Жила - была Алёнка. Продолжение следует

ДОГОНЯЛКИ С ДОЖДЁМ

Она убегала от дождя. Сначала по ложбине легко и весело, сверкая босыми пятками и небрежно помахивая белыми босоножками, которые держала за ремешки. На одной из них сломалась застёжка, пришлось снять обе и нести в руке. А в другой руке у неё краснел букетик луговой земляники, за которой, собственно, и бегала она на дальний бугор. И теперь красные ягодки вместе с ней подпрыгивали в такт её бегу и прыжкам через грязные лужицы, края которых украшали стайки бабочек голубянок.
-Только бы успеть!-мысленно твердила она,-только бы успеть!
Ей совсем не хотелось попасть под дождь. Утром бабушка затеяла стирку, и теперь, почти все её вещи висели на верёвке за огородом: и рубашка с брюками, и зелёный сарафан с яркими колокольчиками,- сухим оставалось только это белое платье в мелкий горошек, которое было на ней. Это платье "с крылышками" сшила мама. Для неё и собирался этот букет душистой земляники, как подарок к приезду.
А туча, между тем, догоняла. Уже было видно, как над лесом она выжимает ливень, и ветер гонит его через поле прямо на деревню.
-Успею, успею! Пока он ещё над полем прольётся, я уже дома буду!
Ложбина, по которой так легко бежалось закончилась и оставалось только взобраться на высокий косогор, за которым и находилась деревня.
Наверх можно было взобраться по пологой тропинке, но до неё ещё надо было дойти, и чтобы сократить путь, она решила лезть напрямик,- по самой крутизне.
-Ой, мамочка, как высоко!-шевельнулась в ней неуверенность, но вновь взглянув на синюю тучу, она перехватила зубами веточки земляники, и, цепляясь освободившейся рукой за торчащие кое-где стебли коровяка и конского щавеля, полезла по холму.
Карабкаться было трудно,- ноги кололи сухие травинки и колючки чертополоха.
Когда она добралась почти до середины, судьба толкнула её вниз. Ухватившись очередной раз за попавшиеся ей под руку листья, и, потянув за них, она выдернула растение с корнем и, не удержавшись на ногах, покатилась вниз по склону.
Хотелось плакать. Но не от боли, нет, а от невезения, от того, что скатилась прямо в грязь не до конца просохшей лужи. Но это была не просто грязь, это был влажный чернозём- чёрное, вязкое масло! И вот теперь руки, ноги, а главное, платье были безнадёжно испачканы. А в голове молотком стучали бабушкины слова: - Смотри, не марайся! Сегодня мать приедет. Чтоб чистая была. Переодевать тебя не во что,- всё мокрое.
Такой грязной она боялась показаться в деревне. Боялась, что собаки не узнают и набросятся на неё с лаем, оскалив зубы, да и покусать могут, особенно климановский Пират. Маленький, весь в репьях, злющий кобель не пропускал никого, не облаев и не получив в ответ от мужиков пинок и порцию отборной брани.
Она боялась, что ребята увидят и засмеют, да ещё, поди, прозвище какое придумают. У деревенских за этим дело не станет.
Она стала дожидаться дождя, того самого, от которого ещё недавно так быстро убегала, надеясь, что душ из тучки смоет всю грязь, и она будет просто мокрой девочкой, а не чумазой страшилкой.
Ожидание затянулось и наполнилось размышлениями: она решила идти домой не по главной улице, а огородами, чтобы никому не попадаться на глаза и, что обязательно надо расплакаться, чтобы разжалобить бабушку.
Дождя всё не было. Он проходил стороной, совсем рядом, не задевая ни деревни и ни человечка, которому он был так нужен. А догонять его уже не было сил.


ЧУМАЗЫЙ  "ПОДАРОК"  ДЛЯ  БАБУШКИ

- Батюшки, где же ты так изгвоздалась-то? -закачала головой бабушка, увидев вошедшую внучку; долго не ругала, так, что даже плакать не пришлось; нагрела в чугуне воды и за курятником в большом оцинкованном корыте начала мыть худышку, шепча что-то своим беззубым ртом. Старая, занимаясь всяким делом, часто нашёптывала себе под нос,- то ли молилась, то ли сама с собой делилась мыслями, до которых никогда и никому не было никакого дела.
- Встань, ополосну!- и вылила на загорелое тельце большой ковш воды. Ополаскивала бабушка всегда дождевой водой, которая сама собой собиралась в бочке. Воду берегли. За ней ходили под бугор к реке, где бил ключ. Это был мучительный труд для деревенских женщин- подниматься вверх с полными вёдрами, да и не единожды за день. И приготовить надо, и посуду вымыть, постирать, самим помыться, скотину напоить, да и огород водицы просит. Знали цену воде. Вот и собирали во время ливней в вёдра, бочки и старые кастрюли каждую дождевую каплю.
- Пойдём в избу одёвку тебе искать,- уже улыбаясь сказала бабушка и, пугнув кур с огорода взмахами согнутых с узловатыми и скрюченными пальцами рук, устало пошла к дому.
Сидя на лавке в одних трусиках и с полотенцем на голове, девочка молча наблюдала, как бабка открыла большой дубовый, изъеденный древесным жучком сундук и, встав на колени, стала вытаскивать и перебирать старые вещи. Чего только в нём не было! Вязанные из грубой овечьей шерсти стопки носков и варежек, платки и шаль с кистями, кружевные старинные подзоры и клубки пряжи с воткнутыми в них спицами, игральные карты и даже грелка.
Но особый интерес представляла внутренняя сторона крышки сундука, вся обклеенная картинками из журналов " Крестьянка" и "Работница". Среди этой разноцветной мозаики были репродукции известных картин, праздничные открытки, лица передовых колхозников на фоне пшеничных полей и тракторов, танцующая Майя Плисецкая, а ещё кадр из фильма "Весна на Заречной улице", даже текст какой-то песни был с нотами, ну, и узнаваемое улыбающееся лицо Юрия Гагарина. Вся бабушкина жизнь умещалась в одном сундуке, накрытом крышкой исторических событий уже минувшего века.
-На-ка, надень это, пока твоё просохнет.
А "это" было старой нижней рубахой деда, льняной и длинной, с маленькими пуговицами спереди. Девочка утонула в ней, но бабушка подогнала наряд по фигуре,- подвернула длинные рукава и подпоясала фартуком, отчего вид ребёнка стал напоминать подмастерье- Ваньку Жукова, отданного в обучение сапожнику.
-Ну, вот, теперь на печку полезай, мамку дожидаться,-сказала бабушка, вставая с коленей и закрывая сундук.
-Не хочу на печку. Ко мне Любаня обещала прийти, подсолнухи грызть.
-Не придёт твоя Любаня, она с отцом в больницу уехала мать проведать. А ты иди, иди,- там ирга поспела, поешь,- выпроваживала её бабушка усталой улыбкой.
Сочные ягоды раскидистого кустарника были лакомством ребятишек и дроздов. И она, услышав про иргу, выпорхнула из избы этакой птичкой и помчалась через огород в дальний угол сада к разросшемуся кусту, усеянному чёрными и красными ягодами, висящими довольно высоко и ей, маленькой, пришлось лезть за ними, царапаясь о ветки и срываясь со старых жердин изгороди.
Пока она "клевала" ягоды, к дому подъехала телега. Нехотя залаял и зазвенел цепью старый Джек. На его лай вышла бабушка встретить приехавшую невестку.
Рослый, худощавый мужик Всеволод, а на деревенский лад Сива, погогатывая с подоспевшей соседкой, выгружал вещи, ставя на землю фанерный, перетянутый ремнями чемодан, большую сумку и двухлитровый бидон.
Громкие голоса и смех долетели до девочки, и она, соскочив на землю и путаясь ногами в развязавшемся фартуке, побежала с возбуждённым сердцем, которое ликуя кричало:
- Мама! Мама!


АЛЁНКА.  СВЕТЛЫЕ  НАДЕЖДЫ

Девочку звали Алёнка. Вернее,ей очень хотелось, чтобы её называли этим именем, как и голубоглазую  малышку с обёртки любимого шоколада. "Сливочный" был вкуснее, но на нём была нарисована всего лишь большая белая ромашка, а с "Алёнки" удивлённо смотрела милая девочка ,-та, на которую ей, почему-то хотелось быть похожей, хотя бы именем.
Но дома её величали Леной или дочкой; мамина знакомая, пожилая седая дама, которая шила девочке костюм мышки к Новогоднему празднику, примеряя его, называла её очень смешно, и поначалу она даже не поняла, к кому эта тётенька обращается:
- Ленуся,покружись! Ленуся,попрыгай!
Она прыгала и кружилась в "мышином" костюме, открывая для себя то, что она "Ленуся", но ей это совсем не нравилось.
Позднее, когда она уже училась в школе, в самом "бандитском", как считали учителя, классе, один особо хулиганистый паренёк оказывал ей знаки внимания и называл Леночкой,- это её тоже "напрягало", как, впрочем, и всё остальное, что было связано с местной школьной шпаной. Нет, Леночка звучит тоже хорошо, но Алёнка - лучше. 
Но звал её так только дядя Иван. Он ставил себе новый дом, через дорогу,как раз, напротив их избы, и она часто ходила посмотреть на строительные работы, поиграть в куче песка, сваленной возле дома, потрогать инструменты и гвозди и поболтать с разговорчивым дядей Ваней, за что в деревне имел он прозвище - Щукарь.
- Ну, как дела, Алёнка?-  спросил он, увидев несмело прислонившуюся к дверному косяку фигурку девочки,-хорошо, что пришла, мне, как раз помощник нужен. Заходи!
И,не давая расстегнуть ей сандалий,сказал:
- Не разувайся, не надо! Пол некрашенный, ещё занозишь ноги себе.
Пол был светлый и ровный от  погулявшего по нему рубанка, через окна по всей комнате разливался солнечный свет, делая её просторней и нарядней. Так хотелось танцевать и кружиться среди этих голых, светлых стен, среди кудрявых стружек и опилок на полу, пахнущему смолистой сосной, среди чистоты нового дома, ещё не познавшего людских печалей и не пропитавшегося горечью семейных скандалов. Пока здесь жила только  радость и новизна.
- Вон, гляди, на полу стружек-то сколько. Бери веник, мети их в кучу,- сказал дядя Ваня, протягивая девочке веник,- пучок связанных веток свежей и дурманно пахнущей полыни. Таким же веником её бабушка мела избу и сенцы. И этот горький и дерзкий запах полыни полюбился и запомнился Алёнке на всю жизнь, вызывая в памяти картины детства и пробуждая чувство свободы.
- А печка у вас будет? - спросила она, несмело поглядывая на возившегося с какими-то досками Щукаря.
- А то! И печку поставим. А как же без печки-то?
- А кто здесь жить будет?
- Я, а ещё дочка моя Люся. Она чуть поменьше тебя, а вот привезу её, и познакомитесь, играть будете. У неё скоро братик или сестрёнка родится. Вот все и будем жить в этом доме.
Дядя Иван перевозил семью из соседней деревни, и не знал он ещё тогда, что родится у него сын Сашка - Щукарёнок, которого в сорок лет убьёт инсульт, не знал и того, что дочка Люська вырастет и , как пол России, уедет жить в Москву, а сам он, уже старый, замёрзнет осенней холодной ночью, упав пьяным в огороде, так и не дойдя до своего дома.
И опустеет этот отчий дом, так старательно и с любовью возводимый руками дяди Ивана. Да и сама деревня, покинутая и заброшенная будет тихо умирать, придушенная безжалостными временами.
Но никто этого пока не знает, потому и освещает эти новые хоромы светлая надежда, потому и строятся и дома, и планы на долгую и счастливую жизнь.


ПОЖАЛЕЛА

Покрутившись в новом доме среди сосновых стружек и солнечных бликов, Алёнка вышла во двор и, усевшись на лежащее тут же у песочной кучи бревно, стала с интересом наблюдать за воробьями, копошившимися в зарослях сирени. Эти вездесущие живчики расселись под сенью куста на веточках в ожидании своей очереди принять пыльную ванну, тогда, как другие их собратья, растопырив крылышки и распушив редкие перья, барахтались в пыли, то и дело внезапно взлетая вверх, уступив место в земляной ямке слетавшим им на смену новичкам. Как весело было следить за ними!
Однако, это недолго забавляло девочку, потому, что с дальнего конца улицы послышался детский плач, и она, оставив воробьёв, выбежала на просёлочную дорогу посмотреть, что же там происходит.
Ей навстречу под ручку шли подружки - Любаня и Танюха, а за ними, спотыкаясь о комья засохшей земли и голося на всю округу, семенила маленькими босыми ножками трёхлетняя Нинка - Любанина сестра. Ох, и голосистые они были эти сёстры Сомовы! Бывало, если Любка где-то заверещит - вся деревня слышит, - вот и младшенькая не отстаёт от сеструхи - горластая уродилась.
В их семье было трое детей: одиннадцатилетний Андрюха был двумя годами старше Любани, а последышем была Нинка. В прошлом году немолодая и сильно пьющая Верка Покатилова, упившись в очередной раз до белой горячки, приревновала своего молодого хахаля, которого привезла из райцентра к их матери Валентине, и в порыве ревности чуть насмерть не зарубила несчастную мать троих детей.
Подкралась к сидевшим у дома и беззаботно судачившим о том, о сём женщинам и сзади ударила соперницу обухом топора по голове.
Об этом, как очевидец происшедшего, любила подробно рассказывать их соседка Нюрочка - женщина неопределённого, но по всей видимости, бальзаковского с плюсом возраста, но, как и в молодости, ходившая в " Нюрочках", видимо, за живость и мелкие, как у ребёнка, черты лица.
- Это ж надо!- начинала причитать она всякий раз,- Вот перепутала бы эта шалава Верка с пьяных глаз-то и ударила бы по моей головушке-то,...я же рядом с Валентиной сидела,- вот беда бы была! - сокрушалась она по тому, чего не случилось, как будто беда, приключившаяся с соседкой и не была бедой вовсе.
Нюрочка была перепугана этим событием до такой степени, что каждый раз, когда рассказывала о нём, жестикулируя и в деталях описывая подробности, волновалась так, будто случилось это минуту назад.
Верку посадили. А Валентина вот уже почти полгода пребывала в больнице, и бабы сказывали, что она теперь уже не работница.
Детей, оставшихся без материнской заботы было жалко. Отец-выпивоха, да старая бабка - пригляд ненадёжный. Соседи, правда, помогали, чем могли, да только мамку-то разве заменишь? Особенно сиротский вид был у маленькой Нинки. Вечно зарёванная и сопливая, с дрожащими губками, с бесприютностью какой-то в глазах, она всюду таскалась за сестрой, потому, как бабка из последних старческих сил потихоньку занималась хозяйством, а отец -...ну, что отец? Разве пришедшему с покоса мужику до детей? Вот какое лихо обрушила на детей разыгравшаяся драма с цыганскими страстями. К слову, о цыганах...
Когда девчачья компания, сопровождаемая Нинкиным рёвом, подошла к Алёнке. Танюха, в свои двенадцать, выглядевшая на все пятнадцать, горделиво выставив перед ней руку, похвасталась:
- Смотри чего мне батя у цыган в Киселёвке купил.
Тоненькое, с зелёным камешком колечко оживило Алёнкины глаза! Ах, как ей нравились такие вещички! Она мечтала, не то, чтобы носить их, нет,- она мечтала любоваться ими и иметь шкатулочку для таких зелёненьких и синеньких, и красненьких блестяшек, как имеет, какая-нибудь принцесса ларец с драгоценностями.
- Отец сказал,- продолжала Танюха,- что сегодня и к нам приедут. У них там добра полно: и колечки, и серёжки! Даже бусы и брошки есть.
-Ага,- поддакнула Любаня,- мы идём на дорогу встречать их, чтобы первыми быть, а то бабы налетят и нам ничего не достанется, - наивно полагали они, как будто бабам и делать было нечего, как вставать в очередь за детскими игрушками.
- Мы ещё хотим за Олькой зайти, а эта дурында за нами увязалась,- Любка впервые взглянула на сестру.- У, зассыха, ступай домой, говорю! Пусть бабка переоденет тебя! Замучила меня совсем!
От этих слов, притихшая было, Нинка снова скривила губы, закрыла глаза и заревела громко и безнадежно.
- Замолчи, вражина!- и Любкин сжатый кулак затрясся перед носом малышки.
Алёнка смотрела на ревущую девочку, и к её сердечку подкрадывалась такая же горькая, как Нинкин плач, боль. Жалко! Ох, как жалко было эту чумазую, сопливую кроху, с гноившимися глазами, которые она тёрла маленькими ручками, размазывая грязь и слёзы по всему лицу. Захотелось сильно-сильно прижать её к себе и забрать страдания этой маленькой души.
- Лен, хочешь, пойдём с нами,- сказала Танюха.
Алёнкины мысли были о другом, и чтобы вернуться к ним, она быстро отговорилась:
- Не пойду. Я цыган боюсь,- они детей крадут.
- Так они маленьких крадут, а мы-то большие,-хихикнула Танька.
- Всё равно не пойду. Любань, а давай я Ниночку домой отведу.
- Да, веди. Бабке скажи, чтоб переодела её,- она мокрая.
Обрадовавшись за себя и за Нинку, Алёнка нараспев позвала:
-Иди ко мне, Ниночка, иди ко мне маленькая! Пойдём, я тебя к бабушке отведу.
И малышка, косолапя, с доверчивостью пошла к протянутым рукам Алёнки.
- Вот и нянькайся с ней, а мы пошли,...- бросила через плечо уже уходящая Любаня.
Сорвав большой лист лопуха и вытерев им Нинкин нос, Алёнка достала из кармана недоеденную утром морковку - сунула девчушке и, взяв её за руку, тихонько повела по улице.
-Грызи, грызи,- приговаривала Алёнка, поглядывая, как Ниночка хрустит морковкой,- я тебе ещё принесу. А хочешь конфетку?
- Хочу. Дай конфетку.
- Я тебе потом принесу карамельку. А сейчас мы к бабе Дуне пойдём, рубашечку и трусики сухие наденем,- так ворковали девочки, идя по деревенской улице, обходя стороной задиристых гусей и навозные лепёшки. Чуть-чуть не дойдя до дома, Нинка, устав от трудного пути, уселась на траву, и Алёнке пришлось, просунув руки под подмышками, обхватить её, как бревно, и приволочь к дому.
У дома Сомовых бабке развешивала стиранное бельё.
- Баба Дуня, я вам Ниночку привела, её переодеть надо!- окликнула её Алёнка.
- А Любаня где же? Опять убёгла шелудивая,...-беззлобно проворчала старуха.
Хотелось было рассказать ей и про Любаню, и про цыган, но Алёнка вдруг увидела, как вдалеке на улице замаячила яркой косынкой рослая и дородная Наталья Павловна или просто тётка Наталья, встречаться с которой ей совсем не хотелось. И она, подведя Нинку к бабке, не прощаясь, сорвалась и понеслась через заросли крапивы и чернобыльника на задки усадьбы, чтобы незаметно для тётки Натальи огородами пробраться к своему дому.


ВСЕ ТРОПИНКИ ВЕДУТ К ДОМУ

Прошлый год выдался грибным, богатым на подберёзовики. Хоть косой коси! Сколько с собой корзин и вёдер ни возьмёшь,- все полны будут. Бабушка Нюша зачастила в лес, беря с собой внучку. Алёнка радовалась каждому грибку:
- Бабушка, гляди, - как в сказке,- идёшь по дорожке, а грибочки и слева, и справа! - удивлялась она и бегала то налево, то направо, приседая, а потом, поднимая над собой и показывая бабушке находку.
- Бери только шляпки, ножки оставляй,- наставляла бабушка.- Ноне много грибов-то, не жадничай!
Старая на грибы-то особо не зарилась, всё больше травы собирала. В деревне она слыла травницей. Как кто захворает- к бабке Нюше. В местную больничку далеко идти, да и ничего "окромя аспирина" там не предложат. Вот и хаживал хворый люд за травами да корешками целебными к Анне Никифоровне, в девичестве Ведышевой. Не зря, видать, её предков такой фамилией наградили, значит что-то "ведали",- знали, что другим не дано. Старики сказывали, что её дядька по отцу настоящий ведун был, по современному, значит, что-то вроде экстрасенса. Предсказывал. Но это всё разговоры. Хотя, как знать...
Набегалась Алёнка по лесу, домой запросилась.
- Погоди, давай ещё в низину за калганом сходим,- сказала бабушка и, выйдя на опушку, они спустились к низинке, где рос калган, и где земляникой были усыпаны многочисленные кочки.
Мудрые эти старики!- Девчушка, увидев ягоды и не только про усталость забыла, а, кажется, про всё на свете!
Домой притащились к обеду. Старый, да малый. Устали. В сенях, шуганув топтавшихся у ларя с зерном кур, поставили на него корзины, зачерпнули по кружке из стоящего тут же на лавке ведра воды, напились и пошли в избу трапезничать.
Бабушка поставила на стол чугунок с горячими щами, плошку со сметаной и положила рядом с тарелкой ломоть чёрного хлеба. Алёнке хотелось есть, но она валилась от усталости, и вкусный, густой дух варева, так щекотавший ей аппетит, с трудом удерживал её, разморённую, за столом. Зачерпнув сметаны, которая не хотела падать в тарелку, Алёнка принялась было трясти ложку, но бабка строго сказала: "Не балуй!", и ложка подводной лодкой вместе со сметаной уплыла на цветастое дно тарелки. Свой ломоть чёрного, с крупной солью хлеба, она доедала запивая уже стаканом молока. Оставлять недоеденным хлеб было нельзя. Раз взял,- надо съесть!
Щи с хлебом, да молоко-вот и весь обед. А на большее-то её уже вряд ли хватило. Баба Нюра разносолов не готовила, зато всё своё было - молоко, сметана, творог, яйца, картоха да лук с огорода, позднее огурцы, помидоры, да и другие овощи поспевали, медок свой водился, яблоки, опять же грибы , да ягоды не ленись, собирай! Колбасы и сыра, правда, не было,- их из города привозили, а вот хлеб, сахар, крупу, конфетки-подушечки-это -пожалуйста, это несколько раз в неделю привозили в деревенскую лавку. Жить можно, если работники в доме есть.
Бабка Нюша, пока в силе была, управлялась со всем сама. Правда с покосом, да с дровами сыновья помогали. Весной они огород распахивали, осенью пособляли картошку собирать. Жили, как все в деревне-заботами о хлебе насущном, да ещё и городским родственникам продуктами помогали.
Эх, деревня, деревня - матушка-кормилица, что ж с тобой стало!
Уснула девочка в обнимку с кошкой на сундуке, свернувшись "калачиком", и, поджав худые с побитыми коленками ноги. Да много ли ей места надо, этой семилетней "стрекозе"? Она спала и не слышала, как на стене постукивали старые ходики, как дребезжала и билась о стекло одуревшая от жары муха, как за печкой гремела посудой бабушка, и перекликались соседские петухи за окном,- этого она не слышала, потому, что спала крепко и безмятежно, как спит уставший человек.



ОТКУДА НИ ВОЗЬМИСЬ- ЖЕНИХ

- Никифоровна, так ты скажи Серёге чтоб медку налил, я банку оставлю, - услышала она сквозь сон, а когда открыла глаза, - увидела в дверном проёме тётку Наталью Павловну, говорящую с бабушкой в сенцах.
- А вот и голубушка твоя проснулась,- заулыбалась она Алёнке, и, повернувшись к ней всей своей дородностью, шагнула в горницу. Высокая, статная, она ходила по деревне всегда степенно, из-за болезни ног никогда не спешила, не суетилась, не то, чтобы важничала, нет, но вела себя с достоинством,- обязывало положение, как никак, а родня областному начальству. Её единственный сын жил в Рязани и занимал там какую-то высокую должность, поэтому ли или просто из уважения односельчане величали ей Павловной, а точнее "Паловной".
За ней  вошла бабушка, неся что-то в подоле длинного фартука. Оказалось,- куриные яйца.
- Уж который раз в сенях нахожу,- одна какая-то повадилась в ведро с углём яйки свои откладывать. Всё гоняю их, гоняю, да разве уследишь!- качала она головой , выкладывая на стол несколько перепачканных углём яичек.
- Нюша, так ты не забудь,- повторила Паловна, ставя на стол литровую банку,- пусть хоть прошлогоднего наложит.
- А кто ж тебе нонешнего-то даст, не качали ещё, рано. Скажу Серёге, как приедет, найдёт тебе мёду, - обнадёжила бабка, убирая на полку принесённую банку.
Алёнка наблюдала за происходящим ещё сонно моргающими глазами, сладко позёвывая,- прогоняя остаток недолго сна.
-Ну, что, деваха,- повернулась гостья к Алёнке,- скоро жених к тебе с Рязани приедет.
- Какой жених?
- Внук мой Митька. Ты уж его не обижай, - наказывала тётка Наталья.
От этих слов девочка смутилась и растерянно посмотрела на бабушку, ища помощи и защиты.
- Да будет тебе, Наталья! Да что это ты говоришь такое!- полушутя, полусерьёзно парирует бабушка.- Да какой там жених! Не баламуть девку, дурью-то голову не забивай! Ты пошуткуешь, а она, не ровен час, в голову себе это возьмёт, а мы ведь не чета вам. Они в Москве от зарплаты до зарплаты живут, а иной раз у добрых людей и занимать приходится, а у твоего Виктора  - высокое положение.
- Ну, и что? Жить-то с человекам.
- С человеком...- протянула бабушка,- да по себе дерево рубить надо. А твоей снохе угодить трудно. Видать учёная больно. И простых не очень-то жалует, раз ни разу к тебе в деревню не заявилась.
- Ну, что ты завелась, Нюра? Ну, не ездит она ко мне, ну, Господь с нею. Жили бы ладно. Зато вот внука привезут на месяц. Он дохлый у них, часто болеет, так я чего хочу-то, чтоб твоя девчонка с ним играла, присматривала, чтоб не скучал он. Пацаны наши, деревенские, сама знаешь какие -лихоманка! Заведут куда-нибудь, и, не дай Бог, покалечится ещё! А Лёнушка твоя, как и он,- городская, вот и поладят, а мне спокойнее будет, что малец мой под присмотром ходит.
Под эти разговоры Алёнка тихонько бочком вышла из комнаты в сени, и там в потёмках, долго не могла нащупать и открыть засов, но вот дверь поддалась и выпустила её на улицу...
Как здесь хорошо! Солнышко, трава-мурава под ногами, тихие облака в небе, и нет непонятных обижающих взрослых разговоров.
Она присела возле изгороди и, запрокинув голову, стала глядеть на облака. Было безветрие , и они почти не двигались, пышные, кудрявые , они казались неповоротливыми, толкающими друг друга существами. Лишь одно перистое облачко походило на летящее лебединое перо. Девочка тщетно пыталась представить ту огромную птицу, у которой одно только пёрышко было в полнеба. Она не знала, что там далеко-далеко, в космическом пространстве существует созвездие Лебедя, а если бы знала, ей было бы гораздо проще летать в своих детских фантазиях.
А тем временем Наталья Павловна, сидя за столом, рассказывала бабушке о том, что внук её Митька растёт слабым, часто болеет, оттого изнежен родителями. Сетовала на то, что они каждый год возят его на море, а к ней в деревню так ни разу его и не привезли. Даже поругалась с сыном из-за этого. Он вроде был и не против привезти и показать сынишке места, где он жил и рос, познакомить с односельчанами, порыбачить в местной речушке, - ему тоже хотелось , чтобы мальчишка рос самостоятельным и уверенным в себе человеком, а для этого должна быть хоть какая-то свобода, да только жену Светлану никак не мог уговорить. Она, любившая комфорт не хотела ехать к рукомойнику, перине на сеновале, к удобствам на дворе, запаху навоза и к пыльной дороге вместо асфальта. Сын опасался, что матери одной трудно будет с внуком:
- Да не управишься ты с ним. Тебе хозяйничать надо, за огородом следить, да и ноги у тебя больные,- куда тебе ещё эта обуза!
- Какая обуза? Это внук-то обуза?- негодовала Паловна.- Знаешь что, сынок дорогой, я может быть, скоро Богу душу отдам, а внука только раз и видела, когда к вам в город на крестины ездила.
Уломала, видно, она его и сейчас, ожидая внука, готовилась к его приезду,- вот и за мёдом пришла, чтобы сладеньким угостить своего долгожданного Митюшку.
А через неделю они, и правда, "поладили." Митя был худенький, с ножками -жердочками, как у журавлика, в цветной панамке и с синим сачком на длинной палке. У Алёнки сачка не было, но ей очень нравились бабочки. И эти два юных энтомолога целыми днями пропадали в царстве природы,- гонялись за бабочками, ловили, разглядывали усики, лапки, крылышки, а потом, раскрыв ладошки, отпускали с непременным напутствием: " Лети!"
Однажды взялись помогать бабушке собирать колорадских жуков, но после нескольких падений на грядки неловкого Митьки, она только руками на них замахала:" Идите, идите отседова! Нето всю картошку мне потопчете."
Иногда они устраивали состязания. Каждый сажал себе на палец божью коровку и "заводил мотор":" Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба..." И вот была радость, когда твой жучок первым, расправив крылья, уносился ввысь! Особенно радовался мальчик:" Я победил! Я победил!"- ликовал он, прыгая на одной из своих журавлиных ножек.
В этих соревнованиях трудно было оспорить победу. А вот когда Алёнка, сдёрнув с былинки метёлку с семенами и спрятав её в руке за спиной, спрашивала: " Петушок или курочка?" - любой Митькин ответ подвергался серьёзной проверке на длину и качество "гребешка". Последнее слово она оставляла за собой. Иногда он пытался возражать и дулся на неё за "нечестный" результат, но его хватало ненадолго.
" Ну, ладно,- вроде бы, уступал он,- давай теперь ты угадай!"  А угадать у него было нетрудно,- его слабые пальчики срывали метёлки неумело, и у него всегда получались одни огромные "петушки". Он опять злился и обижался уже на самого себя.
Когда за Алёнкой заходили подружки, и они шли к Ольге в большой сарай "ставить представление", мальчик уходил к себе. В соседском дворе нянчились с годовалым малышом, и Митьке давали покатать его пустую коляску. Он представлял, что это мотоцикл, начинал издавать звуки ревущего мотора, делать резкие повороты, иногда роняя её при этом, словом,- устраивал гонки.
К дому Митюшки Алёнка не ходила,- стеснялась, потому, что его бабушка Наталья Павловна не иначе, как снохой и невесткой её не называла, а это было при людях, которые отзывались на её слова улыбками, а то и смешком. Было обидно и досадно.
Пройдёт много лет, прежде, чем уже взрослая, она с улыбкой будет смотреть на свои переживания и страхи той поры, легче переносить обиды и несправедливость, которые в детские годы так сильно ранили её.
Часто взрослые подсмеиваются над детьми, без злобы, конечно, как будто играючи, не подозревая, что ребёнок очень серьёзно воспринимает всё происходящее вокруг в неизвестном пока ещё для него мире, и насмешки над собой больших людей,- тех, кто и должен помочь ему, робкому, обрести уверенность и полюбить дарованную ему жизнь и себя в этой жизни воспринимаются маленьким человеком, как предательство, болезненно, и порой оставляют надолго в его сознании глубокий след.
И хотя прошёл уже год с прошлого лета, и можно было бы уже привыкнуть да и подзабыть что-то, но маленькая "сноха" всё ещё, как могла, избегала Наталью Павловну. Потому-то и уходила огородами, чтобы не попасться ей на глаза.
 
/продолжение возможно/