Агнесса

— Экая невидаль! Птица ведь, птица, а глазенки-то умные, вон, видно даже! Глазки-бусинки, а осмысленней, чем у людей! Вот ж причуда, ой да причуда!
Старуха сидела на лавке и улыбалась своим беззубым ртом. Взгляд её был обращен вверх, на голые ветки дерева, стоявшего у подъезда. Ворона на ветвях тоже не сводила глаз со Старухи. Она внимательно смотрела на неё, казалось, что даже слушала.
Луи стоял на тротуаре и зачарованно наблюдал за птицей.  Старуха рассмеялась своим скрипучим смехом, закрыв глаза.
— Экая причуда! — повторила она вновь. Старухе ворона нравилась. Иссиня-черная, с крупным клювом и глазами-бусинками.
Луи ворона тоже понравилась. Он не различал голубей и воробьев. Дворовые собаки у него все были похожи одна на другую, а различие он видел лишь в их размерах. Кошки и подавно были одинаковыми. Но эта ворона, она другая. Он точно знал, что она – это та самая ворона, которую он видит с той весны.
Весна – промозглая, выцветшая, абсолютно испоганенная погодой. А после – бесконечное лето, наполненное звенящей тишиной в квартире. Теперь там была лишняя комната, всего один ребенок и огромная черная дыра, высасывающая абсолютно все цвета и звуки. Теперь дома были лишь скрипы, шелест и тихое звяканье посуды. Иногда, бывало, разразиться в тишине телефон, а реже – дверной звонок.
А после весны пришла долгожданная осень. Тишина осела крупным слоем, квартира с одной пустой комнатой была немного обжита. Появился треск, появились шепотки, а иногда мать чуть слышно смеялась. Она смех проглатывала, но улыбка с легким смешком всё же иногда разряжали тишину.
Луи смеяться ещё не научился. Только немного улыбаться. И то потом скулы болели. Ему разонравилось улыбаться с той весны.
Когда появилась ворона.
Она появилась и важно, словно по-хозяйски, ходила по веткам деревьев, важно смотрела на редких прохожих и пронзительно каркала. Луи удивился этому. А потом встретился с этой вороной взглядом. Черные глаза-бусинки внимательно смотрели на мальчика. Он чувствовал во взгляде какую-то мысль. Ворона лишь пронзительно каркнула. Оно и ясно. Птицы-то говорить не умеют.
Ворона обустроился в этом дворе и будто следила за Луи. И он следил за ней. Не подкармливал, потому что боялся.  Вспоминал ту историю Несс, где она рассказывала про мальчика, которому выклевали глаза. Луи не хотел ослепнуть.
Всё лето она то и дело заявлялась во двор, на свое привычное место. Никто её не замечал, никто не интересовался. Да и кому какое дело до вороны. Она же наверху, а туда мало кто смотрит. А Луи её замечал. Голова у него то на грудь падала и он взглядом буравил лужи и асфальт, то запрокидывалась назад и он изучал переплетение веток. Несс его ругала за это.
— Вороны — всегда к несчастью, — прищурилась Старуха, а после усмехнулась. — Но ведь нам не грозит, да, малютка Луи? Все несчастья нас уже настигли. Я вот старая, почти слепая и беззубая. А внуки мои многочисленные забыли про меня. Дети сами стары и немощны. Даже имени моего никто не помнит. Верно, малютка Луи?
Луи не нравилось, когда его так называли. Он был среднего роста. Выше многих в своем классе. Но выходя за пределы кабинета он чувствовал себя маленьким и беззащитным. Абсолютно беспомощным и неважным. С той весны он почувствовал себя абсолютно пустым. Всё ждал, когда ветер его сдует.
— А ты, малютка Луи, испил горького несчастья весной. Не изопьёшь ещё, хватит с тебя. Стал совсем молчаливым. Неужели и голос в могилу чертовка забрала?
Несс не нравилась Старухе. Старуха не нравилась Несс. Девочка называла её Старой Ведьмой, потому что, как она говорила, в молодости эта бабка вся в рыжине была, а сейчас всё выцвело, но ведьмой она быть не перестала. Старуха же про себя называла Несс чертовкой и бестией. Несс не рыжая, у Несс – черные волосы, она в отца. И нос у неё острый в отца. Это Луи унаследовал мягкость черт лица от матери и её каштановые волосы. Глаза только взяли себе на пару – серые.
— Забрала-таки? — хитро прищурилась Старуха, а с губ вновь сорвался противный смешок.
Старая Ведьма.
Ворона улетела, пронзительно каркнув, словно обидевшись или разозлившись, а Луи побрел домой.
В доме опять тишина, потому что дома-то никого нет. Луи неряшливо бросил портфель у двери в свою комнату. Там лежит булочка, которую он оставил. Ему опять не хватило храбрости покормить ту ворону.
Несс одно время хотела попугая. Через неделю уже хотела собаку. Потом – черепашку. А через месяц – хорька. Она хотела всего и сразу, выплескивала желания целой горой, но исполнялись те крохотные единицы, которые реально можно было купить. Проблема в том, что Несс редко хотела то, что можно было купить в магазинах. На Новый Год и день её рождения семья никогда не знала, что дарить ей.
А Луи знал. Он дарил её на день рождения венки из полевых цветов, а на Новый Год – пещеру из снега. Иногда дарил пойманную бабочку, а под Новый Год – красивую шишку. Все подарки Несс принимала с невероятной радостью. Она не обманывала, Луи знал.  Её день рождения был в начале лета, прямо в самом-самом. Не по календарю, по погоде. Ко дню рождению Несс всегда наступало лето. Это служило лучшим ориентиром.
В ответ Несс дарила Луи теплый шарф в промозглый ноябрь. Вязала она не ахти, шарф выходил смешным и несуразным, но Луи было плевать. Он кутался в этот короткий и маленький шарфик, чувствуя тепло, которое от него шло. Это было тепло Несс.
Потому что Несс теплая.
Луи это запомнил со времен, когда залезал к ней в постель. Ему снились кошмары. Несс умела прогонять кошмары. Она говорила с ними, и они послушно уходили, давая Луи спокойно уснуть. Монстры в его комнате слушались Несс. Чудовища под кроватью боязливо отступали, когда она заходила к нему. Непонятные тени растворялись, когда Несс бросала в их сторону подозрительный взгляд.
Луи любил Несс той любовью, которой люди фанатично любят своего бога. Пропитанный насквозь её сказками, тихими напевами и смехом, он любил её до кончиков пальцев. Потому что Несс с ним была всегда, она его утешала и убаюкивала, нашептывала лечебные заговоры, целовал в лоб, рассказывала сказки и посвящала в различные тайны.
Но потом наступила весна.
Несс сказала, что уйдет из дома. Прямо и заявила родителям, что уйдет. Совсем скоро. Те лишь пожали плечами. Они не были против. Время пришло, школу она закончила, а значит, что может уезжать из этого дома, покидать этот спящий город или хотя бы район. Они не особо интересовались тем, куда пойдет Несс.
Этим интересовался Луи. Он, тихий и спокойный по природе, обычно молчаливый, вдруг разразился громким криком, буквально захлестывающей истерикой, потому что ему не хотелось, чтобы из его маленького мира исчезала Несс. Всем его миром была Несс, а она хочет уйти куда-то, уехать на старом автобусе по пыльным дорогам, чтобы Луи остался совсем один, наедине со своими монстрами и чудовищами, вспоминая все сплетающиеся заговоры, чтобы спастись.
И выбежал стремглав, оживив топотом своих ног подъезд, а после и затихшую под вечер улочку. Несс, конечно же, побежала следом. Она знала, куда он пойдет, потому что сама показала то укромное местечко. Когда Луи увидел, что сестра догоняет, то быстрее перебежал дорогу,  путаясь в собственных ногах. Он чуть не упал, а после опасливо обернулся.
Несс не успела перебежать дорогу.
Её сбила несущаяся из-за угла машина.
Несс действительно ушла.
А Луи замолчал на добрый месяц, отказываясь говорить с кем-либо. Ему казалось, что он выкричал в тот вечер всё, подарил всё затихшей улочке, а все эмоции, в основном отрицательные, вылил потоком на сестру. Теперь его сестра была в могиле, а заговоры забыты. Луи не хотелось говорить. Ему казалось, что если он проронит хоть звук, то обязательно услышит вновь визг тормозов и увидит упавшее навзничь тело.
А потом он увидел ворону.
— Птицы, — хмыкнула Старуха, — это души умерших, малютка Луи.
В черных глазах-бусинках было что-то до боли знакомое. И Луи лишь прошептал:
— Привет.
А голос его надломленный с радостью вырвался из плотно закрытого рта. Он ждал свободы. И Луи заговорил.
Ему хотелось поговорить с Несс.
Луи достал из портфеля остатки булочки. Он лишь надкусил её, а после оставил. Есть ему не хотелось.
Мальчик спустился во двор. Ворона вернулась, а Старуха так и не сдвинулась с места. Она здесь теперь пустила корни и стала неотъемлемой частью двора. Ей больше сотни лет, Луи это знал. Она действительно очень старая.
Луи хотелось поговорит с Несс, потому что от невысказанных слов была изжога. Они трепыхались внутри, обжигали, кололись, царапали горло. Он чувствовал, как в животе что-то ноет и скулит. От невысказанных слов внутри образуются страшные болезни, Луи это знал.
Он болен с весны.
Старуха и ворона внимательно наблюдали за Луи. Птица опасливо поглядывала на крошки, а Старуха с интересом выглядывала из-за плеча мальчика. И пару минут царила тишина.
— Это ты чего удумал, подкармливать злодейку? — спросила Старуха. — Для чего ж, дурья ты головушка?
— Я хочу забрать её домой, — только и сказал Луи.
— Домой? — Старуха широко раскрыла глаза. — А родители разрешат, малютка Луи?
Луи пожал плечами.
— Скоро мой день рождения, — сказал он.
— И они вдруг захотят да подарят тебе уличную ворону-чертовку? — засмеялась Старуха. — Какой ты глупый и наивный, малютка Луи. Тебе ещё предстоит узнать о мире много всего страшного. Эк ты чудак!
Несс просила на свои дни рождения невиданные чудеса, причудливых зверей и неисполнимые желания. Луи ничего не просил. Никогда. Так и завелось, что в  его день рождения подарки ему дарит лишь Несс, а родители просто пекут пирог. Ему никогда ничего не нужно было.
А теперь загорелось желание.
Булочка кончилась. Ворона ходила туда-сюда и поднимала взгляд на Луи, будто ожидая чего-то. Тот с последними крошками в руках сел на корточки и протянул руку. Во взгляде птицы промелькнуло секундное недоверие, а после она смело подошла к Луи, выклевав последние крошки прямо с руки.
— Если мать увидит, то несдобровать тебе, — сказал спокойный голос.
Отец стоял с портфелем в руках и смотрел на сына и ворону. Он выглядел усталым и измотанным, под глазами были темные круги. Он много работал и мало спал с той весны.
С той весны в их семье что-то сломалось, будто самую главную и важную деталь убрали из механизма их семейного счастья, а сейчас осталось лишь молчание, которое давило на плечи во время ужина. Отец вечно уставший, похудевшая мать  и замолкший Луи. Несс действительно ушла.
Отец внимательно смотрел на птицу, глаза-бусинки зачаровывали его. И Луи это видел. Он чувствовал.
— Я могу её приручить, — сказал он.
— Она не станет ручной, — возразил отец. — Это невозможно. Она однажды улетит.
Луи почувствовал горечь.
— На этот раз не улетит.
С той весны они все болели невысказанными словами. Луи свои пытался вымолчать. Отец не спал от слов, что так и не стали живыми. Мать была наполнена словами, поэтому пропускала обеды и ужины.
Им мешали слова, но они их не  говорили. Потому что было просто некому.
Отец сел на корточки рядом с Луи, а ворона пронзительно каркнула.
— Экая невидаль, - повторила Старуха, усмехнувшись. — Птица невиданная какая, совсем сумасшедшая, вот чертовка. Заразит вас да подохнете все!
Ворона каркнула в сторону Старухи, а после посмотрела на Луи.
— На этот раз, — повторил Луи. — Не улетит.
Отец встал, подняв взгляд к пятому этажу, на котором они жили, словно пытаясь посоветоваться с закрытым окном.
— А как мы её назовем?
— Агнесса, — сказал Луи. — А сокращенно – Несс.