскивая корм, стучит дятел. От бодрящего, напоенного запахом хвои воздуха на душе становится легко, а тело само требует движения, и под ударами топора промороженные чурки быстро раскалываются на поленья...
От таких воспоминаний сердце у старика болезненно сжималось, а из груди невольно вырывался печальный вздох. И однажды в середине лета, соскучившись по родному месту, он решил навестить его. На попутном автобусе доехал до развилки, откуда к бывшему хутору теперь вела хорошо отсыпанная грунтовая дорога. Вот и поворот с подросшими молодыми сосенками, за которыми начиналась хуторская территория. Но вся она оказалась обнесенной высоким бетонным забором с колючей проволокой наверху и камерами наблюдения по всему периметру.
- Вот это да! - остановившись перед внушительными железными воротами, изумленно произнес старик, с завистью рассматривая три видневшихся красивых особняка из красного кирпича. - Надежно устроились... как в настоящей крепости.
Но его уже заметили. Отворилась металлическая дверь, и из нее появился рослый охранник в белой рубашке и с пистолетом на боку. Он изучающе осмотрел старика и недружелюбно спросил:
- Что тебе надо, дед?
Старик на мгновение растерялся.
- Я здесь когда-то жил на хуторе.
- Может быть, - равнодушно пожал плечами охранник. - Но теперь это частная территория, и находиться здесь посторонним запрещено.
-И кто же здесь поселился? - поинтересовался старик.
- Ну, это не твое дело, дед, - грубо ответил охранник. - По крайней мере, это люди, которые не чета тебе.
- А как можно пройти к озеру? - спросил старик.
- К какому еще озеру? - повысил голос охранник. - Я же сказал, что теперь это частная территория и находиться на ней посторонним лицам категорически запрещено. Уходи по добру - по здорову, дед. Не задерживай меня.
«Значит, вот для чего нас спалили», - понял старик и удалился, окончательно убежденный, что это произошло не случайно и совсем не по неосторожности хуторян вопреки официальному лживому утверждению представителей власти.

2
К открытию магазина старик уже сидел на своем месте. Застроенная однообразными серыми пятиэтажками, в одной из которых внизу располагался «Универсам», улица была залита ярким солнцем и оживлена. По проезжей ее части нескончаемым потоком проносились легковые автомобили. Среди них выделялись юркие желтые маршрутки. Весело шелестя листьями высоких тополей, изредка набегал свежий ветерок, овевая прохожих живительной утренней прохладой.
Обычный сбор старика в день составлял не более ста пятидесяти рублей, которых при его скромных запросах вполне бы хватило до пенсии. Но сегодня ему необычайно везло. То ли ласковое августовское солнце сделало людей добрее и щедрее или по каким-то другим причинам, но уже через короткое время у него набралось около ста рублей. Сначала несколько человек положили ему в шляпу по десятке, а потом какая-то молодая женщина дала ему целую полусотню.
- Спасибо, большое спасибо, - с поклоном благодарил он каждого из них. - Дай Бог вам здоровья.
Такое везение и все возраставшее чувство голода несколько вскружили старику голову, и он решил разориться на два мясных беляша по двенадцать рублей за штуку и коробочку сока за восемь рублей - чего при других обстоятельствах ни за что бы не сделал, ограничившись, как обычно, лишь булочкой с повидлом. И удача не изменила ему, потому что потом произошло настоящее чудо.
Один из прохожих, стройный мужчина лет сорока пяти в синих дорожных джинсах, увидев старика, резко остановился и вдруг, не обращая ни на кого внимания, подошел к нему и по дружески присел на корточки.
- Послушайте, это невероятно! Вы так похожи на моего отца, что у меня даже екнуло сердце, когда я вас увидел. Как вас зовут?
Мужчина взволнованно передохнул. У него было приветливое интеллигентное лицо, сразу вызывавшее к нему доверие.
Старик внимательно посмотрел на незнакомца.
- Савелием Николаевичем, - после небольшой паузы ответил он.
- Вы одиноки?
- Вдовец я.
- А дети что, не помогают?
Старик скорбно поджал губы.
- Был сын. Военный, старший лейтенант. Погиб в Афганистане.
Мужчина сочувственно покачал головой.
- Но пенсию-то вы получаете?
- Такую, что приходится иногда сюда выходить со шляпой.
- Да, хорошую жизнь устроили нам либералы. Я вот тоже как инженер стал не нужен и теперь зарабатываю на хлеб насущный дальнобойщиком и в вашем городе проездом.
С этими словами он достал из нагрудного кармана кошелек и вынул из него купюру в пятьсот рублей.
- Возьми, отец, и извини, что не могу дать больше, мне еще ехать до Владивостока.
Прощаясь, он пожал старику руку и пожелал:
- Kpeпись, отец.
Растроганный старик чуть не со слезами на глазах провожал взглядом щедрого незнакомца, пока тот не затерялся в толпе прохожих. Затем разменял у одной из лотошниц пятисотку на более мелкие деньги и, зайдя за угол, чтобы его не видели, спрятал в потайной карман брюк триста рублей и в приподнятом настроении отправился домой. Это была удача, настоящая удача! Наличными он имел шестьсот пятьдесят рублей - для него это были немалые деньги, и на ближайшее время ему не грозил голод. К тому же сегодня не пришлось сидеть долго и изнывать от жары на солнце.
Он шел и радостно размышлял о том, что сварит себе сегодня на обед молодой картошки с говяжьей тушенкой и возьмет немного овощей. Еще он думал, что сможет теперь купить по дешевке на китайском рынке и две пары теплых носков к зиме.
Подходя к своему району и стремясь сократить путь, старик двинулся по узкому и глухому проулку, проходившему среди огородов с высокими заборами и с обеих сторон обсаженному тополями и черемухой, которые разрослись так, что вершины их соединились и образовали живописный зеленый тоннель. В этом безлюдном месте его и подстерегли три отморозка.
- Ну, что, старый, должно быть, много насобирал, - преградив ему дорогу, с недоброй улыбкой сказал один из них, худой и сутулый парень с бледным лицом наркомана. - Мы видели, как тебе давали денежки. А теперь и ты поделись с нами. Будь добрым, не жадничай.
Двое других зашли старику сзади.
В его положении сопротивляться или взывать о помощи было бессмысленно, и старик безропотно подчинился. Он вынул из внутреннего кармана пиджака всю бумажную наличность и отдал ее грабителям, с дрожью в голосе произнеся:
- Что же вы это делаете, парни?.. Разве так можно?
Но парни еще обшарили его карманы, дабы убедиться, что он все отдал, выгребли из штанов мелочь и быстро удалились. А сутулый на прощанье со смехом сказал:
- Скажи спасибо, дед, что мы тебе шею не наломали.
Оставшись один, старик в отчаянии опустился на землю и привалился спиной к стволу тополя. Его душило бессилие. Он не находил слов, чтобы выразить свое негодование, и только повторял вслух:
- Эх, парни, парни, не погнушались даже нищего старика обобрать.
И в то же время ему было не столько жалко самих денег, сколько горько за молодых людей, которые смогли совершить такое гнусное дело.
Немного успокоившись, старик осмотрелся по сторонам. Проулок был по-прежнему пустынен. Сквозь густую листву буйно разросшихся деревьев сюда не проникали солнечные лучи, и здесь царил почти сумеречный полумрак. «Что же это происходит? - возопил он. - Ведь жить стало просто невозможно!» И ему показалось, что как эти деревья своими ветвями накрыли проулок, так и черное зло накрыло собой мир, уничтожив все самое доброе и хорошее, что еще недавно главенствовало в нем. И причину этого зла и помрачения мира он увидел в человеческой жадности, алчности и в ненасытной жажде денег. Именно они дают одним власть, силу, богатство и благополучие, а других заставляют угодничать, пресмыкаться и подличать. В стремлении заиметь деньги и обогатиться, а то и просто, чтобы выжить, люди совершают тяжкие преступления - воруют, мошенничают, грабят и убивают друг друга. И вся его ненависть к этому жестокому и безжалостному миру, где абсолютное большинство простых людей теперь влачит нищенское существование и лишь кучка нуворишей благоденствует и купается в роскоши, вдруг вылилась у него в презрение к апофеозу этого зла - к злополучным деньгам. С ожесточением старик достал из потайного кармана три тщательно сложенные сотенные купюры, со злостью скомкал их и презрительно швырнул на землю. А как еще мог он выразить свой протест против жуткой несправедливости, воцарившейся в мире? Полный негодования, он сидел и тупо смотрел на смятые им ненавистные бумажки, не зная, что еще предпринять.
Внезапно, как молния, у него мелькнула невероятная мысль, вызвавшая даже язвительную улыбку на губах. Он быстро спрятал в карман брошенные на землю деньги и поднялся. Сейчас он пойдет и за один раз сразу истратит их все. Это придало ему бодрости, и он уверенно зашагал к центру города. Выйдя на главную улицу, он постоял с минуту на месте, решая, куда же ему пойти. Он всегда отоваривался в расположенных недалеко от об-щежития небольших киосках, где был более скромный ассорти¬мент, но цены несколько ниже, чем в магазинах и в появившихся модных супермаркетах. «Триста рублей - это все-таки сумма,» - подумал он и без колебаний направился к гастроному «Россия,» в котором не бывал с тех пор, как перебрался в город.
Узкий, но длинный зал гастронома поразил старика ярким красочным оформлением и изобилием всевозможных продуктов, от которых ломились новые застекленные прилавки . За ними у весов стояли продавщицы, все одинаково одетые в светло-голубые халатики. Была еще лишь середина дня, и покупателей в магазине находилось мало.
Старик медленно шел вдоль прилавка, и у него разбегались глаза от выставленного сказочного изобилия. Чего здесь только не было. Разные колбасы и сыры, невольно возбуждавшие вожделение у старика, уже забывшего, когда он их ел. Почувствовав, что рот у него начинает наполняться слюной, он было невольно потянулся рукой к карману с деньгами, но, приглядевшись к ценам, замер словно в столбняке. Килограмм натуральной ветчины стоит триста восемьдесят девять рублей. Самая дешевая вареная колбаса - двести сорок два рубля. Голландский сыр с дырочками стоит двести семьдесят три рубля. Прямо-таки фантастические, заоблачные цены! «Это какие же надо получать деньжищи, - подумал он, приходя в себя, - чтобы постоянно ходить сюда за покупками.»
Отчаянный порыв его сразу иссяк, и, поникнув, он машинально прошел в рыбный отдел. Здесь ему сразу бросилась в глаза в эмалированной посуде красная икра по цене тысяча рублей. Старик сначала не поверил самому себе: тысяча рублей! Это... это что же получается? Его нелегкий сорокалетний труд в совхозе, по стажу и зарплате в котором ему начислялась пенсия, оценен государством всего в четыре с половиной килограмма икры, тогда как его отец, такой же трудяга, что и он, в советское время на одну свою пенсию мог сразу купить холодильник. Старик был ошеломлен столь дикой, несусветной несправедливостью. Чувствуя себя до глубины души оскорбленным, цинично обманутым и нагло ограбленным новой властью человеком, он повернулся и понуро пошел к выходу. Нет, такой гастроном «Россия» не для него, не для простых людей, и больше он сюда никогда не придет.
Через час он купил в своем постоянном киоске хлеба, макарон, говяжьей тушенки, полкилограмма сахару и отправился домой. По дороге за ним увязалась небольшая дворняжка черного цвета с красивой мордочкой и белыми подпалинами на груди и на лбу. Она была изрядно истощена и очень голодна, и запах свежего пахучего хлеба в руке старика не мог ее ни привлечь.
Остановившись, старик осмотрел нивесть откуда взявшуюся приблудницу, которая, не решаясь подойти, присела поодаль, глядя на него голодными просящими глазами. В ее взгляде было что-то почти человеческое.
- Есть хочется? - участливо спросил старик и, отломив краюшку хлеба, подал ее собачке.
Та с той же опаской подошла, осторожно взяла ее в зубы и, посматривая на старика, съела ее в сторонке,
- Ишь какая деликатная, - заметил старик. - Ну пошли со мной.
Собачка более смело побежала за ним и не отставала до самого общежития. Однако спуститься в подвал по ступенькам не решилась. Только новая краюшка хлеба поколебала ее.
- Знать, не сладко тебе пришлось, коли ты такая осторожная, - сказал старик, заманивая неожиданную гостью - Но я тебя не обижу. Заходи, заходи.
Не имевший близкого человека, с кем бы можно было отвести душу, истомившийся от одиночества, старик был рад живому существу, приблудившемуся к нему и такому же обездоленному и одинокому, как он сам.
Пообедав макаронами по-флотски и накормив собачку, он, усевшись на диване, разговорился.
Там, наверху, бурлила беспокойная и суровая жизнь, а в подвале у старика было тихо, спокойно и уютно. Уже освоившаяся на новом месте дворняжка лежала в углу на дерюжке, где ей было отведено место, и, положив на вытянутые передние лапы голову, сытно жмурилась.
- Как же тебя назвать? - вопросительно сказал старик. - Каждый человек и домашнее животное должны иметь свое имя. Да. Была у нас с женой овчарка. Амуром звали. Хороший был пес, надежный. Без хозяев во двор никого не пускал. А летом нашу Буренку пас. Все понимал. Скажешь ему, например: «Пригони, Амур, Буренку домой,» - куда бы она ни ушла - найдет и пригонит. Умный был пес.
- Так как же тебя назовем? - продолжал он добродушно. - Может быть Жучкой, а?
Собачка, определенно понимая, что к ней обращаются, сначала подняла голову, а потом зажмурилась и слегка отвернула морду в сторону.
- Что, не нравится имя? - усмехнулся старик, - Ишь, ты какая. Но имя, и вправду, слишком обычное. А ты собачка симпатичная, и тебе больше подойдет более красивое имя. A если назовем тебя Пальмой? Вполне подходящее имя. Иди ко мне, Пальма, ну, иди, - позвал старик и похлопал рукой по колену.
Собачка подошла и благодарно лизнула его в руку, словно говоря: «Спасибо, что приютил меня и против такого имени я не возражаю.»
- А ты умная, Пальма, - похвалил ее старик и ласково потрепал за голову.
Собачка еще раз признательно лизнула его в руку и села на¬против.
Найдя такого собеседника, старик расфилософствовался:
- В конце жизни, Пальма, самое ужасное - оказаться в одиночестве. Когда-то мы с женой думали, что в старости будем внуками заниматься и радоваться на них. Не вышло. Сын погиб еще молодым, не успев жениться. Потом и старушка моя умерла от рака. Нелегко это было перенести. Но на хуторе мне жилось хорошо. Картошка и другие овощи были со своего огорода. В роще грибов можно было набрать, в озере рыбки наловить. Как все, держал кое-какую живность и мяса тоже хватало. Там я не чувствовал себя одиноким. Мы, хуторяне, жили по-соседски дружно и, когда требовалось, помогали друг другу. А в городе совсем не то: люди здесь какие-то все чужие, поговорить по-человечески не с кем, зла тут много, да и прожить здесь без своего хозяйства на одну пенсию невозможно. Спасибо добрым людям, что меня выручают. Однако ходить за подаянием душевно очень тяжело. Иные смотрят на тебя как на тварь последнюю. Но ничего, Пальма, проживем как-нибудь. Не обитать же тебе на улице, чтобы там погибнуть с голоду. А вдвоем нам веселее будет. Я лишний раз посижу у магазина, и нам хватит. Но еще лучше будет, если удастся куда-нибудь сторожем устроиться. Тогда мы с тобой вовсю заживем, Пальма...
Так разговаривал старик с собачкой, и она, внимательно его слушая, как бы в знак согласия иногда виляла хвостом и, казалось, все понимала.
2010 г.
 

Вместо послесловия

Известный российский писатель и общественный деятель, настоящий патриот, страстно борющийся за истинное возрождение России, Александр Проханов, которого люто ненавидят правящие страной либералы, весной этого года побывал в древнем русском городке Брянске, где на высокой зеленой горе у излучины полноводной реки Десны еще в домонгольское время был возведен Свенский монастырь, и был им покорен. Вот что он написал об этой поездке:
«С зеленой кручи открывается такая божественная даль! С безбрежной синевой лесов, с серебряной подковой реки, с таинственными облаками и тучами, из которых вырываются шатры лучей. И невольно думаешь: «Поселиться бы здесь, в тени монастырских стен. Ухаживать за розами, смиренно молиться, смотреть, как над рекой пылают огненные зори».
Но эти эпические переживания, умиления перед провинциальной тишиной и покоем покинули меня, как только я оказался в зале, наполненном представителями брянской элиты: предпринимателями, партийцами, краеведами, журналистами. И все, что я от них услышал, весь тон и энергия разговора напомнила мне атмосферу Болотной площади, и мои прежние представления о тихом провинциальном Брянске оказались полной иллюзией. Люди гневались, негодовали, корили власть, называли ее воровской и преступной, ненавидели и впадали в отчаяние. Предприниматели, что побогаче, говорили о лютом иге чиновников, которые беззастенчиво воруют, нагло требуют взяток, ненасытно хапают, отнимают честно наработанный бизнес. Они готовы уехать из Брянска за границу, куда уже перевели деньги, где обустроили себе дома для жилья, и намерены навсегда расстаться с русской жутью.
Политики говорили о фальшивых выборах, о подлогах и фальсификациях, о подкупе изберкомов, о невозможности честным путем пройти в Думу, чтобы изменить криминальный климат политически мирными средствами и очистить Брянск от воров и мздоимцев.
Молодые бизнесмены утверждали, что больше нет разницы между демократами и патриотами, а граница проходит между воровской властью и народом, который испытывает насилие, сравнимое лишь с временами оккупации.
И в этот нервический протестующий хор вливались голоса коммунистов, справедливороссов, представителей правящей партии, русских националистов. Это гневное собрание напоминало шаровую молнию, которая вот-вот вырвется за приделы здания и полетит по городу, поджигая резиденцию губернатора, законодательное собрание, здания банков и супермаркетов...
И я думал: какая ужасная опасность подстерегает русскую государственность, если негодование охватило все слои общества, все пласты народа...»
Не пророческие ли это слова?