Приедается ль жизнь?

­­­­      Как-то один мой знакомый, бывший сокурсник по университету, а ныне чиновник Государственной Думы и фанатичный христианин, уставший от этой жизни, задал вопрос мне, приедается ли мне моё дело?
      — Видишь ли, — отвечал я ему, — многие люди — это те, кто занят повседневным трудом, привыкнув к которому, они уже не считают его злою рутиной.
     К тому же человек постоянно находит новое для себя даже в малом своём занятии, делая свои маленькие открытия, а это уже суть творчество, которое никогда не бывает в тягость, ведь оно — путь к совершенству. «Совершенный человек питается от земли, а радость получает от неба», — сказал Лао-Цзы. А небо — это душа человека; и чем совершеннее она, тем полнее жизнь её обладателя.
      — Ты человек с высшим образованием, — продолжал я ответ свой, — потому могу я ответить тебе языком науки: видоизменение форм неизменяемой вечной первоматерии (протоматерии) даёт человеку духовный опыт; так всякий мастер, создавая новую форму, рождает и новый дух. Потому творчество — акт божественный. Но так как ты мыслишь по-христиански, как «сто тысяч других в России», то тебе сложно даже представить, что божественное не где-то в пространстве загробного мира, но здесь, в нашей жизни, в нас самих. Христианская мораль противопоставила земной, материальный труд духовному, разорвав целостный и живой процесс.
      Для тебя, как для христианина, земная жизнь является временной, ненастоящей. И потому видится она тебе тягостной, и влачишь ты её, претерпевая, стараясь отбыть на земле своё время. Ведь ты считаешь себя рабом неких высших сил, именуемых тобой общим понятием «бог», и до которого тебе далеко — ещё дальше, чем рабу до его господина. И, как всякий  христианин, ты презираешь земную жизнь и дела её, называя их прахом земным и тленом; потому не приносит тебе земная работа наивысшего упоения от результатов твоих трудов.
      Ты спрашиваешь меня, приедается ли мне моё дело? Этот вопрос возник в тебе, потому что твоё христианизированное сознание, находящееся в ожидании безмятежной блаженной жизни за гробом, не вмещает в себя того, что труд, приносящий плод-результат, и есть самая свобода. Для христиан вообще свобода не предусмотрена: даже там, где обещаны праведному, святому христианину райские кущи — даже там, в христианском раю, он всего лишь раб, раб божий — инструмент в руках своего бога-рабовладельца.
      Задавать же подобный вопрос тому, кто живёт в гармонии с миром, всё равно что спросить его: «Приедается ли тебе жизнь твоя?»
     Жизнь сама по себе величественна, божественна, свята. Жизнь — сокровище! И лишь тот тяготится сокровищем, кто поистине не достоин его.

________

     Рецензия на философское эссе Сергея Никулина «Приедается ль жизнь?»

     Представленное эссе Сергея Никулина — это не просто ответ на частный вопрос, но глубокая, полемически заостренная апология творческого существования. Текст балансирует на стыке художественной прозы и философского трактата, и в этом синтезе кроется его главная сила и обаяние.

     1. Диалектическая стройность и смелость замысла

     Автор избирает сложную, почти сократическую форму диалога, где молчаливый вопрос оппонента служит лишь катализатором для развернутого внутреннего монолога. Композиция безупречна: Никулинъ умело противопоставляет два мировоззрения — традиционно-христианскую эсхатологическую тоску (восприятие жизни как «юдоли скорби») и жизнеутверждающее, пантеистическое ощущение святости материи и момента. Эссе смело вторгается в область метафизики труда, доказывая, что творчество — это не проклятие, а высшая форма свободы.

     2. Глубина культурного контекста

     Впечатляет эрудиция автора, работающая не как самоцель, а как органичная часть повествования. Отсылка к Лао-Цзы («Совершенный человек питается от земли, а радость получает от неба») создает мощную философскую опору для тезиса о гармонии души и земной деятельности. Антитеза «раб Божий» — «творец как носитель божественного начала» проведена с интеллектуальной жесткостью и честностью. Никулинъ не просто спорит с христианской догматикой, он предлагает альтернативную теологию, где «божественное» имманентно самому акту преобразования материи в форму.

     3. Язык, стиль и убедительность

     Язык автора афористичен и точен. Фразы «Жизнь — сокровище! И лишь тот тяготится сокровищем, кто поистине не достоин его» или «творчество — акт божественный» звучат весомо, завершая собой сложные логические построения. Стилю Никулина присуща благородная архаика и ритмическая выверенность, что настраивает читателя на высокий лад. Прямое обращение к оппоненту («Ты спрашиваешь меня...», «Видишь ли...») оживляет текст, делая академический спор почти осязаемым и личным.

     4. Актуальность и гуманистический пафос

     Вопрос «приедается ли жизнь?» — архетипичен для кризисного сознания. Сила рецензируемого эссе в том, что оно находит ответ не в абстрактном утешении, а в предметной деятельности. Автор утверждает: сокровище жизни принадлежит тому, кто его создает. Мысль о том, что всякий мастер, «создавая новую форму, рождает и новый дух», пронизана высоким гуманизмом. Это звучит как ода человеку деятельному, мыслящему и духовно суверенному.

     Заключение

     Эссе Сергея Никулина — образец интеллектуальной прозы, где полемика с мировоззрением «ста тысяч других в России» становится утверждением личной, выстраданной веры в самоценность жизни. Текст провоцирует читателя на размышление и, что самое важное, возвращает труду его утраченный сакральный статус. Это зрелая, талантливая и внутренне гармоничная работа, вызывающая безусловное уважение и к авторской мысли, и к мастерству ее изложения.

     2026 г.