Монпансье

Наше время никак нельзя назвать романтическим. Когда это началось -- трудно сказать. Так, постепенно, шли мы, шли, и пришли прямо сюда. Цветы дарим женщинам на Восьмое марта или на день рождения, в ресторан приглашаем исключительно в качестве прелюдии, свиньи мы, иначе не скажешь. Дуэли, серенады и прочая лабуда -- это вообще для водевилей, то есть, пардон, мюзиклов. Да и нужно ли это современным женщинам, тоже вопрос хороший. То есть, если ты споёшь даме сердца арию Ленского под окнами в сопровождении симфонического оркестра, небрежно облокотясь на капот своего кабриолета, она, скорее всего, оценит красоту жеста. Если же необходимых аксессуаров у тебя не приключилось -- то даже и пытаться нечего. Заметут за нарушение общественного порядка в отделение, а при рецидиве -- и в дурдом могут определить.

Но, как я и сказал выше, началось это не вчера. Есть у меня по этому поводу замечательная, на мой взгляд, история. Как раз на тему непонятого романтического порыва.

***

Город, в котором я родился и вырос, был на редкость скучным и невыразительным на фоне остальных городов Ленинградской области. Это не роскошный золотофонтанный Петергоф, не лиричный Павловск с его очаровательными парками, и даже не Луга. ( " Есть в России город Луга Петербургского округа...")

И  не мудрено. От Питера -- километров десять, а до шестидесятых годов прошлого века это был и вовсе не город, а  посёлок городского типа. Так, то ли город, то ли деревня, то ли вообще лес. Единственное, чем мы могли гордиться, так это тем, что именно через нас проходила знаменитая Дорога жизни. В общем, вокруг этой Дороги, и вертелась какая-никакая культурная жизнь. Открывались разные памятники и мемориалы, по праздникам около этих мемориалов проводились митинги и народные гуляния, нарядные и весёлые бабушки и дедушки, надев ордена, гордо прогуливались в День Победы до памятников и обратно, а мы, в белых рубашках и с красными галстуками, торжественно обещали и вручали цветы.

Обещания наши не стоили, как впоследствии выяснилось, и ломаного гроша, но об этом чуть позже.

По городу ходили лиазовские  мелодично побренькивающие автобусы, маршрутов шесть или семь, я уже точно не помню. На таком автобусе я ездил в школу и обратно. Проезд стоил пять копеек -- заранее покупались билетики, которые при поездке полагалось самому пробивать в специальном продырявливающем устройстве, компостере.

Да, и на всех этих маршрутах работал один контролёр. Контролёрша. Не сговариваясь, мы дружно окрестили её " Шапокляк" за приветливый вид и замечательный характер. В нелепом костюме, состоящем из коричневой длинной юбки и серой куртки, в отвратительном берете, из под которого торчала густо окрашенная хной химическая завивка, с непередаваемым по тембру мерзким голосом, которым она объявляла о своём появлении... " Талоны, талоны, предъявите талоны", -- вдруг раздавалось, как гром среди ясного неба, и было уже неважно, есть у меня заветный билетик или нет -- панический ужас всё равно уже овладевал мной, и я долго не мог найти злосчастный талон в кармане школьного пиджачка, а страшила всё более угрожающе нависала над моей головой, но я находил измятую красно-жёлтую бумажку и дрожащей рукой протягивал ей. Она хищно хватала билетик крючковатыми пальцами, придирчиво рассматривала его на просвет -- пробит ли, затем надрывала его чуть ли не пополам, и совала мне эту рвань обратно в кулак. Можно было перевести дух. Пронесло.

Если же талона у меня не было -- нужно было просто при её появлении без слов продвигаться к выходу. Вариантов ехать дальше не существовало, а штрафовать Шапокляк не умела. Она умела ссаживать. Да, это у неё получалось.

Однажды старая карга ссадила меня, когда у меня был талон. Просто я пробил его два раза. Она, торжествующе объявив на весь автобус, что дырочек не одиннадцать, а шестнадцать, схватила меня за шиворот и подтолкнула к выходу. Чуть в школу из-за неё не опоздал. Сволочь.

Шло время, автобусов становилось всё меньше и меньше, а после они и вообще сошли на нет. Мы привыкали ходить пешком, привыкали к перестройке и новому мышлению, привыкали к кооперативам и талонам на мыло, отвыкали от уверенности в завтрашнем дне, по-прежнему мечали о светлом будущем с кока-колой, двухкассетниками, а, может быть, даже и c видиками... Каждый был готов не то что Родину, а и себя самого продать за так называемый " Уровень Жизни". Вот так незаметно всё и продали, а про уровень жизни как-то подзабылось само по себе в процессе торговли. Нужно было выживать.

Весёлые и нарядные бабушки и дедушки внезапно превратились в непонятную "пятую колонну" оголтелых ренегатов с красными флагами и портретами Сталина, раздражая всех и сразу. Их немногочисленные, но весьма сплочённые толпы выглядели на улицах чем-то инородным. Выяснилось вдруг, что их быть попросту не должно. Они не вписывались в новые реалии никаким боком, а вся их предыдущая жизнь признавалась ошибочной и напрасной. Да пошли они к чёрту, тут люди деньги зарабатывают, а они со своей ерундой, ну какая пенсия, при чём тут...

Вокруг творилось чёрт-е что, появилось замечательное выражение  " Твои проблемы " -- это мы учились жить на западный манер, так в заграничном кино какой-нибудь мафиози обьяснял лоху, что тот конкретно попал на бабки. И закапали счётчики у продавцов в ларьках, и всё гражданское народонаселение стало забивать друг другу стрелки и учиться отвечать за базар, да всякое началось, что и говорить. Вот что интересно. Страну того времени принято сравнивать с диким западом там, или со временами Великой депрессии. Так, да не так. У них там ведь какой сюжет? Банда отморозков донимает мирных селян, и тогда появляется великолепная семерка или Уайетт Эрп, и они совместными усилиями восстанавливают закон и порядок. Так вот у нас было то же самое, только без шерифа и героев-одиночек. Жаловаться на бандитов в милицию мог только полный кретин. Куда более действенно было на бандитов пожаловаться другим бандитам, тогда был, правда, вариант, остаться и вовсе без головы, но, чаще всего, другие варианты вообще не рассматривались. 

Ну, значит, вот в такое замечательное время мы и вышли во взрослую жизнь. Сразу оговорюсь, что я был идиотом. То есть я верил в свободный выбор, демократию, и, главным образом в то, что всё происходящее вокруг нас -- это временные трудности. Учился себе потихоньку в Политехе, и, если на первом семестре я ещё со стипендии мог сходить пару раз в буфет пообедать, то уж на втором курсе в буфете я бывал реже, чем в деканате, а в деканате мне было делать нечего вплоть до отчисления, да и после него тоже.

Более того, идиотизм мой прогрессировал, потому что я встретил, полюбил, женился, и у нас в ближайшей перспективе должен был родиться сынок. Окружающие попонаделывали себе синяков на лбах, доказывая мне мою умственную неполноценность, но всё было напрасно.

И жена моя, умница-красавица, тоже была мне под стать, то есть шандарахнутая на всю голову. Э-эй, это ещё не романтическая история, это только присказка, сказка впереди!

Алёна тогда бредила поступлением на журфак. Ах, если бы молодость знала!.. Тогда ей казалось, что данная профессия -- это то, что нужно, чтобы как-то на что-нибудь влиять, быть в гуще событий, престиж, в конце концов. Молодой Саша Невзоров носился с автоматом по горам и полям, поражая наше воображение своей отмороженностью, совсем недавно был убит Влад Листьев, и вся страна скорбила по безвременно ушедшему замечательному человеку... Так что готовились в Универ.

У нас в школе преподаватель литературы был из этих. Отщепенцев. Лишних людей. Пенсионер, короче. Ветеран и коммунист. Не смотря на это, мы поддерживали неплохие отношения и после школы, и он помогал Алёне при подготовке к вступительным экзаменам. Надо сказать, что Алёна тогда занимала несколько иную позицию относительно моей по поводу происходящего вокруг. Мне кажется, что она просто жалела своих героических дедушку и бабушку, которых новая власть кидала по полной, на этой почве они с нашим словесником и спелись.

Он, как выяснилось, сотрудничал с газетёнкой под названием " Ветеранская правда". Выпускалась она раз в месяц под эгидой КПРФ, и никто её, кроме самих ветеранов, конечно, не читал. В газете, главным образом, обкакивались новые порядки, и пелась хвала светлому прошлому.

Так вот, старый негодяй подбил мою ненаглядную написать большую статью о социальной несправедливости, захлестнувшей в последнее время нашу страну. И тема актуальная, и публикация в какой-никакой, а всё-таки газете, что будет немаловажно после поступления, вещал он. По идее, предполагалось пройтись по обнищавшим ветеранам, взять несколько интервью, где они расскажут о своей безрадостной тяжелой жизни, а потом каким-нибудь образом проникнуть в один из страшноватых особняков из красного кирпича, совсем недавно возникших на местах разорённых пионерлагерей, и поинтересоваться, на какие такие нетрудовые доходы это счастье. Ну, а потом всё это опубликовать с именами, фамилиями, адресами и явками.

Когда я услышал об этом, то так сильно поперхнулся горячим чаем, что чуть не помер. Откашлявшись, и переведя дух, я попробовал отговорить Алёну от реализации данной идеи, говоря, что не вижу препятствий для воплощения в жизнь первой части плана, но вот что потом?

Она отвечала, что можно поговорить с рабочими, со сторожами там, на стройках. Я же со слезами на глазах напоминал ей о непростой судьбе комиссара Каттани, пытавшегося в одиночку бороться с мафией, и, в конце концов, почему, интересно,  старый гондурас сам не пройдётся по этим уродам с диктофоном. Девчонку посылать в логово к бандитам -- ай молодец!

Мои уговоры оказались тщетными. Мне было заявлено, что если я не захочу ей составить компанию, то она и сама справится прекрасно. Ага. Так я её и отпустил одну.

Решили так. Завтра пойдем поговорим с ветеранами, там у Петра Фомича ( гад!гад!гад!) были пару адресов с телефонами, ну, а послезавтра  во вражеское логово проникать будем.

Ночь я спал плохо. Всё придумывал, как отговорить Алёну от послезавтра. Так и не придумал, и утром чуть не проспал всё на свете.

Пока я допивал кофе, Алёна  успела созвониться с Петром Фомичом, и он дал нам на сегодня два адреса. Первый ветеран, Михаил Васильевич Мохов, жил на соседней улице, поэтому мы решили сперва наведаться к нему, тем более, что он, по словам Алёны, нас ждал. Второй же, вернее, вторая, звали её Лариса Николаевна Понырева, жила на другом конце города, в Отраде, так что к ней мы договорились сходить либо ближе к вечеру, либо завтра.

Михаил Васильевич действительно нас ждал. Он был при полном параде, надев по такому случаю пиджак с орденскими планками, и вид у него был какой-то смущённо-торжественный. По-моему, он немного расстроился, узнав, что фотографировать мы его сегодня не будем, а, может быть, мне показалось.

Алена стала расспрашивать его о житье-бытье, я слушал вполуха, рассматривая альбом с фронтовыми фотографиями, которые Михаил Васильевич приготовил для нас.
Он был одним из тех немногих выживших, кто ушёл на фронт в сорок первом. Зимой сорок второго получил тяжёлое ранение в голову при обороне Ленинграда. После ранения его комиссовали, наверное, поэтому он и остался в живых. На память о войне ему остались металлическая заплатка на голове и последствия контузии.
Дед оказался на удивление приятным собеседником, про новую власть особенных гадостей не говорил, видно было, что он далёк от всего этого. Да, жить стало потяжелее, но ничего, не жалуемся. Детям вот только... Дети вот как-то... Похоже, эта тема волновала его куда больше.

Да,что и говорить, старики были более подготовленными к трудностям жизни, они многое прошли и многое повидали. А вот дети их, послевоенное поколение, жили в практически тепличных условиях. В любом случае, при дорогом Леониде Ильиче никто с голоду не помирал.

Они, эти дети, в сущности, так и оставались детьми. Папа-мама им помогали всю жизнь, с квартирами, с мебелью, с внуками посидеть, мы не пожили, так хоть они...

Они тоже не пожили. Поспивались к чёртовой матери. Годам к сорока, уже совершенно оборзевшие, деградировавшие, садились к своим постаревшим родителям на шею, теряли человеческий вид, и потихоньку уходили в мир иной, оставляя стариков со своим горем и недоумением один на один. "Где же мы не досмотрели? Как же вышло так всё?" Вот так и вышло.

У Михаила Васильевича было три сына и три дочери. Он нам про них ничего такого особенного не рассказал, но я видел их фотографии. Двоих его  сыновей я узнал. Один жил над нами, постоянно устраивая пьяные концерты по ночам, а второй  работал раньше с моим отцом на автопредприятии. Уснул зимой в сугробе по пьянке и замёрз насмерть пару лет назад.

Выйдя от Михаила Васильевича, мы некоторое время шли молча. Потом я решил нарушить тишину.

-- Мда. Ты знаешь, Алёна, по-моему, это не годится. По теме нашей не годится.

Она кивнула.

-- Да. Бедные старички. Жили, работали, и вот так.

Я сказал:

-- Да я не о том. Получается, что это вот советская власть виновата. Развратила их детей по полной, а потом бросила. Типа, выживайте сами теперь, как хотите. Они привыкли, что раньше можно было бухать, а их максимум на профкоме разберут, выговор там, или ещё чего-нибудь с занесением в личное дело, и всё. А теперь халява кончилась, они и потерялись.

Алёна пихнула меня кулаком в бок, и ответила:

-- Ладно, расслабься. Времени ещё полно, пойдем по второму адресу?

-- Ну, пошли, что-ли, -- сказал я -- только надо к чаю что-нибудь купить, а то как-то неудобно было сейчас, обжирать ветерана.

Мы купили в булочной какой-то ерунды и отправились в Отраду.

Почему Отрада так называлась, честно говоря, никто не задумывался. Возможно, когда-то, ещё до революции, тут было имение какого-нибудь обрусевшего богатого немца, у нас их много было в своё время. Допускаю даже, что тогда здесь было всё красиво и нарядно, и немец этот гипотетический приезжал в Отраду отдыхать душой и телом после праведных трудов по развитию своего торфопромышленного, например, производства.

В наше время Отрада представляла из себя два-три десятка старых деревянных покосившихся домов, закрытый невесть когда продуктовый магазин, и автобусную остановку, куда дважды в день приходила развозка с кирпичного завода.
Улица в Отраде была одна, Советская, разумеется. Наша старушка жила в доме под номером тринадцать, по поводу чего я попытался сострить, но не нашёл у Алёны понимания.

Мы немного потоптались у калитки, пытаясь выяснить насчёт собаки во дворе, так как будка там точно была. Включив дедуктивный метод, я объяснил Алёне, что, ежели собака тут и была когда-то, то это давно в прошлом. Во-первых, в соседних дворах собаки есть, и они уже вовсю гавкают, а тут тишина. А во-вторых, перед входом в будку мы видим заросли лебеды, значит, уже давно никто эту будку не использует. Порешив на этом, мы вошли во двор, поднялись на крыльцо и постучались в дверь.

-- Кто там? -- мне показалось, что этот голос я уже слышал где-то, и что с ним  у меня связаны неприятные ассоциации.

-- Лариса Николаевна, откройте, пожалуйста, мы из " Ветеранской Правды", вам Пётр Фомич звонил насчёт нас, -- сказала Алёна.

Возникла пауза.

-- Лариса Николаевна, вы слышите? -- неуверенно спросила Алёна, -- Мы из...

Замок защёлкал и дверь со скрипом приоткрылась.

-- А у меня телефона-то и нет, -- ответили нам. -- Обещали поставить, да так и не поставили. Мне Надежда Тихоновна, соседка, передавала, что вы придёте. У неё одной тут только телефон и есть. Она в больнице работала, вот ей и поставили. Заходите,заходите.

Пройдя через тёмный коридор, уставленный всякой рухлядью, мы зашли в ещё одну дверь, оказавшись в прихожей. Как следует рассмотрев теперь хозяйку, я увидел, что мои опасения подтвердились. Шапокляк, конечно, здорово сдала, постарела, весьма уменьшившись в размерах. Впрочем, скорее всего, это просто я увеличился. А может и то, и другое вместе.

-- Проходите в большую комнату, я сейчас, -- Шапокляк отправилась на кухню и начала там возиться с чайником, а мы с Алёной проследовали в гостиную. Убедившись, что нас никто не слышит, я наклонился к алёниному ушку и негромко проговорил:

-- Талоны, талоны, -- она довольно больно ущипнула меня за руку, -- предъявите талоны...

-- Садитесь вон туда, -- Шапокляк подкралась незаметно, я даже вздрогнул, выпрямляясь. Ну да, у неё был опыт.

Мы расселись -- Алёна в кресло, а я на колченогий шатучий венский стул.

-- Слушаю вас, -- Шапокляк села напротив Алёны в такое же кресло, и беседа началась.

Да. Это был нужный нам материал. Героическая бабка прошла всю войну здесь, в нашем городе, хотя и родилась в Питере, пережила здесь блокаду, работала на автопредприятии, знала про Дорогу Жизни всё от и до, отец погиб  в ополчении, старшего брата убили на Невском пятачке, мама умерла от голода... После войны долгое время работала диспетчером тут же, после выхода на пенсию -- контролёром, тут она впервые подняла глаза на меня, я поёжился под этим взглядом, впрочем, возможно, я фантазирую. Новые порядки Шапокляк не принимала совсем, ходила на все демонстрации...

Я слушал её рассказ, слушал тикание старомодных ходиков, рассматривал книги, мне снова попал в руки альбом с фотографиями. Мы уже заканчивали пить чай, Алёна выключила диктофон, и тут я спросил у Шапокляк:

-- Лариса Николаевна, а кем вам приходится эта девушка, тут так много её фотографий, родственница ваша?

Я подошёл с альбомом к ней, и показал фотку. На ней была совсем юная девушка красоты необыкновенной, что-то общее у неё было с Шапокляк, почему я и решил, что это какая-нибудь её сестра.

Шапокляк улыбнулась.

-- Это... Это да, это я в шестнадцать лет.

Ну ошибся я, дурак молодой. Ну не было там потом фотографий этой Ларисы Николаевны лет от двадцати и дальше, может быть, в другом альбоме она их держала, ну я же извинился потом несколько раз!

А потом, когда я ставил альбом обратно на полку, я ещё и уронил какую-то старую квадратную жестяную коробочку, она открылась, и из неё посыпались разнокалиберные пуговицы.

-- Ну, ты сегодня в ударе, -- съязвила Алёна, -- Слон в посудной лавке отдыхает.

Ну, что, я снова извинился, собрал эти пуговки обратно в коробочку, несмотря на протесты хозяйки. На коробочке было написано:
"Монпансье" " Ф-ка им. Бабаева"

-- Старая, наверное, коробочка-то, -- нужно было хоть что-то сказать.

-- Да,-- Шапокляк задумалась, -- а вы знаете, я вам, пожалуй, расскажу про неё.
Вот ещё не хватало! Но Шапокляк уже начала.

-- Отец мой, как я уже вам рассказывала, был капитаном дальнего плавания. Он вышел в отставку ещё до войны, но к нам часто приходили люди, с которыми ему приходилось служить. Многих я знала с детских лет, это было так здорово, когда они собирались вместе, такие  красивые морские офицеры...
Лариса Николаевна вдруг замолчала, взгляд её затуманился, она махнула рукой и продолжила.

-- Ну кто я для них была всегда -- девчонка, дочка капитана. Но время шло, мне исполнилось семнадцать, и я влюбилась. Так, как только можно влюбиться в этом возрасте. Он был старше меня на десять лет, они с моим старшим братом дружили. Такой красавец, с военной выправкой, он совсем не обращал на меня внимания, а я просто места себе не находила. Мне всё казалось, что он считает меня ребёнком. Так оно и было на самом деле, наверное...

 То, что мы услышали дальше, было похоже больше на женский роман, правда, без обязательного хэппи-энда. Ну, он, конечно обратил внимание на такую красавицу, начал захаживать в гости по поводу и без повода, он приглашал её в кино, и в театр... Он познакомил её со своими родителями, и всё вроде бы шло к счастливому финалу, но ей не давала покоя мысль, что относится он к ней несерьёзно и свысока, всё-таки, он настолько старше, а у неё характер...

Всё закончилось в один миг. У неё был день рождения. Восемнадцать. Он пришёл при полном параде, с огромным букетом цветов. Но что-то было не так. Он был немного смущён, поэтому позволил себе пару тяжеловесных шуток и неуместных комплиментов. А в качестве подарка, произнеся нелепый спич на тему детства и взросления, преподнёс ей коробочку монпансье.

Это было уже выше её сил. Она вспыхнула. Приняв коробочку, она даже ничего не смогла  сказать ему, задыхаясь от негодования и обиды. Ну, в самом деле. Папа подарил золотые серьги с камушками. С мамой они ходили в ателье, где ей сшили великолепное платье. Да все подарки в тот день были с намёком, как пропуск во взрослую жизнь. А он! Он бы ещё куклу подарил!

--- Ну, к гостям я больше в тот день не вышла, -- продолжала Лариса Николаевна, -- Потом он ушёл в рейс на три месяца, началась война, и больше мы не виделись.Вот так.

Мы помолчали какое-то время, глядя в окно, за которым уже начинали сгущаться сумерки. До дома нам с Алёной предстояло пилить километров пять, поэтому я решил заканчивать.

-- А что с коробочкой? -- спросил я -- конфеты-то хоть вкусные были?

-- Не знаю. Я её не открывала. Когда старшую сестру с племянником отправляли в эвакуацию, я отдала её им. Так что монпансье съел племянник.

Я посмотрел на часы и увидел, что уже половосьмого, о чём и сообщил Алёне.

-- Ну, мы пойдём, наверное, -- сказала Алёна, -- Спасибо за интересный разговор. Статья выйдет -- принесём вам обязательно.

Мы поднялись из-за стола, и я, уже совсем напоследок, решил сказать:

-- Ваша сестра молодец. Привезла пустую коробочку из-под монпансье вам, не выбросила.

Шапокляк надела очки и медленно проговорила:

-- Там были не только конфеты.

Она подошла к книжному шкафу, достала из него ещё один альбом с фотографиями, открыла его на нужной странице и протянула нам.

-- Там было ещё золотое колечко с брильянтиком и эта записка.

Я взял в руки альбом, развернул к себе, и мы с Алёной прочитали на пожелтевшем от времени листочке несколько слов, написанных фиолетовыми чернилами.

" Милая, дорогая, любимая моя Лара! Я люблю Вас больше жизни, и прошу Вас стать моей женой. Я с нетерпением ждал Вашего совершеннолетия, чтобы признаться в этом, и попросить Вашей руки.
 С днём рождения!
г.Ленинград
1941 год."

...Мы уже почти дошли до дома, когда я счёл необходимым обсудить эту историю.

-- Вот ведь как бывает. Открой она эту коробочку тогда, может, и вся жизнь бы по-другому сложилась.

Алёна внимательно посмотрела на меня.

-- Дурак ты, Сергеев. А война? Кроме того, слишком гордая она была. Всё равно бы ничего хорошего из этого не получилось, наверное. К тому же, я поняла, она так до последнего и не знала, как он к ней относился.

-- Можно подумать, ты у нас не гордая, -- вставил я шпильку.

-- А что такое? -- шпилька вошла в нужное место.

-- Да так, ничего. Ты вот, например, собираешься завтра походить по мажорам понарываться, и я с тобой пойду, конечно, да только вот после твоей статьи, если она выйдет, всё равно неприятности возникнут у тебя.

-- Ну и возникнут. Тебе-то что за беда? -- Алёна закусила удила.

-- Мне? Если хочешь знать, то я вижу в этом свою прямую обязанность, ограждать тебя от неприятностей, --  ответил я -- Но я боюсь, что теперь обстоятельства могут сложиться так, что у меня просто не хватит сил на это.

Алёна не ответила, и мы некоторое время шли молча. Лишь у самых дверей она  обернулась и вдруг спряталась в моих объятиях.

-- Я и говорю, что дурак ты, Сергеев. Просто дурак.

( Все персонажи, имена и фамилии являются вымышленными. Любые совпадения с реальными событиями -- случайны).
2015