Диалог

      

      Темно. Фары ближнего света освещают дорогу впереди. За бортом автомобиля холодный и тёмный, зимний вечер, хотя календарная весна уже наступила.  В машине тепло. Едешь тихими проулками рядом с водителем на пассажирском сиденье. Вокруг почти ничего не видно. Наблюдаешь за однообразием освещаемого впереди асфальта. Минута за минутой, метр за метром. Ловишь себя на абсолютном безмыслии. Еще минуту назад мысли роились и что-то нашептывали, а сейчас в голове совсем тихо. За короткий временной промежуток что-то произошло. Кто ты? Нет ответа. Куда ты двигаешься? Нет ответа. Зачем, почему? Никаких ответов. Ты даже не уверен в том, что ты человек. В данный момент, ты-двигающаяся оболочка. Но оболочка чего? Мыслящая оболочка, это однозначно, ведь вопросы где-то или в чём-то возникают.  Физического тела не чувствуешь. Это поражает. Ты не знаешь ничего, кроме того, что ты куда-то передвигаешься. И ты мыслишь. Никакого социума, гражданства, национальности, работы, обязанностей. Ничего. Вообще  ничего. Но это ничего не означает. Это не плохо. Это и не хорошо. Это новое ощущение  умещается в отрезок намного меньше минуты. Потом ты вспоминаешь. Какие-то мутные обрывки  воспоминаний. Ответы  на вопросы приходят, точнее они вспоминаются. Ты едешь с работы домой. Ты человек. У тебя есть работа и семья. Капот автомобиля постоянно натыкается на  стену холодного,  зимнего  вечера.  Стекла машины не отдают тебя  на растерзание неуютной, неприветливой мгле. Это всё усталость. И погода, наверное. И тепло в машине.  От этого и тупеешь до мыслящей оболочки,  чёрт знает чего. Надо признать, что в этой оболочке-коконе  весьма приятно находиться.
- Завтра чё у нас? Суббота?
- Да.
- Завтра кто из вас работает?
- Я.
- Что ты будешь делать, если завтра к тебе Мэрилин Мэнсон придёт? Какие твои действия?
- В обморок ёбнусь первым делом.
Шелковый кокон трескается и исчезает. Кокон-спальник. Человек в шелковом коконе, хоть  и уютном, будет выглядеть на своём рабочем месте, по меньшей мере, странно.
*****
Глазоньки открываем, открываем. Покидаем уютный кокон одеяла и  лицезреем субботнее утро.   Неизменно отвратное, потому что субботнее. Гадкое, так как суббота рабочая. Собираем остатки воли и будильника в кулак, бережно поднимаем дорогое, еще тёплое тело, с кровати. Скоро оно станет холодным и почти бездыханным. Зябко, а потому сердце совсем не пламенный мотор. Сокращения экономит. Сердце жадничает. Делаем все необходимые,  утренние  телодвижения. Кушаем чай со вкусом клопов древесных, лакомимся бутербродом с куском пластиковой колбаски и пластилиновым сыром. Как же всё мерзко этим прекрасным,  субботним, рабочим утром. А ведь  где-то есть люди, которые спят в своих уютных постельках и нерабочих субботах и   видят сны о красоте и богатствах. Счастливые.
Автобус общего пользования встречает холодными зелёными поручнями и замерзшими, со сна и ночного морозца, стёклами. Вперёд, к работодателю. Плеер, наполняющий ушные раковины  дивными звуками, отгораживает от бурлящих и кипящих пассажиров. Биоавтосуп готов. Пенсия с доставкой на рынок. Голгофа-базар.  Сумка «мечта оккупанта», строгий взгляд «чё вылупился», драповое пальто «еще ничего». Рядом со мной фигура девушки верхними конечностями рисует следы неведомых животных на замёрзшем стекле. Фигура живёт в своём мире и не обращает внимания на ингредиенты автобуса. В её мире обитают маленькие, юркие животные, которые иногда оставляют следы и в нашем,  вонючем мирке.  Зверьки пробежали по стеклу и спешно ретировались. Над следами помещается вечный атрибут всех молодых девушек, конечно, сердце.  У молоденьких девушек оно всегда одиноко и наполнено грёзами. Эх, стать бы этим безработным зверьком-невидимкой или сердцем на стекле автобуса.  В качестве поощрения за подаренный луч надежды, рисую на стекле схематичную девочку и сердце.  От сердца к схеме-девочке на стекле, рисую стрелку. Это Вам,  мадмуазель.  Подарок. Криптоспасибо. Сердце-стрелка-девочка. Фигура еле заметно улыбается. Это победа. Рисунок-улыбка-победа. Это значит, что мы не ингредиенты этого  автосупа. Мы не овощи. Мы сами по себе. С помощью мороза, стекла и рук мы можем высечь искру-улыбку. У нас есть свои миры и свои меры. Свои улыбки. Свои мечты. От осознания значения этой маленькой тайны поднимается настроение. Приподнятое настроение выходит на своей остановке, протискиваясь сквозь пенсионный фонд. Настроение возвышается над пенсионерами, оно обнимает их своими тёплыми руками и прижимает к своей груди. Не волнуйтесь, мои милые, послушайте, как бьётся моё радостное сердце. Его хватит на всех! А теперь идите и делайте только добро! И они уходят. Теперь я могу, используя свой рост, дотянуться до неба. Но небо не разделяет мой оптимизм. Серые обрывки неба пытаются спрятать голубое великолепие. Серые обмылки сильнее. Серая несправедливость. Серые сволочи, дайте света!
Время  на работе течет  медленно и томно.  Телефон молчит, покупателей нет.  А-а-а, я знаю, моя целевая аудитория лежит сейчас в тепленьких постельках и сонными богатствами не собирается делиться.  «Снова замерло всё до рассвета…»  Уборщица тётя Маша сосредоточенно и, как всегда брезгливо, трёт пол серой тряпкой. Немногочисленные клиенты нашего заведения уткнулись глазками в ноутбуки, планшеты, телефоны и электронные книги. Гаджетпространство. Тётя Маша бессовестно тычет тряпкой на швабре  в их обувь. Медиачеловек поджимает ноги, не отрываясь от монитора. Уборщица уходит, а с ней и последний движущийся предмет из моего поля зрения. Моё поле зрения обездвижено и мертво.
Дверь салона открывается и ко мне направляется высокая фигура в длинном, до пят, кожаном чёрном плаще с высоким воротником-стойкой. На голове черная широкополая шляпа. Матушки мои! Мэрилин Мэнсон садится на стул передо  мной. Нас разделяет мой рабочий стол. Мэрилин Мэнсон протягивает сухую ладонь с длинными пальцами. На ногтях безукоризненный черный лак, который вкупе с синими узелками вен под кожей, смотрится довольно нелепо. Я крепко жму его пятерню.
- Привет, Иван!
- Привет, дядя Мэри!
Мэнсон снимает шляпу, и я замечаю седину на висках певца, отчего он превращается в стареющего, игрушечного  антихриста.
- Стареешь? - говорю я, постучав пальцем по виску.
- Ты тоже не молодеешь.
- Не без этого. Альбом твой новый слушал,- хвалюсь я.
- Ну и как тебе? Мэрилин старается изобразить интерес к моей устной рецензии на своём лице. Получается как-то неуклюже и очень фальшиво.
- Так себе.  «Eat me, drink me» мне больше нравится. Как-то он наложился тогда на моё душевное состояние идеально почти. Здесь я нисколько не лукавлю, потому что иногда люблю окунуться в напряженную душевную атмосферу тех лет, благодаря этому альбому. Достоевский -  таких, как я, очень не любил, о чём и высказался в романе «Бесы». Что поделать,  мы-поколение надломленных, но не сдавшихся.
- У меня тоже не всё хорошо тогда было из-за Диты,- откровенничает мой гость.
- Сильно переживал расставание? Сейчас-то отошло?- спрашиваю я, хотя при этом и сам понимаю, что такой материал не запишешь, не испытывая сильных, настоящих чувств.
- Да, ошибся я с ней. Бывает.
Странно, конечно, но Мэрилин Мэнсон, кроме чистого произношения имел и деревенский акцент на звуки «е» и «о». С последней нашей встречи он очень сильно изменился и постарел. Впрочем, наша последняя встреча и была-то 15 лет назад, в мой день рождения.
- Скажи, Ваня, почему ты деньги не вернул за зеркало другу моему? Он еще вам в книгу жалоб запись занёс.
- Мэнь, по законам нашим не положено. Чек-то у него от 2008 года. Где он всё это время был? Я его даже Зеркальным человеком прозвал.
- Эх, беда. Значит, через портал его не в тот временной промежуток забросили,- задумчиво пробормотал стареющий антихрист. Вань, совсем нельзя вернуть? Он был уверен, что 2 недели со дня покупки не прошло. Пытался  оправдать Зеркального человека Мэнсон.??????????????????
- Пусть его в 2008 отправят, тогда всё возможно. Без проблем. А кто на люке сейчас?- спрашиваю я.
- Дядя Петя. Длинный палец с чёрным лаком на ногте зачем-то указал куда-то наверх.
- Шутник, блин. Забавляется. Ладно, я ему вечерком наберу. Не волнуйся. Что мы всё о работе? Как дела-то у тебя?
- Хорошо. Перебрался в вашу губернию. Деревня Руя.
- Это в Городецком районе которая? Сюрприз!
- Ага.
- Так у меня там друг живёт! Титов Роман.
- Конечно, знаю! В соседних домах живём. Вкусный хлеб печёт в русской печи, обещал меня научить.  Баню буду помогать ему строить. Я замечаю, что лицо Мэрилина светлеет при этих словах.
- Вот дела! Что-то многие  в Россию зачастили! Ты на лето только?
- Нет, на постоянное место жительства. Хочу в глуши пожить.
- Мэнь, ты меня удивляешь!
- Церквушку православную хочу построить в деревне. Небольшую деревянную церковь.
- Зачем, Мэнь?! Мой гость удивляет меня всё больше и больше с каждой минутой.
- Молиться за вас всех буду!
-  Дядя Мэри,  с тобой всё в порядке? А кто в детстве, во время воскресной проповеди у прихожан кошельки ****ил?
- Не сквернословь, глупый! Карие глаза его гневно сверкнули. Никаких линз, макияжа, только стареющее, усталое лицо давно завязавшего наркомана. Какая-то черная бездна отразилась в его лице.
- Кто бы говорил! Эти слова я уже выпалил, наполнив их, изрядной долей желчи. Дальше разговор был похож на перепалку, в которой собеседники изрыгают слова быстро и хлёстко. Напряжение нарастало.
- Всё старое забыто и сожжено! В Руе жить останусь. Дядю Володю привёз с Рыжиком туда.
- Зачем привёз-то?- язвительно интересуюсь я.
- После того, как он ноги потерял, совсем стал сдавать. А ты, как переехал, даже не навещал ни разу!
- Времени у меня нет.
- У тебя времени нет, а у него ног нет.
- Ну,  хватит меня стыдить! Мне действительно стало стыдно, Мэнсон был абсолютно прав. За шесть месяцев я дядю Володю ни разу не проведал.
- Хватит-не хватит, а дядя Володю я теперь под свою опеку беру. На тебя надежды никакой нет.
- Ну чего ты заладил, чего ты душу мне рвёшь?
- О, о душе вспомнил! А есть ли она у тебя? Карие глаза певца въедливо прищурились.
- Есть! У всех есть! Эти слова я почти выкрикнул.
- Откуда знаешь?- спокойно спросил Мэнсон.
- Знаю и всё,- отрезал я.
- А крест носишь? Крещёный?
- Крещёный, но крест не ношу. Гайтана нет, шнурок мой порвался и крест мой-языческий, если хочешь знать! Крестильный крест потерян, да и не верю я в красивую,  православную сказку о Боге. А ты, значит, набожным стал? Я  начинал раздражаться.
- Можно и так сказать,- тихо ответил гость.
- У нас все набожные стали, вот только Бога ни один не нашел! Модно стало кресты целовать! Все на поиски Бога ринулись, целые каналы православные, которые постоянно деньги клянчат, иначе их закроют. Так что же их до сих пор не закрыли?  Вещают и просят!  Просят и вещают! Где Бог-то? В эти слова я вложил столько гнева, что, пожалуй, доля желчи была превышена в десятки раз для общения со старым товарищем.
- Он повсюду!
- Где повсюду-то?
- Оглянись назад.
Я повернулся на 180 градусов на своём стуле к окну. За моей спиной всегда было большое и широкое окно, в котором показывали погоду на сегодня. Можно было видеть нижнюю часть города и небо над ним. Мне не заслоняют обзор ни трубы, ни дома, ни заводы, ни краны. Ширь небесная. А сегодня красотища-то какая! Яркое, голубое небо весны плескалось перед моим взором. Лучи солнца приятно пригревали через стекло. Я не буду описывать цвет неба. Пусть каждый из Вас сам посмотрит на этот чудесный цвет.  Не пропустите этот момент, иначе летом небо совсем другое, оно яркое, красивое, но оно другое. Вокруг уже будет пыльно и кажется, что часть этой городской пыли оседает и на небе. А весной всё по-другому. Весеннее небо врывается своей яркостью прямо в твоё сердце. Радует и греет. Может совсем и не в его цвете дело, а в предчувствии перемен к лучшему?! Какое же оно нежное и такое родное. Оно любит тебя. Я наслаждаюсь и впитываю небо. Я готов идти к нему и купаться в нём. Тереться об него щекой и запускать его в свои волосы. Да так, что по телу бегут мурашки, а ноги вдруг становятся слабыми-слабыми. Закрываю глаза.  Я сгибаю колени, опираюсь на левую руку и сажусь на тёплую, изрытую кротами, землю. Вытягиваю ноги и ложусь в траву. Раскидываю руки. Я-крест самому себе. Я смотрю в небо, оно чистое и спокойное. Подо мной тёплая земля, как приятно быть с этим миром единым целым; с сочными травами, нежным небом, с бабочками, которые весело играют в догонялки, с пьянящим запахом луговых трав. Мы вместе.  Мы единое целое. Глаза совсем не хочется открывать. Ведь весь этот мир только у меня в голове,  и лежу я на траве в своей собственной черепной коробке. Если открыть глаза, то всё рассыплется. Череп-кокон. Может,  наше сознание-это и есть наш гроб. Может,  мы не знаем чего-то простого, но важного и чистого? Может,  мы спим и не можем проснуться, чтобы обнять эту красоту и наслаждаться ею? Может,  мы уже мертвы или еще мертвы? Шмель со всего размаха ударяется в мою щёку. Я открываю глаза. Передо мной заснеженный склон, а внизу дорога, по которой нескончаемым потоком, едут машины. «Грязные, вонючие машины». Грязь летит из-под колёс и летит в снег. Снег коричневый, снег изнасилован грязью. Снег уже давно не белый. Серые, низкие облака закрывают небо. Откуда взялся этот пейзаж? Надо спросить у дяди Мэри о Боге! Что происходит?  Я поворачиваюсь. Напротив меня  метрах в тридцати, стою я, лицом к окну. Стул, на котором сидел Мэрилин Мэнсон, пуст.  В том окне, в которое смотрит мой двойник, такое же серое небо над городом, вернее, над нижней его частью. Как я оказался у противоположного окна? Я озираюсь, посетители также смотрят в свои гаджеты, не обращая внимания на двойников в помещении.
Высокие фигуры начинают появляться из всех дверей. Люди(а может и не люди)  в синих робах (или мне так показалось, что в синих) убирают большой щит, на котором нарисован (а может и не нарисован) я и окно. На месте окна остался белый прямоугольник. Помещение наводняется рабочими (а может не рабочими).  Они разбиваются на пары и убирают большие прямоугольники с посетителями, окнами, стеллажами, автомобилями, потолком, фикусом в горшке. Декорации жизни. Рабочие сцены жизни в действии. Рабочие собираются в круг, все закуривают, к ним подходят две фигуры во фраках, берут щит с рабочими, приподнимают его от земли и всё исчезает. В носу остаётся табачный дым, кроме меня и запаха дыма вокруг ничего нет. Вокруг меня белое пространство. В носу чувствуется явственный вкус вишневого табака. У пространства вокруг меня  нет размеров, краёв, высоты, твёрдости. Никаких физических характеристик. Даже пола, на котором я стою, не видно. Да и полом назвать-то нельзя, стою и всё. Белое пространство безгранично и откуда берётся свет тоже непонятно. Но это не пугает. Здесь (или там), куда я попал (или оказался)  сложно что-то осмыслить и решить. Куда всё исчезло? Дым начинает густеть и превращаться в плотный туман. Туман обволакивает так, что кончиков пальцев, вытянутой вперед руки, почти не видать. Становится сыро и неприятно. Лучше бы вокруг были стены, чем эти липкие оковы. Ничего вокруг не видно. Лишь эти мерзкие клочки и клубы тумана. Буквально кожей чувствуешь жуткое одиночество. В голове начинают появляться вопросы. Где я? Как я сюда попал? Как отсюда выбраться?   
Откуда-то сверху мне отвечает спокойный, но громкий голос Мэрилина Мэнсона. Туман настолько загустел, что казалось, я нахожусь в мягком коконе, а определить источник, откуда  шел звук, не представлялось возможным.
Твоя заветная мечта осуществилась! Ты в небытие. Это исходная точка. Здесь нет ничего. Для того, чтобы изменить твою жизнь полностью, понадобились услуги кармических полицейских. Это они полностью вычистили твою карму. Теперь у тебя нет ничего из прежней жизни. Национальность, гражданство, социум, семья, работа. Всё, что окружало тебя в прежней жизни, всё это стёрто. Как ты понимаешь, для начала новой реальности, или новой жизни, называй, как хочешь,  нужен чистый кармический лист. Кармический департамент любезно предоставил тебе такую возможность. Теперь выбор за тобой. Всё просто. Нужно только представить себе новую жизнь. Так, как ты это сделал 15 лет назад в первый раз. Впрочем, все эти сроки уже также  стёрты.
И напоследок, два самых главных аспекта.
 Первое, никогда больше не спрашивай меня о Боге! Никогда! Я устал тебе повторять, что ты сам можешь себе его создать, придумать, нарисовать, наконец.
И второе, не забывай, что обоснованных  кармических обнулений осталось только два! Пожалуйста, постарайся не забывать об этом!
Теперь ты свободен! Твори!
*****
Вспомните самый счастливый момент в своей жизни. Вспомнили?  Примем  этот момент за единицу. Теперь умножьте эту единицу на самое большое  число, которое Вы знаете. Перемножили? Так вот,  моя радость, в  момент, когда я услышал голос Мэрилина Мэнсона, была в миллиарды раз больше, чем Ваш крохотный счастливый моментик в жизни. Не верите? Тогда представьте себя на моём месте.
Я иду к Вам, мои любимые люди! Я ничего не буду менять и просто создам всё заново. Всё так же, как и было. Но сначала я создам восхитительной красоты, весеннее небо, чтобы нам всем сразу стало радостно! Ведь иногда бывает так, что хочется стереть всё с лица земли, лишь потому, что нет солнца и голубого неба над головой. А если у Вас есть какие-либо предложения по устройству нашего с Вами мира, то встретиться со мною не трудно. Садитесь на конечной остановке в автобус и вуаля. Вот,  я стою сразу напротив дверей, в  расширении салона, с правой стороны.  Стою, и внимательно наблюдаю за Вами через  замёрзшее стекло автобуса. А еще рядом со мной может быть девушка без лица, но с конечностями, которыми она рисует на стекле сердечки и следы каких-то животных. Подходите, не стесняйтесь. Вместе мы как-нибудь всё и изменим.  К  лучшему, разумеется.