Чудный мир Марии

   
    Мои мечты были правы, тысячу раз правы, так же как и твои.
    /Герман Гессе «Степной волк»/
   
    Должно быть понедельник, погода так себе — солнце сквозь облака, мне не нравится, наверно оттого что недоспал и проснулся с тяжелой головой, которую вчера к тому же обрил, также может от нагрузки — гонял к МашеСаше и обратно крюканул через пляж — так хотелось пройтись под звездным небом по кромке залива; живот кстати тоже болит, вероятно объелся у них: шоколадка, арбуз, макароны с котлеткой под сыром и соусами, как обычно изумительно приготовленные Сашей (нас с Машей хватило лишь на то, чтобы поставить на огонь воду, он конечно огорчился, прилег, успокоился, выдохнул, собрался, встал и все сделал — ну что с нами поделаешь — мечтатели— мученики, да мне, честно говоря, как—то не неловко у них хозяйничать), затем на десерт еще арбуз; Маша сетует, почти в отчаянии — не понимает чего—то, не знает как начать, не те условия: нет кошки, нет вида из окна и подоконник не тот, все курит, курит на не том подоконнике, сидит свесив руки и понурив голову на фоне не того вида, фрустирует.
    Маша, говорю ей, пиши, так как есть, прямо отсюда, пусть хоть каким будет начало, пусть даже заимствованным или шаблонным — ничего страшного, потом подправишь, пиши:
    «Это было время, когда мы ничего не понимали, не от того, что были глупы или что—то было неясно в происходящем снаружи, нет — с этим все было как всегда, мы не понимали чего—то важного в себе и про себя, у нас не хватало мужества, решимости и воли для безоглядного шага в творчество, для его защиты, отстаивания. Я все мечтала об условиях: комната, стол, подоконник, вид из окна, кошка и бесконечный избыток свободного времени, необремененная целая жизнь, чтобы мечтать и складывать строчки без оглядки на быт, гулять, смотреть фильмы и сны, встречаться с друзьями, путешествовать, растить своих детей в своем доме от любимого человека и быть с ним, и чтобы он был с выправкой и галантностью офицера позапрошлого века, богат, умен, благороден, и вот уже: приемы, салоны, поэтические вечера, рауты, бала и вальсы, вальсы:
    — Позвольте представится: граф, Андрей Болконский, — он с честью кивает.
    — Наташа Ростова, рада знакомству, много слышала о ваших подвигах — отвечает Наташа, моя взбалмошная подруга, наивное дитя, прелестное, как роза, безрассудная и шаловливая, как цыганёнок, они договариваются на танец и Андрей, с честью поклонившись нам, уходит, чтобы обсудить те вопросы, ради которых он собственно и удостоил своей персоной этот бал; а вот и мой кавалер, он только что вошел и теперь стоит на той стороне зала подле дверей, высматривая знакомых с кем бы хотел провести этот вечер, но никого не примечает из своих лихих друзей и тень досады омрачает его благородный лик, он уже сожалеет, что прибыл на этот бал, что теперь ему предстоит провести весь вечер с неприятными ему людьми, за наскучившими до оскомины разглагольствованиями о политике внутренней и внешней, в светских сплетнях и другом грязном белье света, однако напрасно он огорчается — вот его взгляд движется в сторону нашей компании, и когда он будет скользить по нам с легким презрением, которое мы — кокотки вызываем, в таких возвышенных господах, как он, я собью его своим чистым выразительным взглядом, прикрыв веером лицо, шею, плечи, держа руку у  молодой груди, словно и ее тоже стараясь прикрыть; по инерции его взгляд продолжит свой беглый осмотр персон расположившихся далее, но он уже не будет видеть перед собой ничего, кроме моих глубоких свежих глаз. Он словно пробудится от моего взгляда, вначале, конечно же, растеряется — с ним давно ничего подобного не происходило и он разуверился в жизни, как то бывает у молодых идеалистов, рано познавших, незатейливое устройство жизни, где им показалось больше низменного, чем возвышенного, и он давно уже не встречал таких чистых глаз, неподвластных никаким соринкам. И вот он уже потерял покой и лавирует среди ненавистных ему знакомы, в миг ставших не столь бесполезными, он задает им один и тот же вопрос, как бы так — между делом, с деланным безразличием,  после окольных любезностей, которые он прежде терпеть не мог, а сейчас познал в них пользу: «А кто эта барышня рядом с Наташей Ростовой? Не припомню, чтобы я видел ее прежде в свете», но никто не знает, пока его не услышит Анатоль Курагин, известный охотник до слабого пола, любитель и знаток света и светского притворства, он вмиг поймет его «как бы не особый интерес»  и вызовется представить мне моего кавалера, поскольку его довольно откровенный интерес к Наташе имеет тот же вектор, но прежде не имел должного предлога. «А—а, это Мария Бродская, — скажет Анатоль, не подавая вида, что разгадал тайну сердца моего героя, — на днях прибыла из Москвы. Помните, может,  дело Юрия Бродского, имевшего неосторожность высказаться о политике государя в отношении процесса по отмене крепостного права, так вот, это ее дядя, сосланный тогда под домашний арест, в свое далё—ёкое от Столицы  имение. — Да… что—то такое припоминаю, — отвечает  мой герой, поглядывая в нашу сторону, где я перешептываюсь с Наташей и поглядываю вполоборота на него из—за роскошного веера, сверкаю ему изумрудами своих чистых глаз, — Однако же, я не встречал ее в Московском свете. — Это естественно мой друг, она прежде и не бывала в свете, ведь родилась и росла она в том далеком имении, а теперь вот — невеста на выданье… впрочем, идемте, я Вас представлю, мой друг,  я уже имел честь быть представленным ей, — они идут к нам, я вижу, что Курагин высказывает лестное обо мне мнение моему герою, вижу, что мой герой понимает суть излияний Анатоля, — Вы знаете мой друг, она не только скромна и очаровательно—прелестна, но и весьма умна, полагаю, в своих глухих местах, она зачитывалась не только французскими романами, но и другими, весьма серьезными книгами из дядиной библиотеки, — они приблизились, мой герой сдержан, Анатоль любезен и учтив, — Bonsoir, Chere mademoiselles, Quelle charmante aujourd'hui le bal, ne’s pas?  Permettez-moi de vous presenter, mon bon ami, поручика Александра Дубового, — Анатоль продолжает что—то говорить, но я уже не слышу его, ведь в этот момент, мой поручик целует мне руку, заглядывая в мои поблескивающие потупленные глаза, надеясь увериться, что не обманулся в тех взглядах, что я посылала ему. Мы оба волнуемся, моя рука подрагивает в его подрагивающей руке, Анатоль с Наташей корректно не мешают проявлениям наших чувств, наши лица румяняца, молчание подходит к мигу неловкости, но Александр предупреждает его, — Извините, Мария, — и выпускает мою руку, — Очень рада знакомству, почти шепчу я смущенно, — Позвольте пригласить Вас на танец, — Простите, но я вынуждена отказать Вам, я едва умею танцевать… знаете в наших краях не было таких балов, — отказываю я, понимая, что сказала глупость  — ну откуда ему знать, что бывает и чего не бывает в далекой губернии, разве мог такой кавалер бывать  где—то кроме света столиц, — Это совсем не сложно Мария, — галантно настаивает он, — просто держитесь за меня и повторяйте мои шаги… я прошу Вас, — добавляет он, выдержав паузу, пристально, но без давления смотря в мои глаза, и я, конечно, соглашаюсь, ведь именно об этом я мечтала там у себя, и вот мы уже кружим танец за танцем, и весь свет смотрит на нас, и голова моя идет кругом, а он говорит, говорит что и он тоже - мы опьянели без вина, это такое счастье… мы кружимся и кружимся в вальсах, среди нарядных дам и утонченных кавалеров, среди мундиров, поблескивающих золотыми пуговицами и эполетами, и переливающихся как перламутры атласных платьев дам, в блеске драгоценных камней их украшений, в окружении их сияющих глаз, розовеющих лиц, счастливых самозабвенных улыбок, упоительного смеха, общей радости, в свете огней множества свечей, радужно играющем в хрустале люстр, среди всей роскоши этого зала, и вот я уже без памяти влюблена в Александра, я уже не помню свою деревню, я хочу быть здесь, с ним, в этом забвении, в огнях этого города, в его вальсах и кадрилях, с этими прекрасными людьми, о, как они милы в этот волшебный вечер!
   
    Но я здесь: в XXI веке, в типичном питерском офисе — работаю на работе, нажимаю одни и те же проклятые клавиши изо дня в день, чтобы хоть как—то канать: платить за комнатёнку в коммуналке, где меня съедает тоска на не том диване, при не том освещении; чтобы как—то питаться — питать свое бренное тело,  дабы оно вышло на работу, дабы платить за комнату, дабы питаться, чтобы выйти на работу, дабы… аккаунты, аккаунты, аккаунты, ctrl c, ctrl v, ctrl c, ctrl v и так 8 часов кряду, крадут изо дня в день, изо дня в день, и с каждым днем я все меньше верю, что будут условия для творчества, я все меньше читаю и мне кажется, уже превращаюсь в заурядную девушку с примитивными желаниями, не питающую беспочвенных надежд, не помышляющую зажечь свою звездочку на небосводе вечности, ухватить волосок желания с бороды доброго волшебника. Вначале я взмаливалась: «Мамочка!», затем выла, затем скрежетала зубами, злилась, потом опять взмаливалась, опять злилась, опять скрежетала зубами, опять взмаливалась:  ctrl c, ctrl v, ctrl c, ctrl v, аккаунты, аккаунты, аккаунты, ctrl c, ctrl v, ctrl c, ctrl v… затем начала бояться, что забуду мечту, то, ради чего столько выстрадала, забуду кто я, стану зомби,  стала зомби: работаю, ем, сплю, работаю, работаю, ем, сплю, работаю, работаю, ем, сплю, работаю — ctrl c, ctrl v, ctrl c, ctrl v… правда случается, время от времени, и креатив — ну и что — мне здесь все равно ничего не светит, кроме ненавистного монитора и огоньков зажигалки и сигарет — моей единственной отдушины, моего монотонного существования, в столь немногих оттенках серого, напрочь лишенных жизни; туннельный синдром и нервный тик, тик, тик… - так. Возвращаюсь домой: не та комната, не тот подоконник, не тот вид, кошки нет; есть не хочу, писать не могу — не тот стол, кошки нет; начинаю курить: курю, курю, курю ctrl c, ctrl v, ctrl c, ctrl v… падаю в бессилии на не тот диван, съедает тоска, жду Сашу… где мои друзья, где они все эти прекрасные степные волки?
   
    Где мой юный благородный друг, прекрасный галантный юноша, словно вышедший из XIX века, из картин прерафаэлитов, инженер с душой художника?  неужели он так никогда и не осмелится улыбнуться этому безумному миру? Неужели так и будет всю жизнь помогать очарованным и не очаруется сам? неужели так и не оскалится на серое существование? Да, ты рискуешь потерять все, если заявишь свое право быть тем, кем хочешь, но знай — ты все равно это потеряешь и потеряешь неизмеримо больше, если ни на что не решишься (конечно - нет, однако звучит весьма пафосно!).
    Где ушедший во мрак Борис? Выберется ли он из него? Что это будут за берега и не будет ли на них поджидать тот же мрак? Только добро его спасет, только добро, которое ему снова надо увидеть в самом себе, сквозь тьму всех, всех обид и всех простить, снова просиять и сиять, помогать, сиять…
    Где Женя, наша маленькая звездочка, блуждающая в сумерках разрушительных образов? даст ли она себя погубить этим нелепицам? успеет ли выбрать, вернуться к тому, что полюбилось тогда: берложка и кухня, мечтатели, окно и фикус на подоконнике, полуночная чашка кофе и пепельница полная окурков, и тот вид:  Малая Невка, облеченная престижем элитных новостроек, Лазаревский мост, освещенный огнями, окрашенный зарей нового дня, в котором опять никто не пойдет на учебу, и вот еще одна чашечка кофе, одна сигарета, одна песня, взлохмаченный Стас с бутылкой пива, что—то говорит, наверно сейчас снова будет признаваться в особой симпатии, даст деньжат голодающим поэтам и мы продержимся еще одни сутки, а там - то же что—нибудь обломится, перепадет, снова будет весело, снова будут: стихи, книги, сигареты, кофе, разговоры, смех, сообщения, в которых одногрупники, будут спрашивать, куда мы пропали, мы ответим что немножко приболели, но завтра обязательно выйдем на учебу, а сами будем смотреть фильмы, курит сигареты, слушать песни и пить бесконечный чай «не скучай»,… - и мы сами мечтатели, и сами поэты, но вот опять сгустятся сумерки и закончатся сигареты, и нужно будет ложиться спать, и снова неуютная комната, матрас на полу, смех, сон, смех, сон, будильник, еще раз будильник, снова будильник – а ну его – один денечек можно и прогулять.
    Вот и Антон отдалился от нас, как космонавт потерявший связь с шатлом, он удаляется в литературный космос, в уединение среди любимых книг, и голоса авторов обращаются к нему: «Guten Tag, Herr Anton, darf man eintreten? – Ja? Was kann ich fur Sie machen? – Wie fuhlen Sie sich? – Danke, Es geht mir gut. – Sehr schon, - Ja, gut. – Ein schooner Tag ist heute nicht wahr? – Ich befurchte, Sie irren sich. – Ja? – Ja. – Das ist unmoglich! – Im Gegenteil. - ? Verzeihen Sie bitte! – Macht nichts. Ich wunsche Ihnen Allerbeste. Schreiben Sie mir. Auf Wiedersehen. - Auf Wiedersehen, Herr Anton,Ich danke Ihnen fur den Empfang. – Keine Ursache. – Неужели я снова говорил с улитками? О, Боже!… надеюсь не громко… хотя ладно, соседи уже привыкли, лишь бы на работе не начало накрывать: Guten Morgen, Verehrte Kollegen… умм… вот и сюжетик, так… запишем…» - писатель. Антошка, Антошка пошли бездельничать немножко! Но он не идет - затворник Антошка уклоняется, двери в его мир закрываются, и с этим придется смирится – целомудрие литератора.
   
    Ах… все не о том… ну вот - пустая пачка, денежек тоже нет, придется выйти на улицу побыть случайной прохожей, в красном плаще и белых тапочках  навстречу потоку, стрелять сигареты, курить на ветру, на лавочках, в подворотнях, нависнуть на перила канала, смотреть в темную воду, выслушивать параноидальные речи безумцев, срываться самой и бредить и нести такой же сумасшедший вздор, которого так много в этом городе бесконечной осени – доме отверженных и прокаженных, в этот час, таком холодном, темном, неприветливом, может быть закричать – как-то выразить протест равнодушию, тупости, низости, подлости, пойти с первым встречным, внезапно остановится, ударить его со всего размаху до крови, так что не только его щека, но и моя ладонь будут полыхать жаром, плюнуть  в его сладострастную рожу, обозвать бесстыжей скАтиной, растлителем малолетних, кричать в исступлении на всю улицу, вспомнить полицию и хохотать, глядя, как ссутулившись улепетывает очередная мерзость – эта человеческая падаль, устать от всего этого, ощутить что давно замерзла, зуб не попадает на зуб, колотит и потряхивает как в лихорадке, и хочется кушать, кто-то участливо спросить: «Девушка Вам плохо? Вызвать вам скорую?», и, впервые во весь день увидеть человеческое лицо, ощутить душевное тепло, вдруг успокоится, ответить: «Спасибо, все в порядке, это… так… нервное… все хорошо, Спасибо Вам», «Да? Точно?», кивнут, улыбнуться, «что ж, извините», «Да ничего. Правда – все в порядке, спасибо», «Может вас проводить?», «О, не стоит беспокоиться, правда – все в порядке, я еще минуточку погуляю и пойду домой», «Хорошо. Всего доброго», «И вам, спокойной ночи», «Спокойной ночи», смотреть во след, как он/она удаляется, еще переживая эту ситуацию, оглянется и будет думать, правильно ли он/она поступил, оставив меня в таком состоянии: вот он или она приходит к себе домой, где тепло, где его или ее встретит семья и пушистая ленивая кошка вальяжно подойдет задрав свой роскошный хвост, немного задев им ногу, сядет в углу и будет наблюдать человека, как тот или та снимет верхнюю одежду, а нервная маленькая собачонка тявкая закрутиться вокруг него или нее, и его или ее спросят как прошел день, он или она ответит, что все было «Как обычно – хорошо», и только за ужином он или она вспомнит мою маленькую трясущуюся фигурку, с потерянными широко раскрытыми глазами, и как он или она хотел помочь мне, но удовлетворившись моим положительным ответом, ушел, оставив меня одну, в парке под фонарем, где вокруг никого и только тени мрачных облезлых деревьев, в кронах которых гуляет леденящий душу питерский ветер, и надрывные крики ворон, вот его или ее утешат и вскоре все забудут столь рядовой инцидент, а я, стрельнув последнюю сигаретку, вернусь в свою комнатушку, закутаюсь в плед, съежившись на подоконнике, буду пить горячий чай, и долго курить эту последнюю сигарету, глядя в окно, ничего там уже не видя, согреваться и ждать Сашку, и мещанский уют, покажется тогда вполне здоровым и верным, нормальным, естественным, и я вспомню Максима,  у которого тоже «было какое-то представление о жизни, была какая-то вера и какая-то задача», а моя  «готовность к подвигам, страданьям и жертвам» – лишь донкихотизм, и «мир не требует от меня никаких подвигов, жертв и всякого такого», и «жизнь – это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка, игрой в тарок и радиомузыкой», и может быть все другое - «героическое и прекрасное, почтенье к великим поэтам или почтенье к святым» - может быть все это просто заурядный юношеский максимализм, которым переболели многие? Тогда он был моим кумиром и я как собачонка ловила каждый его взгляд и каждое слово, но после прошествия первого же круга питерского «ада», он сошел с дистанции, сделав, как всякий разумный человек должные выводы, уехал домой и через год вернулся с женщиной и точным знанием того как надо жить, если вы будете следовать определенным правилам, тогда там – в американском  завтра, будете попивать ароматный кофе в изящном фарфоре, на террасе своего особняка в южном стиле, за столом дорогих пород дерева, взяв золотое перо, полагая, что сейчас начнете писать роман, на минутку задумаетесь, затем окинете довольным взором результат своей «погони за счастьем» и, в этот прекрасный летний день, помашете рукой резвящимся ангелочкам - своим детям, играющим с белым лабрадором, на вчера остриженной, специально для этого обученным человеком, милой лужайке, перед домом, и жене, присматривающей за ними, они будут махать вам в ответ и звать поиграть с ними, но вы, чуть сжав губы, в тонкой улыбке, отрицательно кивнете головой, весь приготовленный к этому моменту, которого ждали всю жизнь, и под пение птиц, в последний раз затянувшись из изящной трубки, ароматным дымом элитных сортов табака, ваше сердце остановится, как естественный результат завершенной работы, и с кончика золотого пера, на белоснежный лист, дорогой, высочайшего качества бумаги, падет черная капля лучших в мире чернил, словно компенсировав этой единственной невразумительной кляксой, все множество знаков препинаний, ваших, так и не рожденных романов, станет единственной точкой под почти осуществившейся мечтой, и вместе с дымом, последним выдохом отойдет в мир иной, в принципе уже приуготовленная к этому, ваша толерантная душа. Но это, конечно, еще в лучшем случае - только для избранных «Секретом Закона Притяжения» и другими прелестями, которые вам с радостью поведают лжемонахи, приобретающие на вашей доверчивости очередной феррари, яхту, самолет… Многое большинство из нас грешных человеков, к стыду своему, любит обманывать и обманываться, находя это сладостно упоительным и в этом истаивает драгоценный дар – жизнь.
   
    И моя душа умирится «на не том подоконнике», я отогреюсь, созерцая «не тот вид», захочется спать. И вот я перемещаюсь на «не тот диван», и начиная засыпать представляю, как сейчас идет ко мне своей уверенной, слегка расхлябанной походкой, без документов, скрыв лицо в тени капюшона, он идет - мой последний герой; он несет деньги, уверенность и сигареты; и вновь случится чудо – мгновенье встречи, и «все не то» озарится счастливым светом и на какое-то время обретет свое подлинное совершенство, которое вскоре: после целовашек-обнимашек, хождения в магазин, бесчисленных, мною скуренных, сигарет, после того как он приготовит вкусненький ужин и может даже, я немножечко ему помогу, и когда мы поедим, полежим и покурим, посмотрим, может быть, кино – он будет хотеть посмотреть что-нибудь простое, но вынужден будет согласится на сложное, потому что я – тиран (маленький глупенький деспот), и я знаю что…, и я знаю как…(правда иногда ничего не знаю) - я знакомлю его с культурой, которую ему нужно знать! и я воспитываю в нем вкус к хорошим, достойным вещам, который у него должен быть! и я…! и вообще…! и вот…! и так…! РРРР… - гром и молния! Тогда он укроется ядовитым облаком, отчего во мне разыграется еще большая буря – тра-та-та-та-та – буду расстреливать я его, тра-та-та-та-та за все и вся, тра-та-та-та-та – только держись негодник, тра-та-та-та-та – дверь закроется. он просто уйдет в ночь, холодную, темную, неприветливую. Все снова станет «не то», я снова буду курить и курить и курить, и ругаться, и проклинать, и еще не знаю что, до-о-олго пока не остыну, и вернется он, и мы молча ляжем, и будем лежать и заснем не касаясь друг друга, а между нами будет лежать холод и тишина еще, может быть, несколько дней: холод и тишина. «Долог процесс превращения у гадких утят», - произнесу я зевнув и совсем провалюсь в сон. Я буду лететь, как Алиса Льюиса, лишь в отличии от нее не в аллегорию, а вероятное будущее, в котором мы разъезжаемся по другим городам, взрослеем и становимся людьми, не исполнившими мечту – молчаливыми, замкнутыми, отделенными непроницаемой стеной от простого мира простых людей, сложенной из обломков былых кораблекрушений; и вот мы ходим на тупую работу, тупеем перед экранами, когда-то ненавистных телезомбизоров, следя за дешевыми идиотскими историями дешевых идиотских сериалов, тугими зимними вечерами, в склепах типовых квартир; с тележками в супермаркетах выбираем йогурт за 99f; родителями собирающими своих детей в школу и помогающими им с домашними заданиями, которые к своему стыду нам будут еще менее понятны, чем нашим детям, и мир нам тоже будет непонятен, он уже не будет нашими миром, потому что наш мир останется там, в далеком прошлом, когда мы были молоды и еще умели мечтать, когда мы дышали полной грудью и изо всех сил стремились к тому, чего еще не понимали, не потому что были глупы – это было не главное, а потому что были молоды и пьяны молодостью, свободой и мнимыми возможностями. Порой нам казалось, что не хватает того или иного, что что-то не то и идет не так, как хотелось бы нам, и часто мы злились и сопротивлялись подлинной полноте жизни, путаясь в нелепицах, в которые искренне верили, и это тоже было частью полноты, совершенства тех волшебных лет, которые уже никогда не вернутся, да…  и в этот момент дочка скажет: «Мама, а дядя Иван, сказал, что когда ты была молодая, то жила в Петербурге, расскажи мне пожалуйста», - я вздрогну, посмотрю на нее, - «Ну пожалуйста мамочка!», - снова жалостливо посмотрит она на меня, своими ангельскими папиными глазками, я поправлю ее одеяльце, чуть-чуть убавлю свет, присяду на краешек ее кроватки и поглаживая ее прелестную головку, обрамленную золотистыми волосиками, точно такими же как были у меня, и у моей мамы, и у моей бабушки, и бабушки моей бабушки, и у всех мам моих мам, когда мы были маленькими. «Ну, слушай доченька, - начну я, - тебе это, наверно, покажется неправдоподобным, но в то, не столь далекое время, Петербург еще не был таким большим, как сейчас, и от его окраины и до финской границы было довольно далеко, а Выборг, Приозерск, Ладога, Тихвин, Кингисепп и Луга, тогда были лишь небольшими городками Ленинградской области, и вместо сегодняшнего спидвея, туда ходили, электрички,  какие сейчас можно увидеть только в «Виртуальном музее РЖД» - помнишь, такие с антенками на крышах? – Да, помню, мамочка, рассказывай дальше, пожалуйста, - Ну так вот, тебе наверно снова будет в это трудно поверить, но в тот год, когда я приехала в город на Неве, в нем как раз родился еще только пятимиллионный житель, - Мама, а вчера по новостям сказали, что население объединенного Петербурга составило уже 50 миллионов! – Да, я слышала эту новость доченька (мне стало грустно), но тогда все было не так: по городу еще скрежетали трамваи и дымили автобусы, а центр еще не был покрыт куполом и мы гуляли под бескрайним небом Петербурга, иногда ночь напролет, по открытым тогда каналам ходили прогулочные катера и мы махали замерзающим на них туристам из Германии, Англии, Италии, Франции и других стран, коих в то время было еще много, а когда должна была вот-вот наступить ночь, было слышно, как цокают лошадки, возвращающиеся с работы, мимо дома, в котором мы тогда жили. – Мама, а что такое лошадки? – Лошадки, доченька, ммм… знаешь… они похожи, не очень правда - это вроде как большие собачки. – Мама, а что такое собачки? – Собачки доченька…» -
   
    Знакомый топот выводит из забытья, открывается дверь и входит Сашка, взлохмаченный, взбудораженный, радостный, улыбается…
    - Са-ашка!!! – кричу я,
    Он разводит руки и я прыгаю ему на шею и моя тоска улетучивается, пока он кружит меня, и мы падаем на диван, целуемся, целуемся, нам хорошо, мы рады, мы счастливы, начинаем болтать, болтаем, болтаем и понимаем, что ужасно хотим есть, он видит, что ничего не приготовлено и вообще никаких продуктов нет (все что было я подъела), но он заработал денюжки, достает их и улыбается как чеширский кот и нам становится еще радостней, я одеваюсь и мы идем в магазин, спрашиваю его, как он потрудился сегодня, он рассказывает, спрашивает меня, написала ли я что-нибудь? мне становится грустно и вздохнув, понурившись, я, словно поскуливая, отвечаю: - не-ет, ничего не написала…, - он не реагирует – это стало в порядке вещей – моя затянувшаяся фрустрация, и я уже не помню, а писала ли я когда-то? он спрашивает сигарету, я достаю пачку и протягиваю ему, он открывает – она пуста, он хмурится, - Я все скурила, - жалостливым голосочком констатирую я, - Маша, блин… - сердится он, - Нуу Сашенька, - поскуливаю я и он смягчается, обнимает, поглаживает. Бродим по магазину, набираем полные пакеты, во дворе курим, сидя на лавочке, Саша, что-то интенсивно рассказывает, я проваливаюсь в прострацию, лишь краем сознания отмечая его веселость и словоохотливость. Заходим в дом, разбираем пакеты, идем на кухню готовить полночный ужин, он классно готовит, я буду ему помогать. Кухня – вся посуда грязная, как обычно, на плите стоит кастрюлька с водой – это я в очередной раз собиралась варить макароны, и как обычно так и не собралась, он смотрит на это и у него опускаются руки (у меня тоже, чувствую себя опять виноватой): - Маша, блин…, - его справедливый упрек, что-то цепляет во мне и я даю волю демону гнева, выплескивая на Сашу всю свою никчемность. Мы собачимся, ухожу в комнату, сажусь на свой дурацкий подоконник, закуриваю свое паршивое состояние и на фоне дурацкого вида начинаю погружаться в темные воды депрессухи, я погружаюсь все глубже, сигаретный дым окутывает меня, и когда Cаша заходит в комнату я его не замечаю, потому что мы пребываем в разных мирах, он стоит и смотрит на меня, ничего не сказав уходит на кухню, моет посуду, готовит полночный ужин, прибирает комнату, освобождает стол от моего все еще нетворческого беспорядка, с сигареткой в зубах вносит кастрюльку, сковородку - комнату заполняют запахи домашнего очага, расставляет приборы, подходит ко мне, поглаживает, к этому моменту я совсем размякаю и когда он говорит: «Давай ужинать», словно стекаю с подоконника на табурет и в полузабытии начинаю меланхолично есть, издалека отмечаю про себя что еда вкусная, Саша что-то говорит, недоев я перетекаю на диван, Саша ложится рядом, гладит меня, что-то рассказывает, я засыпаю…
   
    – Мама, а что такое лошадки?
    – Лошадки, доченька, ммм… знаешь… они похожи, не очень правда - это вроде как большие собачки.
    – Мама, а что такое собачки?
    – Да… конечно, ты родилась, когда собачек уже не было. Доченька собачки, они… А знаешь что?
    – Что мамулечка?
    – Давайка завтра сходим в виртуальный музей палеонтологии и ты поиграешь там с виртуальными собачками и кошечками, покатаешься на виртуальной лошадке, договорились?
    – Дя, мам, а что было дальше?

    - Дальше… (пауза достигает прошлого). Мы были молоды и очень-очень глупенькие (щекочу дочку, она смеется). Мы были полны идей, мечтаний, нам хотелось столь многого и все это в один миг; мы еще не знали что и как бывает, а как не бывает, как делается и как не делается, мы еще плохо понимали себя и то дикое время перемен, и каково наше место, дело, предназначение в том времени (постепенно прошлое разворачивается передо мной все отчетливее, и запоздалые, более чем на десятилетие, доброта и радость, начинают заполнять меня своим теплом и светом – тем теплом и тем светом той жизни, на тех улицах, в тех дворах и домах, парадных, лестничных площадках, в тех комнатах, на тех подоконниках, на тех покрывалах и матрасах уложенных на пол, на всех тех диванах и кроватях, за теми столами, на тех табуретках и стульях, в том свете и воздухе, где пахло мечтой о творчестве, или просто мечтами и просто творчеством, где мы записывали свои незрелые представления о мире и жизни и разглагольствовали о них, а жизнь просто шла, просто была, независимо от наших представлений: наступала весна и небо прорывалось высоким солнцем, и в этих рваных отверстиях проступало холодное, чистое, голубое весеннее небо, и дул холодный влажный весенних ветер, и маленькие пташки начинали неистовствовать, одурманенные весенним воздухом, а люди становились добрее, и чаще улыбались, начинали много говорить, наверно от витамина D и других витаминов радости, и чаще выпивать на улицах, поскорее стремились освободиться от зимних одежд, несмотря на то, что весенний воздух и ветер холодили пуще зимнего, а солнышко еще едва пригревало, всех заполняло единое внутреннее ликование, даже смертельно больных и глубоко несчастных, катастрофически запутавшихся и заблудших  - им весна дарит возможность очнуться, пробудится, начать, так сказать, все заново, даже старики снова немного рождаются весной, «где моя голова?» - хочется скакать по лужам). Всегда наступает весна, доченька, и каждый, хотя бы немного, хотя бы самую малость, хотя бы на всего лишь миг становится счастлив, а мы, доченька, тогда были счастливы всегда, разве что не всегда это понимали.
    - А сейчас мамочка, ты счастлива?
    Я глажу ее чудную головку:
    - Уже поздно доченька, тебе давно пора спать.
      
    «И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо» Теодор Ретке.
    И ведь люди стареют по-разному – одни укореняются в жизни, другие искореняются из нее.

Post scriptum:
8-е февраля, 23:00: страдал, роптал, терзался вчера и сегодня от того что не писал, от того что не читал, от заевшей внутренней конфронтации. Полагал, что в субботу дописал таки рассказ, два дня не притрагиваясь к нему, понял, что все не годится. Воскресенье получилось наполовину напряжно-нелепым – пошел поддержать племянника на соревнование по брэйк-дансу. Пришел ко времени, однако начинать не спешили еще более часа, как мне вечером рассказала мать, так что через 10 минут я отчалил: теснота, мельтешня разминающихся детей,  этот напряжный зал без окон с накопившейся дурной энергетикой от сменяющихся по эпохам: кинотеатра, дискотеки, казино, детско-юношеский центра – все это еще на входе вызвало рвотный позыв, а племяннику вообще было пофиг на наше присутствие, так что я вполне полноправно свалил из этого улья. Потратил все деньги – половину хаотично нелепо, половину закономерно с удовольствием – обогатился «Охранной грамотой» Пастернака, зеленой ручкой и блокнотом, так как нужно было срочно записать интерпретированную гиперссылку к написанной в субботу части рассказа: «Система продавала нам даже сны» - так я увлекся в тот вечер, что из абзаца стал вырисовываться роман.
Джулия спрашивает каковы мои ассоциации со словом писатель? Уже давно Джулия, все возвышенные и богемные ассоциации миновали, осталось что-то вроде Гамсуновского «Голода», то есть паранойи героя (который я, кстати, не читал); смело могу заявить, что глядя на себя со стороны – это – я  - писатель; писатель Антон, писатель Маша, даже у Максим есть какой-никакой шанс.
Я в едва сдерживаемом гневе, который от сдержанности трансформируется в депрессию: от скотской жизни, отсутствия необходимого количества свободного времени, необходимого количества уединения, вообще возможности жить автономно, от фельетонного окружения; от невозможности читать в запой и хмельным слоняться по городу, чтобы вернувшись в какую-нибудь конуру, упасть без задних ног в густой омут хмельного сна, проспаться, встать обновленным, сесть за стол, обязательно напротив у самого окна и-и-и… бах – магниевая вспышка, «дамы и господа, леди и джентльмены, сеньоры и сеньориты, уважаемая публика, позвольте представить вам нового кудесника, разрушителя всех законов физики, жонглера пространствами, временами и измерениями, великолепного и незабываемого… и т. д. и т. п….» и писать, писать, писать час, два, сутки, неделю, месяц… слегка затечет спина, утомятся глаза (потереть их, поморгать, размять плечи, покрутить головой…), уверенно остановится, зная что – могу – продолжу после, выпить стакан вкуснейшей подкранной воды и выйти пройтись, с едва сдерживаемым ликованием, сдерживаемой улыбкой и все равно начать улыбаться во всю ширину рта, любить весь мир и не важно «что и где происходит у у у у у» - вот так: Писатель.
Полгода прошло с того дня как я написал «Чудный мир Марии» и месяц как набрал его. Кроме пропавшей предпоследней части, а теперь – последней (так как в соответствии с композицией первоначального замысла, после нее я собирался написать корректный эпилог, в котором бы упомянул собрата Марии по перу Париса, намеренно попридержав мысли Марии о нем до конца рассказа, поскольку еще не знал о нем всей правды и не правды) – так, я вижу, что даже самые мелкие писульки имеют свой fatum.  И так Мария укладывает дочку, тщетно пытаясь объяснить ей, что такое лошадки, которые во время ее молодости в преддверии ночи цокали под окном возвращаясь с работы, и после лирического экскурса в прошлое, в котором мы, post factum, всегда оказываемся счастливы, так вот дочка – милая златовласка, рождественский ангел, со звездочкой на волшебной палочке – Дженни «Американской красоты», невинным вопросом, возвращает нашу прекрасную героиню в далеко не прекрасную действительность будущего:
     - Мам, а когда папа вернется из командировки?
Мария тяжело вздыхает:
- Папа, доченька… - снова вздыхает, - вернется из «командировки», - подчеркивает это слово, - если будет себя хорошо вести, будем надеяться, через годик.
- А мы поедем на следующей неделе туда к нему на работу?
- По-е-едем, по-е-едем… - Мария кивает с особым прищуром.
- А мы испечем ему в это раз тортик?
Все так же кивает:
- Испечем, испечем…
- А какой тортик мы испечем ему в это раз?
- Какой тортик… а вот луковый тортик мы ему испечем в этот раз – сла-а-адкий луковый тортик.
- Мам, а что, разве луковые тортики сладкие?
- Сладкие, сладкие, еще какие сладкие – приговаривает она все с тем же недобрым прищуром.
- Тогда мы и себе испечем такой тортик, ладно?
- Нет, доченька, себе мы испечем нормальный тортик, потому что луковые тортики сладкие только для непутевых пап и непослушных мальчишек, а хорошим девочкам луковые тортики есть не к чему.
- А что мам, наш папа был непослушным мальчишкой?
- Был, доченька, был… А теперь давай закрывай глазки и засыпай, баю-бай, баю....