19 - 29

Разочарование. Это слово знакомо, как немногим «избранным». Друг разочарования – отчаяние. Друг отчаяния – безумие. Вот такая замечательная дружба. Но каждый из тройки приходит постепенно, с годами и редко они собираются в одночасье, хотя и такое бывает. Каждый из друзей укрепляет и поддерживает другого, дает ему прочную почву и основание. Но пока что я знаком только с разочарованием.
  Мне 19 и я впервые влюблен. Не буду рассказывать о своих переживаниях, они и так знакомы каждому из вас. Как и каждый из тех, кто доберется до этой записи, я грезил о великой бесконечной любви. Верил, что это та самая, единственная и неповторимая, что другой такой я не найду и не буду даже искать. Был настолько в этом уверен, что даже пошел на решительный шаг. Купил в ломбарде старенькое, но приличное серебряное колечко с искусственным камнем и сделал все в лучших романтических традициях. Я получил отказ. Без объяснения причины. Просто отказ. И, хотя она не смеялась, я видел блеск в глазах моей избранницы. Наверняка, когда я покинул кафе, она разразилась неудержимым, диким смехом. Смехом обманщицы, коварной бестии, ведьмы. Заходя за угол, мне показалось, что я слышал его. Однако обманщица, бестия и ведьма не знала, как много она значила для меня. Потеряв ее, я потерял кусочек себя.
  Я подумал, что больше никогда не захочу иметь отношений, что разбитое сердце не способно пережить это вновь, но я оказался неправ. Хотя на это ушло довольно много времени ( позиции молодого человека 3 года – довольно долгий срок). И снова меня занесло в этот водоворот. Прежняя рана уже зажила и я, кажется, был готов попробовать снова. В этот раз я не был столь стремителен, и все сложилось просто чудесно. Настолько чудесно, что у меня не осталось никаких сомнений на ее счет. Время настало. Тогда я уже был начинающим корреспондентом в мелкой газетенке, но долго засиживаться на таком месте я не собирался. Моя будущая жена должна была стать стимулом моего дальнейшего карьерного и творческого роста. Я же хотел стать для нее опорой и познать, наконец, все радости семейной жизни. Но не сложилось, хотя она и дала согласие. Через два дня после этого, когда я, вне себя от счастья обзванивал свадебные агенства, она набрала мой номер и выразила свое сожаление, потому что отказывается от принятого ею на днях предложения. Я пытался выяснить, в чем причина, но в ответ услышал лишь невнятные оправдания, а потом она разрыдалась и бросила трубку. Вот так. По телефону. Хотя я понимал, что ей тоже тяжело, но мне точно было гораздо тяжелее. Не имея привычки плакать, я ощутил влагу на горячих щеках, а кровь в висках пульсировала со слышимым стуком. Трубка выпала из моей вспотевшей руки и еле заметно треснула, стукнувшись об пол. Чего не скажешь обо мне. Я треснул заметнее. Очередной раз промахнулся, но теперь зацепило сильнее.
  Вот. У меня появился новый друг. Он пришел следом за разочарованием, но мы подружились, хотя я, если честно, надеялся избавиться от старого приятеля. Да, да, это отчаяние. Оно постучалось в мою голову вместе с диким потоком прихлынувшей крови, вместе со стуком телефонной трубки, приземлившейся на паркетном полу. В этот момент я даже ненадолго отключился, чего прежде со мной не бывало. Как я уже говорил, в этот раз все было намного серьезнее. Даже пришлось уйти с работы, они сказали, что я не смогу писать в таком состоянии. Я был против, говорил, что в хорошей форме, но меня все равно выперли. А форма у меня и правда была не из лучших. Мне становилось все тяжелее и тяжелее. Я менял места работы, нигде подолгу не задерживаясь. Наверное, моя «трещина» была заметна окружающим, поэтому, видимо, меня избегали и давали самую несложную работу. Если можно назвать перетаскивание тяжеленных ящиков, коробок и прочих объемистых штук несложной работой. Со мной редко заговаривали, либо старались по-идиотски шутить, что мне абсолютно не нравилось. Один парень, с которым мне довелось поработать, пытался вывести меня на откровенный разговор, заставить облегчить душу, поплакаться в жилетку. Но у него ничего не вышло. Я уже говорил, плакать не входит в мои привычки. В детстве мне всегда было странно смотреть, как другие дети вопят и обливаются слезами, как в дешевых мелодрамах, мне они казались неестественными и глупыми, поэтому я дал себе слово никогда не плакать. За очень редким исключением мне это удается. Другой такой парень, подошедший с предложением поплакаться в жилетку, получил в глаз и был таков. Мне не нужно было ни с кем делиться. Единственное, чего я желал – это спокойствие. Я хотел отвлечься, чтобы избавиться от своих друзей, которые посещали меня, обычно, ближе к вечеру, наваливаясь со всей мощью бестактности, как это могут только самые старые друзья, заставляли вспоминать все снова и снова, снова и снова, снова и снова… ведьма, звонок… кровь в такие минуты снова срывается с места и вся устремляется в голову, чтобы от давления последняя лопнула. Трещина увеличивается, а друзья, довольные проделанной работой, раздуваются, расплываются, принимают гигантскую форму, и мне остается только ждать, обливаясь холодным потом, ждать, помня о том, что мне уже никогда не быть прежним, о том, что части меня навсегда перестали быть таковыми, потому что… потому что. Я не знал почему. Мне не объяснили, почему. Ни в первый, ни во второй раз. Хотя сам я догадываюсь. Потому что я любил гораздо больше. Потому что моя любовь была искренней. Потому что, расставаясь, мне было ПО – НАСТОЯЩЕМУ БОЛЬНО. И это не были пустые слова. И я был уверен, что после двух неудачных попыток уже точно не пойду на третий заход. Но, снова оказался неправ.
  Если вы в чем-то твердо уверены, (я не имею в виду законы физики, хотя, отчасти, речь идет и о них) встаньте перед зеркалом, посмейтесь хорошенько над собой и плюньте на сое отражение, куда вам больше захочется. Потому что никогда нельзя быть в чем-то уверенным до конца. Я был уверен, что женюсь в 19 лет, но не сбылось. Был уверен, что стану выдающимся журналистом – не вышло. Думал, что, хотя бы, дальше разочарования не дойду, а сейчас…
  Она сидела на ящике с морепродуктами. Их нужно было как можно скорее погрузить в рефрижератор, но ей было плевать. Хозяин хотел было столкнуть ее, но она увернулась и потушила окурок о его ладонь. Хозяин сказал, что она грязная сука и набросился на нее с кулаками, но тогда я швырнул в него ящик, который держал в руках. Пара досок треснуло, вызвав у меня секундную неприятную ассоциацию, а потом хозяин упал, весь усыпанный консервированной рыбой и низкосортной икрой в жестянках. Он закричал и задрыгал ногами, словно гигантский навозный жук, перевернутый шаловливым мальчишкой. Никто не подал ему руки. Я переглянулся с ней и мы ушли оттуда. В городе полно мест, где нужно что-то таскать, и поднимать. В городе десятки хозяев, как этот. Я знал об этом. И она знала.
  Мы мало разговаривали, но много гуляли. Я не спрашивал о ее прошлой жизни, она тоже. На тот момент это было то, что мне нужно. Я ведь не стал отшельником. Но все же, что-то мешало мне освободиться. Я чувствовал это еще тогда, но не мог понять. Однажды я пригласил ее в кафе, но она отказалась, потому что у нее не было приличного платья. Впервые в жизни я услышал аргументированный отказ от женщины. Женщина. Как давно ее у меня не было? Как давно я живу воспоминаниями? Как давно мои друзья атакуют мое подсознание? Я задумался об этом однажды, когда работали на складе бытовой химии. Я поднял очередную коробку с тюбиками зубной пасты на высоченный стеллаж, а, когда опустил голову, на полке перед моими глазами лежала небольшая красная коробочка, а на ней открытка, с жирно выведенным моим именем и номером 29. Это была поздравительная открытка. Она оставила ее для меня. Запомнила ведь, когда я сам забыл. Если исходить из того, что в тот день у меня был день рождения, значит, на тот момент я не был в женском обществе что-то около пяти лет. 19 – 29, 19-29, 29 – 19…
В ту ночь я снова вспоминал свои 19 лет, и мои друзья были мной очень довольны. Я знал, что коробочку вообще не стоит открывать, что это повлечет за собой только новое разочарование, только большее отчаяние, что не стоит увлекаться девушкой, если не хочешь потом испытывать боль, терять части себя, не стоит этого делать, не стоит… не создан я для всего этого. Но вот она, эта милая открыточка в моих руках, красная коробочка поблескивает оберточной бумагой на столе. Обратной дороги нет. Возможно, она не пошла в кафе, чувствуя то же самое? Может, поэтому мы так много проводили времени вдвоем, и она будто не обращала внимания на мою трещину, видимую невооруженным глазом? Глазом… у нее чудные глаза. Она всегда поворачивала голову, чтобы посмотреть, и тогда, в день (вечер, а точнее – ночь) своего рождения мне казалось, что это бесконечно мило. С этой мыслью я подошел к столу и развернул свой подарок.
  И тут я понял. Я все прекрасно понял. Мне не нужны были другие. Они не знали, что такое жертва. А я знал. Мне не нужно было становиться журналистом. Мое место среди пыльных коробок, от которых чешется в носу. Мне нужна она, она, она, она, она….  Я понял также, что тяготило меня эти годы, поэтому нацарапал 2 кривых письма и в каждый конверт положил вместе с ними те части себя, что давно должны были покинуть пределы этого дома. Я отправил их в свет.
  Впервые за 10 лет я прекрасно выспался! Впервые я знал, что нашел свою женщину! Я хотел поскорее найти ее, чтобы поблагодарить за все, хотел преподнести ей мой подарок в знак нашей любви. Я знал, что, на этот раз должно получиться, хотя раньше говорил , что никогда нельзя быть в чем-то уверенным до конца. Вы, люди, добравшиеся до этой записи, запомните эти слова хорошенько, потому что, когда я выходил утром после своего 29 дня рождения с продолговатой коробочкой в руке, я наплевал на это правило.
   Мы договорились встретиться возле ларька, где заваривают неплохой кофе и перекусить немного перед тяжелой работой. Но она не пришла. На складе хим товаров ее тоже не было, и, хотя работы там оставалось немного, она бы не ушла без меня. Я был почти уверен в этом. Я походил вокруг, но нигде ее не нашел. Думал, до нее добрался хозяин с морепродуктами, но когда я заявился к нему тот был искренне удивлен. На всякий случай я стукнул его локтем по лицу. Никто из работяг возражать не стал. Хозяина не очень любили. Но никто из работяг так же не видел, чтобы она приходила. И я пошел к ее дому.
  И нашел. К ее подъезду вел узкий переулок между забором и, собственно, стеной дома. Он всегда был плохо освещен и словно притягивал всякую нечисть. И вообще этот район был паршивым. Я давно говорил ей, что пора оттуда сваливать, но она была упрямая. Почему была? Потому что кто-то размозжил ей голову чем-то тупым и здоровым. И, если бы в моем кармане не было прохладного гладкого шарика, я бы подумал, что глаз ее пропал прошлой ночью.
 Я положил коробочку, мой подарок, рядом с ее ногами, опустился рядом и… зарыдал. Ей богу! Я никогда в жизни так не плакал, а тут словно кран сорвало. А тем временем трещина внутри меня превратилась в черную дыру. Я уставился на окровавленную развороченную голову и ревел, ревел, ревел…
  Когда приехала полиция я ревел. Когда они схватили меня и коробку рядом с ней, я продолжал реветь, я перестал реветь только тогда, когда меня подвели к большой белой машине и оголили мне зад. Потом я почувствовал болезненный укол и провалился в черную дыру в своей голове.
  Меня хотели обвинить в ее гибели. Они всегда говорят «гибель», чтобы не произносить «смерть». Как будто это не одно и то же. Так вот, им это не удалось. Меня признали невменяемым. Они всегда говорят «невменяемый» вместо «псих». Они говорят, у меня наклонности маньяка, потому что этим же утром от моего имени двум женщинам пришли «ужасные письма». И что в коробке, найденной рядом с пострадавшей (читай «мертвой») нашли те же предметы, что и в «ужасных письмах». Что за предметы, вопите вы все, нашедшие эту запись? Они говорят «предметы», они говорят, «улики», они говорят «материалы», они говорят «ПАЛЬЦЫ»… Но они никогда ничего не поймут, и заставят вас понять все неправильно! Подменят смысл, суть всех вещей! Я ЛЮБИЛ ИХ! Я ПРОЩАЛСЯ С НИМИ И ОТДАВАЛ ЧАСТЬ СЕБЯ!
  Похоже, я опять начинаю нервничать и кричать. А лучше этого не делать. Иначе придет доктор и сделает болючий укол. Но, что гораздо хуже, он узнает про мой маленький секрет, про мой диктофон, а он достался мне не так уж просто. Писать я все равно никогда не смогу (с четырьмя пальцами на обе руки: по 2 на каждой), только кнопочку нажимай. Вот и вся история. Хотя, еще вот что хочу сказать. Думаю, третий дружок – он всегда рядом ходит. Ты думаешь, нет, а он к своим, к своим тянется. Теперь я понял. Я не полный псих, чтоб не понимать, что свихнулся, особенно теперь, когда все так ясно перед глазами…  Глаз. Жаль, что я не смог его тогда сохранить.