Взгляни на меня

Взгляни на меня.


















1.
Он приехал в Петербург в 6 вечера пятницы 7 февраля 1995 года. Поездная бортпроводница стояла в дверях вагона, равнодушно глядя на полупустой перрон. Проходя мимо, он сильно задел ее плечом, но даже не обернувшись, спрыгнул с поезда. При нем была только потрепанная черная спортивная сумка на тонком ремне. Он закинул ее за спину и быстрым шагом пошел по вокзальной площади. С затянутого тучами неба накрапывал нудный моросящий дождь.  Он недовольно передернул плечами и натянул на голову капюшон черной ветровки.
Ему было двадцать пять лет, но обезображенное лицо давало все сорок. Он был высокого роста, но привычно сутулился, втягивая голову в плечи, и прячась за стоячим воротником куртки. Всю правую сторону лица рассекал красноватый, недавно затянувшийся рубец. Его стягивали швы суровой нитки, небрежно наложенные, они, вероятно, причиняли боль, потому что он часто машинально дотрагивался рукой до рубца и осторожно массировал его. Шрам он скрывал, завешав половину лица длинными черными волосами. Так ему удавалось не привлекать внимания прохожих. Впрочем, он сильно хромал на правую ногу, и все равно поминутно ловил косые взгляды.
На углу стояла обшарпанная телефонная будка. На фанерной стене кто-то давно, лет десять назад, нацарапал «Ленинград и перестройка» с тремя восклицательными знаками. Теперь, поверх старой надписи, красовалось жирное граффити «Питер – город дерьма». Парень равнодушно скользнул взглядом по надписям и, сняв холодную телефонную трубку, принялся крутить на барабане номер. В щель для оплаты он опустил монету, привязанную на тонкую бечевку. Автомат безропотно проглотил обман. Некоторое время парень прислушивался к далеким гудкам в телефоне, затем начал быстро говорить, прижав трубку к уху.
-Стас, это я. Не узнал? Два года прошло, как же.
В трубке что-то ответили.
-У меня здесь никого. Я могу пересидеть пару дней у тебя? Нет? Ну, как хочешь. Ты знаешь, где сейчас Лана? Не записываю, так запомню.
Трубка, отрывисто протрещав пару фраз, умолкла. Парень аккуратно вытянул из щели свою монету и вышел под все усиливавшийся дождь.
Идти пришлось долго. Город он знал, но, видимо, давно не был здесь. Пару раз он останавливался и вглядывался в вывески и очертания домов, пытаясь найти что-то знакомое. Но Ленинград за недолгое время успел сменить не только название, но и сущность. Все хорошо знакомые плакаты и росписи с бодрыми лицами тружеников и восстановителей народного хозяйства были убраны, замазаны свежей штукатуркой на домах или просто забелены известкой. В одном месте сквозь краску виднелся старый советский флаг, на котором уже успели пририсовать белую и синюю полосы, начисто закрыв серп и молот. На здании раньше знаменитой гостиницы, а теперь  торгового центра еще стояли фанерные буквы «Добро пожаловать в Ленинград», но подсветку с них ободрали, и они устрашающими пятнами чернели на сером небе быстро сгущавшихся сумерек. Зато ярко светились неоновые вывески многочисленных магазинов и игорных домов. Раньше игровые автоматы прятали в подвалах и тряслись, как бы их не засекли. Теперь игровой зал, освещенный всеми видами ламп, был как на ладони. Огромные стекла витрины не скрывали ничего.
Парень не смотрел по сторонам, он шел, уткнувшись взглядом в одну точку впереди себя, сжав руки в кулаки и сунув их в карманы куртки, пытаясь согреться. Он свернул в глубокую подворотню и пошел по самой середине дороги. Какая-то компания пацанов, прижавшись к стене, распивала пиво. И не только его, в воздухе носился стойкий запах спирта. Один из малолеток вяло попытался перегородить незнакомцу дорогу.
-Эй, куда прешь? Не видишь, это наше место. От стен отделились еще две фигуры. Незнакомец, все так же молча, выбросил вперед руку, вцепился твердыми, как автобусные поручни, и столь же холодным пальцами пацану в горло и отшвырнул в сторону. Прежде чем малолетки опомнились, он шагнул под арку подворотни и свернул в один из дворов.
Парень вошел в темный подъезд и медленно стал подниматься на четвертый этаж, нащупывая ногой ступеньки невидимой лестницы. Лампочку в подъезде свинтили и нагло бросили на лестнице. Под ногами парня хрустнуло ее стекло. Отсчитав четыре этажа, он ощупью нашел звонок над угловой дверью и надавил со всей силы. Тишину и темноту расколол громкий дребезжащий звук, раздавшийся в квартире. Прислушавшись, он уловил легкие шаги. Дверь открылась на ширину металлической цепочки. На темную лестничную клетку хлынул сноп  неяркого света.
-Кто там? Что вам нужно? -спросил из-за двери  резкий женский голос.
-Лана. Это ты?
В дверной проем просунулась голова девушки. Короткие, явно самостоятельно обкорнанные, светлые волосы закрывали ей обзор. Она сердито тряхнула головой, сбивая назойливую, чересчур длинную челку набок, и сощурилась, пристально вглядываясь в темноту, повиснув на цепочке двери. Внезапно она резко выпрямилась.
-Узнала? – тихо спросил парень.
-Женя,- она будто отрубила это имя. Ее голос мгновенно затвердел.- Зачем ты здесь? Откуда ты?
-Я приехал к тебе, Лана, - все так же тихо ответил он.
-Какое мне до этого дело? – отрезала она.- Тебя два года не было. И ни одного письма за все время. Я думала, ты погиб.
-Я писал письма,- возразил он.
-Значит, ни одно не дошло. Зачем ты вернулся? Мог бы оставаться в своей армии, ты же так туда рвался, когда ушел в военкомат сразу после выпуска из универа. Ты даже не думал обо мне, все спешил на эту войну, будь она проклята. А я, дура, обещала тебя ждать. А потом одна похоронка, потом вторая, твоя мать умерла от инфаркта, а я все ждала. Ни строчки, ничего не известно, никто ничего не знает, в газетах пишут всякую ересь. В аэропорт привозят сотни закрытых гробов. Я каждый день туда бегала, как на работу, выпросила у дежурного списки погибших, тряслась, вдруг увижу там твою фамилию. Нет, ничего. Вообще ничего. Год неизвестности, представляешь? – в ее голосе зазвенела горькая ирония. –. А на тебя пришла третья похоронка. Я не знала, что и думать. В списках пленных тебя не было, друзей твоих я не знаю. А теперь, ты приходишь сюда, сваливаешься, как гром с ясного неба, и говоришь, что приехал ко мне?! Возвращайся, откуда пришел, сгинь там хоть тысячу раз, исчезни, прошу тебя! Она выплескивала на него давно накипевшую обиду, она не пыталась скрыть злые слезы, под конец она только всхлипывала, вытирая глаза рукавом свитера.
-Хватит, Лана. – сухо проговорил он.- Меня не волнуют твои истерики. Успокойся.
-А ты изменился,- прошептала она, громко шмыгая носом, глотая слезы. – Что у тебя с лицом?
-Неважно. Пустишь к себе или стоять будем?
Она приглушенно вздохнула.
-Проходи.- и сняла цепочку с двери. Он вошел в прихожую, освещенную слабой желтой лампочкой в пятьдесят ватт.  Вместо ковра на голый крашеный коричневой краской пол была небрежно брошена полосатая дорожка. Повсюду в кучи были свалены какие-то вещи: туфли, джинсы, пара свитеров, плеер с оторванными наушниками. Лампочка без люстры освещала белесые обои в потеках и разводах. У стены стоял шкаф, в дверцу которого было вделано зеркало.
Хозяйка квартиры мало чем отличалась от своего жилища. Дух небрежения, витавший повсюду, завладел ей целиком. Длинный мешковатый серый свитер до колен скрывал красивую фигуру, джинсы висели на худом теле.  Серые глаза мрачно смотрели на незваного гостя.
-Что смотришь? Не ожидал такой помойки? – криво усмехнулась Лана. – Ты и сам не лучше. Она приблизилась к нему и попыталась рукой сдвинуть волосы, закрывавшие его лицо. Женя перехватил ее руку и сжал.
-Не надо на это смотреть. –на мгновение в его темно-карих глазах мелькнула бешеная злоба, но он обуздал себя.
-Пусти меня, мне больно. Его рука разжалась. –Пойдем.
Она провела его в пропыленную кухню. Раковина была завалена посудой. На столе стояла тарелка с окаменевшим кетчупом. Кетчуп растрескался.
-Ты редко здесь бываешь?
-Я здесь живу, просто руки не доходят до уборки.- не оборачиваясь отозвалась она, разжигая на плите голубой цветок тихо шипящего газа и заваривая кофе. Он молча смотрел на нее, машинально расчесывая шрам на лице.
-Снимай куртку, чего сидишь.
-Ничего, так побуду. У тебя холодно.
-В Питере всегда холодно, - вздохнула она. Минуту спустя она сняла с плиты кофеварку и налила кофе в две чашки. –Пей.   
Кофе был крепкий и без сахара. Зато согревал он здорово. Женя наконец отложил в сторону свою сумку и немного расслабился.
-Ты где-то работаешь?
-Зачем тебе? Она не злилась на него, нет, она просто очень устала. Вся ее вмиг обмякшая и ссутулившаяся фигура, замершая на табуретке напротив него, говорила об усталости. И зачем он только явился к ней неизвестно откуда, и зачем задает глупые вопросы?
-Просто спросил. Не хочешь, не отвечай.
Разговор не клеился, да он и не нужен был им.
-Я когда закончила универ, полгода бегала по объявлениям. Учителя сегодня никому не нужны. Сейчас подрабатываю, где придется.
Он сразу уловил фальшь в ее голосе. Она многое недоговаривает, скрывает. А раньше была такой веселой и открытой. До войны.
-Я могу у тебя остаться на пару дней?
Она кивнула.
-Могу постелить тебе на раскладушке здесь, в кухне. Оставайся, сколько хочешь, мне все равно.
Она не хотела разговаривать, не хотела даже смотреть на него. Они оба чувствовали себя неловко, будто незнакомые люди. Хотя проучились пять лет друг напротив друга, она в педагогическом, он – на юрфаке ЛГУ.  До 1994 года они были вместе. Когда его забирали в армию, она обещала ждать и писать письма. Он тоже не получил от нее ни строчки, наверно, письма не пропускали. Бесполезно вздыхать по поводу того, как они с Ланой изменились. Жизнь меняет любого. Пока же Женя хотел только одного – поскорее рухнуть на скрипучую раскладушку, только что принесенную им с балкона, и забыться. Лана молча подала ему подушку и одеяло, и ушла к себе. Он, не раздеваясь, лег, укрывшись тонким одеялом с головой.
За окном окончательно сгустилась холодная осенняя тьма, и по казавшемуся черным стеклу медленно ползли капли дождя, и иногда налипали маленькие листья, которые ветер сбрасывал с ближайших кленов.
2.
Ночь стремительно валилась за полночь. Город Грозный 31 декабря 1994 года сильно смахивал на большую запущенную загноившуюся рану. Сверху она только чуть воспалена, но чем дальше к центру, к болевому очагу, тем обожженее и краснее поврежденная кожа и тем острее боль. А к самой пулевой дырке в трепещущем теле страшно притронуться – от легкого прикосновения  резко выступает жирный желтоватый вонючий гной, и под пальцем начинает толчками биться и пульсировать горячая артериальная кровь, выплескиваясь наружу.
Город, укрывшийся в непроглядной темени горной зимней ночи, торопливо зализывал многочисленные раны. Но, гной, выдавленный из одного очага, тут же вылезал в другом. Тихо и невинно смотрели на узкие улочки черные провалы обгорелых домов, и сладковато-горький дым щекотал ноздри, возвещая об опустошенности и покинутости человеческого жилища, но все был обман, сплошной обман. Потому что каждое выбитое и заброшенное окно могло стать идеальной позицией для чеченского снайпера, потому что на улицах простреливался каждый сантиметр, и время от времени ночь разрывали багровые всполохи. Где-то на окраинах тяжело падали бомбы с невидимых самолетов, и с глухим звуком ударов поднималась тяжелая удушливая волна паров горящей нефти, саднящего запаха перерубленных раскаленных проводов, городской канализации, и все это облаком раз за разом окутывало город. Внизу, в черных задымленных недавними взрывами подвалах, в черной болотине грязной реки, вышедшей из берегов, плавали раздутые тела. Русские вперемешку с чеченцами, чеченцы вместе с иностранными наемниками, наемники вместе с парой-тройкой журналистов. Смерть – отличный интернационализатор, она кладет в одну постель – мать сыру землю всех и каждого. А мертвым безразлично, в какой рай попадать. На том свете разберутся.
Лейтенант Евгений Крылов командовал  12 стрелковым взводом Майкопской бригады. За пять минут до нового, 1995 года, он лежал в удобной позиции, в комнате полуобвалившегося дома, и напряженно разглядывал пространство перед домом. Его взвод удерживал эту позицию – дом номер 241 третий день. Напротив, в доме номер 239 прочно окопались чеченцы. Крылов лежал, опираясь на локти, и сверялся со своим блокнотом, где время от времени что-то писал красивым убористым почерком. Почерк девушки, а не солдата. За это над ним иногда подтрунивали командиры соседних взводов. Крылов вздохнул. В призрачной тишине заживо разлагающегося города ему приятно сознавать, что он не один, что через дом от них тоже сидят наши, а на соседней улице стоит артбатарея, готовая прикрыть их огнем. И все равно тяжелый липкий страх иногда касался сердца лейтенанта, заставляя его нервно вздрагивать. Завтра его взвод пойдет в атаку, в очередной раз пытаясь выбить чеченских боевиков из проклятого дома номер 239. Между двумя домами лежал почти нетронутый, час назад выпавший снег. Холодный, обжигающе холодный, вязкий, он так и манил к себе. Крылову хотелось оторваться на миг от пышущего жаром пулемета, от собственной винтовки СВД, и прижаться к холодному снегу, и забыть обо всем. Нигде больше в Грозном не было такого чисто снега, везде он был затоптан колесами БМП и БТРов, кое-где на снегу горели черные разливы нефти, и вязкая жидкость стекала ленивыми потоками в маслянистую Сунжу, и не гасла в холодных речных водах, а наоборот, разгоралась с новой силой. 
-Товарищ лейтенант,- хрипло окликнули его сзади.- Ну где вы там? Новый Год  через минуту! Крылов обернулся. Из-за рухнувшей стены высовывалась розовощекая и вечно неунывающая физиономия сержанта Лыкова, по прозвищу Лыко. Тот весь изнемогал от ожидания. Надо же, какая любовь к праздникам.
В самых недрах обгоревшего дома, в комнате, чьи занавешенные брезентом окна выходили в тыл, на безопасную сторону, солдаты устроили себе праздник. Кто-то раздобыл невесть где оплывшую восковую свечку, вставил ее в штык-нож и укрепил сие сооружение в треснувшей стеклянной вазе. Свеча скособочилась и чадила, но на это никто не обращал внимания. Все тот же Лыков нашел в развалинах пару бокалов, солдаты добавили свои жестяные кружки, и клюквенный морс, вытащенный пулеметчиком Чурковым из неприкосновенного запаса. Снайпер Мазанов, известный больше под именем Мазила, сгонял, что называется, к соседям – артиллеристам, слил у них из фляжек пару глотков спирта и спрятал благословенный напиток в найденном среди обломков большом флаконе. Вот на этот-то флакон и косился неистово Лыков.
Крылов осмотрел своих солдат пытливым взглядом. Его солдатами они стали очень давно, целую неделю назад. Тогда при артобстреле убило старшего лейтенанта Кривцова, и командование принял он, Женя, тогда еще сержант. В Грозном звания могли присвоить по пятку в месяц, лишь бы отработал. А уйти было некуда, поэтому отрабатывали все.
Мазила, прижав к уху приемник, торжественно возвестил.
-Все, товарищи, поздравляю вас с новым, 1995 годом. И протянул приемник на середину комнаты. Крылов услышал знакомый с детства бой курантов Спасской башни.
-Ура!! Солдаты похватали кружки и бокалы и принялись неистово чокаться. Крылов, улыбаясь, смотрел на них. Молодцы, устроили себе праздник среди войны. Везет им, они еще умеют сохранять на лицах детские невинные улыбки. А он нет. Женя не замечал, что в минуту встречи Нового Года на его лице блуждала та же веселая счастливая улыбка, что и у остальных.
-Ну, что вам сказать, люди,- проговорил он, высоко поднимая импровизированный бокал.- Желаю вам всем, чтобы чеченские пули вас не касались, чтобы снайперы ослепли, едва взглянув на вас, а главное – чтобы мы все пережили завтрашнюю атаку и сотню остальных атак и вернулись бы домой!
-А дома,- мечтательно подхватил пулеметчик Чурков,- ты, командир, пригласишь нас всех на свадьбу со своей Ланой, и мы напляшемся вдоволь.
-И напьемся,- зашептал неугомонный Лыков. Женя покраснел, как школьница, и торопливо ответил.
-Ну нет, напиваться на моей свадьбе я не дам. И вообще, вопрос со свадьбой еще не решен. Вот Мазиле нашему повезло больше – его Катерина каждую неделю открытки шлет. Когда позовешь?
-В апреле свадьба, командир,- довольно усмехаясь, ответил здоровенный Мазила, на котором маскхалат сидел, чуть не лопаясь по швам. Глядя на СВД, тростинкой гнувшуюся в его железных руках, становилось страшно. Особенно страшно становилось, когда узнавали, что Мазила по рождению кузнец, рос в деревне и стрелять не умеет. Над этим все смеялись за глаза, но сказать Мазиле хоть слово боялись.
-Господа,- взмолился Лыков,- может еще по стопочке, а?
Выпили еще. Флакон спирта ушел за минуту, исчезнув бесследно в семи глотках.  Лыков разошелся и пустился в пляс. Чтобы утихомирить сержанта пришлось повалить его на пол и отнести баиньки в связанном состоянии.
-Рано он опьянел,- рассудительно проговорил Мазила.- с одной рюмки. А я вот никогда не пьянею. У меня талисман имеется. И от водки, и от пуль. Защита.
-Какая это защита? – удивился Чурков,- Закодированный, что ли?
-Вот ты, Чурков, кто? – обиженно отозвался снайпер.- Чурка, ты и все. Мазила расстегнул рубашку и показал висящую на цепи подкову. – Я ж кузнец. Батя перед армией подарил. Пока на мне подкова – я заговоренный.
-А у меня ,- Чурков полез в карман,- стреляная гильза от пулемета.
-Да ну? – ухмыльнулся Женя,- Кто бы спорил, что еще защитит пулеметчика, как не гильза от пулемета.
-Так не простая гильза-то- оправдывался Чурка.
-Ага,- хохотнул Мазила – Золотая.
-Это дедова гильза. Он в Великую Отечественную воевал. До Берлина дошел, а гильзу эту с брянских лесов вынес. А теперь она меня хранит.
Солдаты затихли. Каждый с любопытством рассматривал маленькую, проржавевшую от времени, стреляную гильзу – привет этой войне от той, давней. Как привет с того света.
Лейтенант вздохнул. У него с защитой было туго. Он носил на шее металлический жетон, чтобы опознали в случае чего. Но в нагрудном кармане, в туго затянутом бумажном конвертике, он хранил фотографию. Свою и Ланы. Она не была его невестой, он не успел сделать ей предложения. А теперь жутко жалел об этом.  Иногда он доставал фотографию и подолгу  смотрел на нее. Она не написала ему ни одного письма.  Честно говоря, было немного обидно. Она же обещала ждать его с войны. Он не хотел уходить в армию, а уж тем более получать назначение в Чечню. Но кто солдата спрашивает? Пришла повестка из военкомата – изволь, собирай вещи. А уже на месте разберешься в назначении. Они даже толком не попрощались. Его призвали в мае. К ноябрю стало ясно, что отслужить срочную в части под Майкопом спокойно не получится. Город стремительно превращался в горячую точку, пока 1 декабря группировка войск не выдвинулась в Чечню или Ичкерию, или как там она называлась.  Их сразу перебросили в Моздок, а теперь они вторую неделю сидели в пригородах Грозного, давясь гарью, нефтью и протухшей тушенкой, которой их «щедро» снабжали интенданты.
Крылов тряхнул головой, отгоняя надоевшие мысли. Мазила приволок из заветного угла расстроенную гитару и настойчиво на ней бренькал. Ох, и сорока же Мазила. Тащит из захваченных домов всякую всячину, а потом волочит на себе. Домой хочет везти сувениры. Теперь же Мазила затянул разухабистую песню, вытащенную наверно из самых городских трущоб. Солдаты дико смеялись, хлопали раскрасневшегося Мазилу по плечу, просили спеть еще. Эти сальные словечки песни были лекарством для людей, лекарством от смерти.  Наивная, детская смелость – посмотреть смерти в глаза и усмехнуться. Женя и сам заразился этой смелостью.
В общем, встретили Новый Год на передовой весело, разошлись по лежанкам заполночь, позабыв про все атаки и битвы на свете. А потом спали, как дети, бормоча и ругаясь во сне. А лейтенант Крылов до утра рассчитывал путь взвода в атаке, выискивал способ обойтись без потерь, гнал от себя сон и заманчивые мысли о Лане, и клял на чем свет стоит свои лейтенантские погоны, заставлявшие его работать, когда нормальные люди спят.
3.
Челночница на углу продавала диски и плееры. Кассеты к музыкальным центрам, громадные и маленькие наушники, пестрые, подмоченные вчерашним дождем и растрепанные сегодняшним ветром, плакаты, и прочая дребедень. Она настороженно косилась на парня, уже полчаса стоящего около прилавка. Берет или не берет? Пусть или платит, или убирается, ей еще товар отмечать.
Женя молча рассматривал диски к плеерам. Половину имен на обложках он не знал, половиной не интересовался. В животе глухо урчало. Проснувшись утром, он не нашел в квартире Ланы, а в старом советском холодильнике ничего похожего на продукты, которые можно было бы превратить в завтрак. На пустых полках мышь повесилась. Пришлось разжечь плиту и заваривать кофе, чего лейтенант делать не умел. Кофе расплескалось по плите и самовольно стекло в грязную раковину. Остатки он вылил себе в глотку. Потом Женю разобрала злость, и он решительно засучив рукава, принялся отскребать кухонные авгиевы конюшни. Очень удобно представлять на месте грязной посуды своих врагов, так уборка ускоряется раза в два. Хотя и страшно сгоряча не переколотить половину чужой кухни. Через полчаса раковина приобрела вполне приличный вид, но еды от этого не прибавилось. Вот и пришлось Жене спуститься вниз и выйти на столь нелюбимую им улицу.
-Сколько стоит этот плеер с гарнитурой и диском? Челночница вздрогнула от неожиданности.
-Двадцать пять тысяч рублей- недовольно ответила она. Все равно ведь не возьмет, так зачем спрашивает?
Женя молча положил на прилавок деньги. Женщина схватила купюры и принялась  быстро пересчитывать. Ее грязные пальцы с ярко накрашенными ногтями  так и мелькали. Потом она сунула деньг в карман куртки и протянула плеер. Женя воткнул в уши динамики и включил плеер, поставив произвольный выбор песен.  В ушах загрохотала «Группа крови» Цоя. Не сказать чтобы Крылов особо любил рок, скорее, ему было безразлично, лишь бы что-то трещало в голове.
Первый попавшийся магазин «Астория» поражал разнообразием вываленных на прилавки товаров. Именно вываленных, товары лежали бессвязной кучей, молоко соседствовало с мясом, а канцелярия с морепродуктами. Магазин был небольшой, но крикливо украшенный. Над входом висел покорябанный баннер «Добро пожаловать», значит, открылись недавно. Желтые буквы облупились, вывеска скрипела под ветром. 
Буханка серого хлеба второго сорта стоила 5000 рублей, молоко – 4980 пакет, масло – 9560, 90. Цены кусались, но приходилось, скрипя зубами, раскошеливаться. Деньги у Жени были. 75000. Астрономическая сумма, если не считать каждодневной инфляции. Жалованье офицерам в Грозном не выплачивали почти что год – одиннадцать месяцев . Ну не мог он удержаться, чтобы не купить себе плеер. Музыка отвлекала от мыслей, позволяла расслабиться. В крайнем случае, плеер можно будет перепродать, толкнуть кому-нибудь за полцены.
Затолкав в авоську продукты, Крылов вернулся на квартиру Ланы, оставил еду там, а сам снова нырнул в лабиринт города. Привыкнув мыслить по-военному, он ставил себе две цели на первое время: жилье и работа. Долго сидеть у Ланы нельзя, он там незваный гость, девушка его сторонится  и едва терпит. Деньги кончаются. Он решил заглянуть к давнему знакомому, Стасу, бывшему товарищу по универовской общаге.
По приезде в Петербург, он сразу связался со Стасом. Значит, если тот сохранил прежний номер телефона, то и место жительства не менял. А значит и работает там же. В авторемонтной мастерской, механиком. Мастерская находилась в двух кварталах.
Петербург показался отставному лейтенанту оксюмороном. Сочетанием несочетаемого. Город походил на свалку, выдающую себя за развлекательный комплекс. Ленинград оброс мишурой уличных гирлянд, неоновых фонарей, рекламных баннеров, отдельных богатых зданий с зеркальными стеклами, псевдоколоннами, античными портиками, готическими шпилями. Обычный магазин канцтоваров прикинулся швейцарским шале, охранное агентство разместилось на первом этаже старинного доходного дома. И каждая квартира этой своеобразной дореволюционной коммуналки была забита под завязку, выполняя свое прямое назначение. Отовсюду, как горох, сыпались люди, причем отнюдь не славянской внешности. Прямо над  узкими улицами из домов к окнам напротив протянулись веревки, на которых сохло выстиранное белье. Ветер трепал простыни и одежду, и казалось, что над городом вьется стая привидений. Лимитные общежития, чьи стены трескались на глазах, обзавелись псевдоготическими балконами из пузатой узорной решетки. На таком балкончике негде развернуться, но все равно туда выставляли цветы в кадках, какие-то ковры, чуть ли не стол туда втискивали на пространство в один квадратный метр. Лишь бы показать, что у тебя не хуже, чем у других.  Нищета отчаянно лезла из каждой поры города, из каждой подворотни и трущобы. Нищету отчаянно пытались скрыть, сгладить под внешним блеском и великолепием, и от этого она выступала еще сильнее. Совковая свалка рядилась под мишурный европейский рай. И никто этого не замечал, а кто видел – те молчали, как всегда молчит народ, чтобы не происходило. Люди равнодушно шли мимо разряженных богатых особняков, появившихся после развала Союза, как грибы после дождя.  Богатый особняк брезгливо соседствовал с аварийной коммуналкой. Порок под руку с нищетой и голодом. Да и само богатство новых русских вылезло из нищеты, хоть и забыло об этом. Поэтому особняки щеголяли разноцветной лепниной, статуями у входа, псевдорусскими резными карнизами на псевдоантичных же портиках. Духовная нищета стояла рядом с нищетой материальной.   И все это прикрывалось рекламными плакатами депутатов, дорогими автомобилями на ухабистых улицах, золотыми запонками на грязных нестиранных рубашках, и хоровой пропагандой с экранов о вступлении в новую эру. Советская ложь о светлом будущем сменилась  байкой про новую эру. Как можно верить во что-то абстрактное? Ничего, все верили, сами не зная, во что.
Город напомнил  лейтенанту армию. Амбиции, соседствовавшие с алчностью и той же нищетой. Кризис в снабжении. Интенданты, разъезжающие по передовой на мерседесах. Генералы, у которых, по слухам, даже трусы были шелковые, и солдаты  в форме, которая расползалась по ниточкам в первый же день. Сапоги, в которые подсовывали газеты, чтобы не так остро ощущать холод из-под разорванных подметок. Он сначала боролся с мародерством в своем взводе, запрещал обкрадывать одежду с мертвых чеченцев. А потом сам снял сапоги и камуфляж с трупа. И все остальные снимали. Потому что одета и обута была армия боевиков маленькой полудохлой Ичкерии гораздо лучше, чем «миротворческий контингент» войск большой и сильной России. А к приезду начальства, комроты выдал всем по тюбику крема для обуви, сапожной ваксы. Чтобы сапоги к приезду генерала были начищены, пусть хоть насквозь дырявые, начальству это без надобности. Реальность повсюду заменили словом «псевдо». Не новая армия, а псевдоармия, только вот на настоящей войне. Не Россия, а Псевдороссия,  осколок ушедшего в небытие СССР. Псевдожизнь, не жизнь, а игра на выживание, за ненастоящие, псевдоденьги. Сплошная ложь.
Женя открыл дверь и вошел в полутемный зал автомастерской. На колченогом табурете сидел мужчина лет шестидесяти и колол шилом дырки в ремне из кожзама. Из псевдокожи.
-Стас Марков у вас еще работает? Мужчина поднял на гостя красные от недосыпа глаза. Потом неопределенно махнул рукой и снова уткнулся в ремень. Женя прошел еще дальше в тень, где смутно виднелась обитая железом дверь. Там в разобранном виде стоял новехонький «Мерседес», сверкая всеми деталями – от лакированной двери, подвешенной на тросе, до свежесмазанных болтов в колесе. Из-под капота машины высунулся парень в перемазанной маслом серой куртке и заморгал блеклыми, как у рыбы, глазами, щурясь от света из приоткрытой двери. Лампочка в салоне была свинчена, под капотом авто светил портативный фонарик.
-Жека? Ты что ли? – Стас удивленно разглядывал гостя.- А я думал, что меня вчера разыграли. Подожди, сейчас, один болтик привернуть. Он снова нырнул под машину. Крылов выключил надоевший рок, и от скуки принялся пинать  здоровой ногой  какой-то камешек на земляном полу комнаты.
-Ты надолго в Питере? – прогудел Стас из-под машины.
-Не знаю. Не домой же ехать, в Тихвин.
-Точно. А ты уволился из армии? Получил бы куда назначение, в часть какую-нибудь.
-Спровадить не терпится? – усмехнулся Крылов.- Только встретились.
-Нет, ты что – Стас наконец вылез из-под «Мерседеса» и попытался обнять приятеля, но тот отстранился, глядя на перепачканные смазкой руки автомеханика. – Может, за встречу?
-Нет, спасибо. Зарок дал. А из армии я получил только дембель. Придется привыкать к гражданке. Женя вздохнул и рассеянно откинул с лица мешавшие волосы, открыв уродливый  рубец. Стас тихо присвистнул.
-Где это тебя так?  Женя торопливо взлохматил волосы, набрасывая их обратно. Потом он неожиданно вскинул руку и вцепился Стасу в горло, прижав того к стене. На лице Крылова не дрогнул ни один мускул.
-На курорте, Стас, где же еще. – с усмешкой ответил он. – На войне я был, понял? Не надо мои шрамы трогать и обсуждать. Я там воевал, пока ты тут сидел со своим плоскостопием. Лейтенант шипел каждое слово, как рассерженная змея, приподняв механика над землей, и совершенно себя не контролируя. Он взрывался, как только задевали его увечье. Противно было видеть сытые холеные лица бывших знакомых и их глаза, участливо и жалостливо рассматривающие шрам на его лице. Лейтенант не мог смириться с мыслью, что его выгнали из армии, уволили в запас, не хотел видеть себя жалким калекой. Это его бесило.
-Пошел ты,- Стас яростно оттирал рукавом кровь с прокушенной от страха губы, разминая покрасневшее горло, и злобно глядел на бывшего приятеля. Тот вскипел еще больше, перехватив взгляд этой тыловой шавки, но сдержался, плюнул на землю и вышел, хлопнув дверью.
 
…..Лана уже была дома.
-Ты еду купил? – спросила она, едва он вошел.- Спасибо, но этого не требовалось. И кухню мог бы не чистить.
-Как хочешь. – равнодушно отозвался он.  Она сидела на стуле и смотрела на него. Вернее, сквозь него. Ее глаза все время метались из стороны в сторону, будто она что-то искала. Ей не было до него дела. Крылов молча прошел на свою раскладушку. 
4.
В Ханкале, в окрестностях Грозного, в полузаваленной снегом палатке размещался штаб управления группировкой войск, штурмовавших столицу Чечни. В жарко натопленной палатке на большом деревянном столе была разложена масштабная карта города и окрестностей. На стене, прямо на брезенте, была приколота карта масштабом поменьше, испещренная красными стрелками и отметинами.
Война началась месяц назад, но до сих пор конкретных действий не предпринималось.  1 декабря, российская авиация нанесла удар по аэродромам Калиновская и Ханкала и вывела из строя все самолёты, находившиеся в распоряжении сепаратистов. 
Предполагалось  создать два кольца блокирования:
внешнее - по административной границе республики и внутреннее - вокруг Грозного. Оба кольца разомкнуть на юге для выхода мирного населения.
 11 декабря 1994 года  подразделения Объединённой группировки войск (ОГВ), состоявшие из частей Министерства обороны и Внутренних войск МВД вступили на территорию Чечни. Войска были разделены на три группы и входили с трёх разных сторон — с запада из Северной Осетии через Ингушетию, с северо-запада из Моздокского района Северной Осетии, непосредственно граничащего с Чечнёй, и с востока с территории Дагестана. Командование операцией в Чечне было предложено первому заместителю главкома Сухопутных войск Эдуарду Воробьеву, но он отказался возглавить операцию «ввиду её полной неподготовленности» и подал рапорт об увольнении из Вооруженных сил РФ.
Восточная группировка была блокирована в Хасавюртовском районе Дагестана местными жителями — чеченцами-аккинцами. Западная группа также была блокирована местными жителями и попала под обстрел близ села Барсуки, однако применив силу, всё же прорвалась в Чечню. Наиболее успешно продвигалась Моздокская группировка, уже 12 декабря подошедшая к посёлку Долинский, расположенному в 10 км от Грозного. В ее состав входил стрелковый взвод лейтенанта Крылова.
 Новое наступление подразделений ОГВ началось 19 декабря.   20 декабря моздокская (северо-западная) группировка заняла Долинский и блокировала Грозный с северо-запада. Кизлярская (восточная) группировка блокировала Грозный с востока, а десантники 104 воздушно-десантного полка блокировали город со стороны Аргунского ущелья. При этом южная часть Грозного оказалась незаблокирована.
  В первые недели войны, российские войска смогли практически без сопротивления занять северные районы Чечни. Встал вопрос о штурме чеченской столицы – Грозного. Штурм начался 31 декабря 1994 года. В город вступили около 250 единиц бронетехники, крайне уязвимой в уличных боях. Российские войска были плохо подготовлены, между различными подразделениями не было налажено взаимодействие и координация, у многих солдат не было боевого опыта. Войска имели аэрофотоснимки города, устаревшие планы города в ограниченном количестве. Средства связи не были оборудованы аппаратурой закрытой связи, что позволяло противнику перехватывать переговоры. Войскам довели приказ о занятии только промышленных зданий, площадей и недопустимости вторжения в дома гражданского населения. Приказ выполнить не удалось, многие гражданские дома были сильно разрушены. Западная и восточная группировки войск были остановлены. На рассвете, 1 января 1995 года,  командующий ОГВ, генерал Квашнин собрал в Ханкале штаб армии для решения вопроса о прорыве западной группировки, базировавшейся на важном стратегическом направлении.
Генерал Квашнин, полноватый, но стремительный в движениях 49- летний мужчина, сидел за столом и недовольно смотрел на командира Майкопской бригады, полковника Савина, стоявшего у карты на стене, как школьник у доски. Генерал Пуликовский, командир Петракувского стрелкового полка, стоял в стороне, рядом с адъютантом Квашнина, полковником Рубцовым. Савин чувствовал на себе пристальное внимание трех пар глаз. Он, самый молодой из всех, совсем недавно в полковниках, начал быстро говорить.
-Анатолий  Васильевич, не могу я своих на прорыв сейчас посылать. Моя бригада в количестве 327 человек рассредоточена в северной части города, проще говоря, укрывается по захваченным домам. Они почти не имеют связи друг с другом, организованного наступления не получится. Надо подождать дня два, пока связь будет налажена. Я прошу, чтобы западная группировка не предпринимала пока активных действий.
-Иван Алексеевич, ну как ты не понимаешь.- Квашнин нахмурился,- промедление сейчас смерти подобно. Пока мы закрепляемся в одном углу, чеченцы лезут из всех остальных. Твоя бригада в первой линии наступления. За ней почти  8000 человек и 500 единиц бронетехники. Не допустите сегодняшнего, вернее, вчерашнего провала. Замысел операции – взять город в кольцо опирался на внезапность, мол, все будут отмечать Новый Год. А Дудаев ушел из самого капкана, исчез в темноте гор, и захват провалился. Три группировки войск, 20000 человек увязли в городе. Сегодня сепаратисты начнут уличные бои, еще более затяжные, чем вчера, и наступление захлебнется окончательно. А твои парни – как острие нашего большого кинжала. Ты что, хочешь задержать прорыв армии?
-У нас БМП почти не осталось, два танка подбиты, один сгорел полностью, вместе с экипажем. Люди устали, только-только отпраздновали Новый Год, а кто-то совместил праздник с похоронами. А вы предлагаете бросить разрозненные взводы в атаку без связи?
-Ну огнем-то их прикроют.
-А может, огня и не надо? – подал голос полковник Рубцов. Он временно исполнял обязанности начальника войсковой разведки. – Вы знаете, господа, как в Индии ловят тигров?
-Каких тигров? – недоуменно спросил Пуликовский- Мы же в Грозном.
-Чтобы поймать тигра, используют приманку,- невозмутимо продолжал Рубцов.- привязывают к дереву козленка и ждут. Тигр слышит блеяние жертвы и приходит. А там его караулят охотники. Вот и я предлагаю похожую комбинацию.
-Погоди, Александр Борисович,- Квашнин насторожился, как гончая, почуявшая дичь.- Майкопская бригада, увязшая в уличных боях, находится на самой передовой. Это наш авангард. Ты предлагаешь послать бригаду на прорыв в одиночку, без прикрытия и огневой поддержки….
-Он что, спятил? – взорвался Савин.
-Тихо, полковник, не мешай думать. Он хочет сделать твою бригаду козленком и послать впереди всех. Они расчистят путь выхода из блокировки основной группе войск.
-Нет, Анатолий Васильевич, основная группа войск выйдет потом. –Рубцов усмехнулся.- Выйдут из тени, когда придет тигр. А тигр в данный момент – это сам Дудаев.
-Так он к тебе и придет, Рубцов.- Савин вскинул голову. -Дожидайся.
-Придет. Потому что увидит, что бригада рвется в прорыв без прикрытия, сочтет, что прикрытия и нет, что войска блокированы, и путь свободен. Он набросится на приманку, вцепится всеми клыками. Его боевики не в центре, они именно в тех пригородах, где и Майкопская бригада. Дудаев хитер, он ускользнул вчера, ушел из-под открытого огня и массового поражения. Значит, и брать надо хитростью. У чеченцев распространен обычай лично отрезать голову врагу. Дудаев придет и нападет на бригаду.  Разведка гарантирует, что он неподалеку.
-Это же значит – послать моих пацанов в окружение! Это верная смерть. А половина из них оружие-то вчера только в руки взяла!
-Иван,- Квашнин с силой ударил кулаком по столу. Голоса резко стихли. – Не истери, как баба. Сегодня, в шесть утра, то есть через два часа, Майкопская бригада пойдет на прорыв, к центру Грозного. Задача – дойти до Президентского дворца, в крайнем случае –до проспекта Ленина и закрепиться там. Поддержки огнем не будет, прорываться своими силами. Продержитесь до прихода основных сил чеченцев. Личная гвардия Дудаева – отряд из 120 опытнейших боевиков, командир – Абдулла Каримов, тоже, кстати, начальник разведки,- Квашнин скользнул взглядом по Рубцову,-  дождитесь их прихода. А потом мы накроем боевиков массированным огнем.
-Разрешите идти.
-Идите. Савин резко отдал честь, повернулся на каблуках и пулей выскочил из палатки. «Квашня, этот Квашнин,- думал полковник, чуть не плача от ярости,- Меня и моих ребят на смерть посылает. Не придет Дудаев, ускользнет, а мы поляжем напрасно. Квашня!»
Квашнин с тревогой смотрел на колыхавшийся полог палатки. Потом он повернулся к Рубцову.
-Александр Борисович, Савин на смерть пойдет со своими парнями. Учтите, если Дудаев не придет, отвечать будете вы.
-Слушаюсь,- Рубцов склонил голову. Сегодня он ставил на карту все. Если чеченцев накроют, он будет в фаворе, как разработчик комбинации. Если Абдулла уйдет, он труп. Пан или пропал. Майкопская бригада попадет в капкан, станет приманкой. Лучше бы им всем там погибнуть, свидетели ему не нужны. Рубцов не был циником сам по себе. Таким его сделало время, в котором каждый сам за себя. И эмоции здесь только обуза.
5.
В квартире у Ланы Женя чувствовал себя, как канатоходец, балансирующий над пропастью. К девушке было страшно подойти. Она убегала из дома часам к шести утра, пропадала неизвестно где до вечера, потом, уже никакая, приходила домой и падала на койку, забывая элементарно поесть. Утром она проскальзывала мимо его раскладушки в кухне, стремясь побыстрее исчезнуть. Лежа с закрытыми глазами, он слышал, как она стучит подметками туфель по полу, заваривает неизменный кофе, торопливо остервенело расчесывает спутанные волосы. Она одевала на грязно-серый, в катышках, свитер тонкое черное пальто, накручивала на шее серо-белый шарф, обувала высокие лакированные черные сапоги и уходила. Дорогие сапоги сочетались с изношенным до дыр свитером, а в подкладе пальто пальцы нащупывали прорехи и пустоты. Женя жил у нее третий день, но до сих пор они не перекинулись толком и парой слов. Она его просто игнорировала. Они пересекались только на кухне вечером. Она торопливыми глотками пила крепкий черный кофе, он так же молча цедил из жестяной банки дешевое пиво. Они сидели напротив, но каждый, случайно перехватывая взгляд другого, быстро отводил глаза. На третий день Женя не выдержал.
-Лана, так больше нельзя.- выпалил он, отставив в сторону  невскрытую банку с пивом. Она вздрогнула и уставилась на него.- Почему ты все время молчишь? Почему ты сторонишься меня?
-Какая тебе разница? – холодно, вопросом на вопрос, ответила она.
-Мы же не чужие люди. – отрывисто проговорил он.- Ты почти  была моей невестой. Мы хотели расписаться после войны. Помнишь, как я принес тебе розы из паркового сада, а ты так жалобно попросила меня больше так не делать? А все равно тебе было приятно, ты держала те розы в вазе почти две недели. – его голос стал почти жалобным.
На ее бледных щеках заиграл слабый отсвет румянца.
-Я все помню,- почти прошептала она.- И твои белые розы, и тебя.  Только теперь другие времена, Женя. Я два года считала тебя погибшим.
-Но я же здесь.
-И что? Ты не здесь, ты вернулся совсем другой, хотя и не замечаешь. Почему я тебя сторонюсь? Я боюсь тебя. У тебя такой тяжелый холодный взгляд, в твои глаза нельзя смотреть. Ночью я постоянно слышу с раскладушки твои стоны. Ты кричишь во сне. Ты не открываешь лица, потому что оно изуродовано….
-И из-за этого ты готова гнать меня в шею?- резко спросил он.
-Нет конечно. Я не знаю, как объяснить. Просто ты изменился, я изменилась.
-Ведь можно все сделать, как раньше.
-Нет. Никогда ничего не будет как раньше.
Он поднялся из-за  стола и подошел к ней. Она продолжала сидеть неподвижно, не глядя на него. Женя осторожно коснулся рукой ее растрепанных, коротко остриженных, волос, ее щеки.  Лана резко дернулась, и сбросила его руку.
-Не подходи ко мне. Она вскочила.- Сказано тебе, не подходи.
Он машинально перехватил ее тонкую руку и повернул к себе. На сгибе локтя набухла уродливая багрово-коричневая вена, воспаленная из-за частых уколов. Женя медленно поднял глаза на Лану. Она отвернулась.
-Смотри на меня.- приказал он. Она неохотно подчинилась.- Ты наркоманка?
-Да.- она почти выкрикнула это ему в лицо.- А что мне оставалось делать? Ты исчез, работу я не нашла, денег не было. Со злости пошла с подругой развлечься. А она предложила мне дезоморфин. И я укололась. Такого кайфа я нигде не испытывала. Я забыла обо всем, о том, как меня за два часа перед этим выгнали с собеседования, сказав, что я, видите ли, недостаточно для них открытая и коммуникабельная. Зачем учительнице открытость и коммуникабельность? Что мне там, с малолетками разговаривать? Я обила пороги всех школ Василеостровского района и что? Нигде меня не приняли. А тут – укололась и забыла! Я забыла, как боялась за тебя, молилась, чтобы тебя не убили, чтоб ты вернулся. Раз – «похоронка». Через три месяца – другая. Как снежный ком. На дозу нужны деньги. Я все из дома вынесла. Пошла в игорный дом и проигралась. Теперь отрабатываю там долг официанткой, живу на чаевые и спускаю их до копейки на автомате. Доволен? Все обо мне узнал? Успокоился? Теперь наконец ты уйдешь отсюда? Ты во всем виноват, ты, ты!
-А теперь послушай меня. – он так сжал ее руку, что на бесцветной коже проступили синие пятна. –Хватит истерить. Успокойся, слышишь меня.  В чем я виноват? В том, что ты колешься дезоморфином? Он рывком поднял ее со стула и поволок в ванную. Там он включил кран на полную мощность и силой сунул ее голову под струю ледяной воды. Она шипела и извивалась, а он с наслаждением пригибал ее все ниже к мокрой холодной белой раковине, заставляя глотать слезы и хлорную воду. – Я виноват, что ты наркоманка, да? Скажи это еще раз, что ты молчишь? Скажи!
Она вырвалась и оттолкнула его от себя.
-Псих! – прорычала она.- Не прикасайся ко мне! Уйди отсюда! Она принялась яростно отжимать мокрые волосы. Он, не обращая на нее внимания, принялся расхаживать по крошечной ванной, с грохотом опрокидывая жестяные ведра и переворачивая тряпки.
-Где ты прячешь шприцы?- прошипел Женя. Лана ударила его мокрой маленькой ладошкой наотмашь. Он хлестнул ее по щеке с такой силой, что свалил с ног,  и помчался в кухню. Там, в шкафу, в пакете, он нашел набор одноразовых шприцев.
-Смотри. Он достал шприц, вдел иглу и сломал ее. Потом он наступил на шприцы ногой, поднял ошметки и швырнул в мусорное ведро.- Довольна? Ты больше не уколешься, ясно тебе! Я никуда отсюда не денусь. Ты будешь под моим контролем.  И не смей мне перечить. Последние слова он произнес тихим угрожающим тоном, мрачно глядя на перевернутую кухню и озлобленную Лану. Девушка больше не могла сопротивляться. Она повалилась на стул и разрыдалась. Он подошел к ней сзади и обнял за плечи, стиснув их в руках.
-Сколько ты должна? Отвечай.- процедил он сквозь зубы.
-Тридцать тысяч.- всхлипывая, проговорила она. –И еще две – за дозу. Долларов.
 Его вспышка ярости улеглась. Он встал у окна, спиной к ней, вытащил сигарету и несколько раз затянулся. Запахло дымом, он открыл форточку. Лана, попыталась тихо улизнуть к себе.
-Сиди здесь,- не оборачиваясь, приказал он. – И не возражай. Она тихо выругалась, рухнула обратно на стул, придвинула к себе банку пива, вскрыла ее и начала пить прямо из горла, злобно глядя на него.
-Я терпеть тебя не могу,- прошипела она.- Ты сломал мне жизнь, ты сейчас унизил меня. Мне нужна доза, меня ждут. Я не обязана тебе подчиняться- тонко взвизгнула она.
-Ты жить хочешь? – он медленно обернулся. В его глазах полыхала неукротимая злоба, казалось, еще секунда – и он кинется на нее, как дикий зверь. – Тогда молчи. Молчи! Ты никуда не пойдешь. Ты поняла? Иначе я забью тебя до смерти. Мне надоели твои истерики. В том, что с тобой случилось, виновата только ты сама. Ясно?!
Она обреченно кивнула.    
6.
Утреннее солнце окрасило снег в розовые  и бежевые тона. Тем контрастнее смотрелась на этом снегу вчерашняя полузасохшая кровь и черные провалы от снарядов. Вместо пения птиц воздух оглашали быстрые короткие пулеметные очереди, рвущиеся во всех концах утонувшего в грязи, крови и нефти города. Казалось, что пулеметы переговариваются друг с другом на стрекочущем диковинном языке. Перед одним из домов, распластавшись на снегу, лежал мертвый чеченец. Пуля настигла его в тот момент, когда он опускался на колени, совершая намаз. Чеченец лежал в нелепой позе, ткнувшись лицом в снег и высоко подняв одеревеневший зад и босые ноги. Его сапоги давно утащили мародеры обеих армий. Сверху, укрывшись на разбитом карнизе дома, за чеченцем наблюдал большой ободранный ворон. Видно, совсем голодно было в горных лесах, раз ворон прилетел в город. А может, он явился в утренний Грозный не случайно, ведь во всех религиях, и христианской, и мусульманской, ворон – слуга и вестник смерти. А смерти в задыхающемся от артиллерийской стрельбы городе предостаточно. Ворон не слетал с безопасного карниза к трупу, боялся. Словно знал, что из соседнего дома мертвого чеченца давно держат в перекрестье прицела  снайперской винтовки.
Лейтенант Крылов, напрягшись до боли в кончиках пальцев, вцепился в свою винтовку и вперился в прицел. Ночью за мертвым чеченцем никто не пришел, что было странным. Чего они ждут там, на той стороне? Внешне лейтенант был спокоен, волнение угадывалось только по частому морганию его больших  темно-карих глаз. Рядом с ним на снегу лежала рация, поблескивая на солнце металлом  приемной антенны. Женя уже устал вглядываться в темноту оконных проемов противоположного дома. В каждой дыре мог оказаться снайпер. Лейтенант едва заметно скосил глаза, ища своих людей. Вот они, лежат на отведенных позициях. Кто из них добежит до того дома и ворвется в него, а кто останется лежать на розовом снегу? Каждый готовится к бою по-своему. Чурков лихорадочно трогает подвешенную на груди гильзу от дедовского пулемета. Тронет, посидит секунду, и опять лезет к воротнику. Мазила, как всегда, с наслаждением ковыряется в носу. Ну правильно, вдруг это последний раз? Хотя, никто не любит слово «последний». Предпочитают говорить «крайний». Лыков лежит рядом с лейтенантом и, мечтательно прикрыв глаза, думает. Следить за сценой он, конечно, следит, недаром сержант, но и помечтать не забывает. Интересно, о чем? Надо будет спросить после боя. Сам Крылов мог бы сказать, что перед боем вспоминает Лану, но он не был героем романа, где влюбленный вздыхает по невесте. Лейтенант обожал строгие законы логики и расставлял мысли в мозгу по полочкам. Иногда это помогало. Он любил Лану и знал, что любит ее. Но, перед боем, перед работой, он отодвигал личные мысли и чувства на второй план. По крайней мере, ему так хотелось.
Рация затрещала и зашипела так неожиданно, что он вздрогнул и рывком вынырнул из мыслей.  Он понял, полковник Савин подал сигнал к атаке. Его всколыхнул мандраж, не страх, нет, не до страха было, а именно мандраж, который охватывает спортсмена на старте. Надо поднимать людей и не думать, что сейчас тебе бежать впереди, и первая пуля – точно твоя. Раз, два, три. Пора!
-За мной, парни! – тонко выкрикнул он и, рывком подбросив со снега тренированное тело, перепрыгнул через кирпичные завалы своей позиции, и выскочил на заснеженную, простреливаемую со всех сторон улицу. Он бежал, передергивая на ходу затвор винтовки, и стрелял, стрелял. Он мало что слышал. Краем глаза он видел своих ребят, ориентировавшихся на его спину. Командир. Женя, вчерашний студент юрфака, знал, что если сейчас он дрогнет, остановятся все. Он слышал пулеметную очередь и крики, значит, с соседних домов  тоже пошли в атаку. Общий прорыв.
Навстречу ему несся рослый бородатый чеченец. На миг Женя невольно залюбовался его стройной фигурой, затянутой в камуфляж. Женя отшвырнул винтовку, расстреляв патроны, и выхватил нож. Чеченец налетел на него и повалил наземь. В легкие лейтенанту набился снег, тучей взвившийся в воздух при их падении. Он и чеченец сплелись в самых крепких объятьях, и покатились по земле, чувствуя каждый камень и каждый острый выступ, чуть припорошенный снегом. Женя слышал над ухом тяжелое дыхание врага, мешавшееся с его собственным, он, опьянев от злости, вонзал нож в живое трепещущее тело раз за разом, а боевик все не разжимал пальцы, сомкнутые на Женином горле, а Крылов все бил и бил. Прошла секунда, хотя для него пролетела жизнь. Чеченец всхлипнул и перекатился с лейтенанта на землю, заливая розовый снег багровой кровью. Лейтенант, тяжело дыша, приподнялся и огляделся.
Общий бой для каждого, одновременно, явился и личным. Мазила схватился с тощим чеченцем в развевающемся черном пальто поверх формы. Фалды пальто крутились в воздухе, чечен подныривал под снайпера, пытаясь достать его ножом. Пулеметчик Чурков, расстреляв весь диск, отбивался от двух наседавших боевиков прикладом оружия. Сержант Лыков, единственный сохранивший оружие, методично расстреливал наступавших боевиков, укрывшись за каким-то завалом. А боевиков с каждой минутой все прибывало. Они их убивали, а те вставали и снова шли вперед. Такой страх резанул по сердцам русских солдат. Они дрались молча, и чеченцы молчали, только раненые, скрипели зубами, пытаясь отвести от груди острие ножа. «Где огонь? – пронеслось в голове Крылова.- Почему не стреляет батарея? Почему нас никто не прикрывает? Неужели взводы дерутся разрозненно и без поддержки?» Он снова побежал, прямо на боевиков, прихватив автомат убитого чеченца.   Лейтенант вел своих людей, прижимаясь к каждому камню улицы, в обход домов, они залегли на детской площадке, среди грибочков и маленьких качелей. Пуля чиркнула, взметнув фонтанчик снега, и Мазила от неожиданности рухнул лицом в землю, как страус, пряча голову. Среди ожесточенной перестрелки раздался чей-то смех. А пуль все больше, а страх сильнее. Страшно сделать еще шаг, вдруг срежет шальная пуля? Но надо, надо бежать вперед и уводить людей из-под огня, забыв о себе. Боже, как страшно-то! Как умирать-то не хочется, домой хочется, Лану увидеть хочется.  Нельзя, лейтенант, не расслабляйся, беги вперед.
Пуля свистнула у самого виска. Женя успел подумать, что позади него сержант Лыков. Он на бегу обернулся, и увидел распростертого на снегу сержанта. Лыков с обнаженным ножом ждал боевика. Грохнул еще выстрел, Женя пригнулся.
-Люди, где огонь? – раздался почему-то тоскливый и протяжный крик Чуркова.- Где наши? Помог…
Он не договорил. Нелепо взмахнув руками, рухнул в снег. Упал, а ноги еще судорожно дергались, еще бежали куда-то, загребая снег. Лейтенант расширенными остановившимися глазами осмотрел улицу. Вон он, поворот , в тридцати метрах. А их только трое, он, Мазила, и еще один, Васин, носивший за любовь к художествам имя Рафаэль. А боевики из всех щелей лезут, на соседних улицах громыхают танки, а они бегут. Автомат пришлось выкинуть, патроны кончились. Прямо перед лейтенантом разорвалась граната. Женя рухнул наземь, сжимая руками чугунную голову. Вдруг все стихло, комья земли и снег сыпались на него бесшумно,  а треск пулеметов куда-то испарился. Происходящее стало восприниматься им, как сцена фильма. Он понял, что контужен, встал и побежал к ближайшему дому, сам не зная, зачем. Раз он обернулся. Мазила, спрятавшись в воронке снаряда, расстреливал последние патроны. Рафаэль лежал как раз там, куда упала граната и не двигался. Он был мертв. Крылов понял, что это конец. Никто не придет на помощь. Их отправили в окружение, бросили на смерть. В этот миг на соседней улице выстрелил гранатомет. Граната упала у ног полковника Савина, отстреливавшегося от чеченцев за какой-то оградой. Он даже не успел сообразить, что случилось. Грохнул взрыв, разметав по улице комья грязи, хлопья снега, и ожесточенную душу полковника. Ангел, спустившись с небес, принял эту душу в объятья и, легко оттолкнувшись и расправив мощные крылья, роняя перья, полетел в рай. Мало ангелов летало над дымящимся полем боя, где по одному, загнав в угол, уничтожали бойцов Майкопской бригады. По одному расстреливали, как собак нерезаных. И тучами вились над трупами невидимые черные аггелы – бесы, демоны ада. Ад у всех одинаков, что у православных, что у мусульман. Убивайте всех, на том свете разберутся- простой принцип, но вечный. Легко перепутать ангелов с аггелами. Трудно выжить там, где царит смерть.
Оглушенный, контуженный Крылов пару секунд недоуменно таращился на обагренные кровью пальцы, пытаясь вспомнить, где его ранили.  Он нырнул в темный оконный проем дома и низко пригнулся к земле, молясь, чтобы его не заметили. Он стоял, сжав в руке тускло сверкающий от крови нож, прислонившись к обломку стены. Сюда пули не долетали. Как бы издалека, сквозь дребезжащую пелену контузии пробивались слова какого-то разговора. Кто-то стоял по ту сторону стены.
-Видите, Абдулла, я привел вам козленка – Майкопскую бригаду. Мне пришлось отдать на растерзание 300 человек. Что вы можете предложить мне взамен? Голос неизвестного был холодный и уверенный. Женю захлестнула злоба. Ответил другой голос – с акцентом, резкий, почти визгливый.
-Александр, вы порадовали нас сегодня. С вас достаточно того, что вы доказали правильность вашей вербовки.
-Мне нелегко это далось.
-Вам жалко людей или свою шкуру? Говоривший явно усмехался.
-Вы правы, Абдулла. Я привык лицемерить, и действительно беспокоюсь о себе. Если генерал узнает о нашей сделке, мне конец.
-А откуда он узнает?
-Так ведь я свое обещание не выполнил. Дудаев не пришел, а бригада  уничтожена.
-Командир здесь- тихо ответил Абдулла.- Он лично явился взглянуть на гибель Майкопской бригады. Но к вам он не выйдет. Сегодня вы его не убьете, полковник Рубцов. – голос чеченца стал елейно-вежливым.- Думаете я не знаю, зачем вы искали со мной встречи? Двойную игру никто не любит, Александр. А вы хотели выйти на меня, добраться до моего командира, подослать к нему убийцу и уничтожить.  А для того, чтобы втереться в доверие, подсовываете мне 300 жертвенных баранов. Но этого мало. Что мне мешает вас сейчас пристрелить?
-Вы сами знаете глупость такого хода.- голос Рубцова был холодным и четким.- Потому что вы служите тем же целям, что и я. Только вы, Абдулла рветесь убить Дудаева, чтобы занять его место, а я – чтобы поскорее убраться из вашей чеченской дыры.  Я предлагаю вам сотрудничество и жизнь после окончания войны.  А я человек слова. Если капкан подготовят с двух сторон, мятежный генерал попадется. Видите, Абдулла, как хорошо мы раскусили друг друга. Если вы меня сейчас убьете, маячок на моем теле наведет на вас ракетный удар, он заработает сразу после моей смерти. Система автоматическая. Убежать не успеете.
Абдулла рассмеялся.
-Вы блефуете.
-Я похож на шутника? – спросил Рубцов.
-Нет. Александр, мне выгодно наше сотрудничество, но я хотел бы кое в чем получить гарантии.
-Говорите.
-Во-первых, Майкопская бригада полностью останется здесь?
-Это зависит от ваших солдат, Абдулла. Но лишние свидетели не нужны ни вам, ни мне.
-Во-вторых, если я помогу вам максимально приблизиться к командиру, что я получу взамен?
-Жизнь.
-Это абстрактное понятие.
-Сколько вы хотите?
-Десять миллионов долларов. Для начала.
-Вы получите деньги.
-Хорошо, Александр. Вы достойны моего доверия. Я убедился, что вы настоящий чеченец, готовый убивать неверных. Я не зря завербовал вас полгода назад, и не зря вы перешли в ислам. 327 солдат Майкопской бригады и их полковник Савин – лучший залог нашей дружбы. Любое дело нерушимо, когда под ним струится кровь.
Женя Крылов, лейтенант 12 стрелкового взвода Майкопской бригады, сошел с ума от ярости. Ему представился лучший случай в жизни – убить предателей. Сразу двоих. Он забыл, что у него           только нож, он выскочил из укрытия и бросился вперед. Крылов не успел даже взмахнуть ножом. Рубцов оглушил его сзади рукояткой пистолета.
-Свидетель, полковник.- ухмыльнулся Абдулла.- Убейте его.
Лейтенант открыл глаза  но, обездвиженный, не мог и слова выговорить от распиравшей его ярости. Полковник Рубцов равнодушно взвел курок небольшого отполированного револьвера и выстрелил Крылову в голову. Абдулла  достал длинный нож и остервенело провел лезвием по лицу лейтенанта. Потом он удовлетворенно кивнул и исчез в темноте завалов. Рубцов поправил съехавшую набок фуражку и поспешил прочь.
…..Женя понятия не имел, сколько времени он пролежал там, в развалинах. Сознание вернулось жуткой болью в виске. Больно было даже глаза приоткрыть, при каждом движении в мозгу что-то взрывалось. Ни одного звука кругом. Тишина и сумеречная темнота. Сколько же он здесь? Он нащупал обломок кирпича и оперся на него. С третьего раза он встал на ноги и чуть не свалился снова, так его шатнуло. Его мутило, голова раскалывалась и кровила, но передвигать ноги он мог. Прошло наверно полсотни лет, прежде чем он доковылял до выхода из развалин, серым пятном выделявшегося в темноте. Куда идти дальше Женя не знал. И не узнавал ничего кругом.  Пройдя пару шагов, он споткнулся об труп. Он посмотрел вниз. На него пустым взглядом таращился Мазила. Одного глаза у него не было, как и половины лица – чеченцы хорошо постарались изуродовать бренное тело. Жене стало страшно. Ни о чем думать он уже не мог, все сознание сосредоточилось на краю мозга и балансировало между мраком и бытием. Его хватало только на то, чтобы идти вперед, не разбирая дороги.
В лицо ему ударил резкий свет автомобильных фар. Он зашипел от боли и зажмурился, упав на колени.
-Никито, объезжай трупы, завязнем,- послышался недовольный крик из машины. Женя понял, что это свои, и застонал.
-Слушай, там кто-то шевелится. Эй!...
…..Абсолютная темнота сменилась зыбким серым покрывалом. В нос ударил резкий запах медицинского спирта. Женя, щурясь, приоткрыл глаза. Мир колыхался, как в шторм, казалось, что  белый потолок сотрясается и дышит, и живет самостоятельной жизнью. Женя понял, что он еще на этом свете, и что лежит в полевом лазарете.
- Не прикидывайся, парень, ты меня узнал- ему в мозг вторгся холодный уверенный голос. Женя увидел над собой резко очерченное худое лицо того, в ком он признал полковника Рубцова.  Тому было лет сорок, он мрачно смотрел на лейтенанта.
-Добить пришли,- прохрипел Женя.- что медлите?
- Зачем тебя добивать? – спокойно ответил тот.- Здесь свидетелей много, да ты и сам сдохнешь дня через два. А можешь в живых остаться. Если молчать будешь.
-Предатель.
-Я и не спорю,- согласился Рубцов.- Только кто тебе поверит, лейтенант? Майкопская бригада вырезана почти целиком, человек десять выжили. Окружение они прорвали, западная группировка войск разблокирована. Все идет точно по плану. Хоть и пришлось вами пожертвовать. А ты вот остался. Ты ведь не один на свете, Женя Крылов. У тебя мать есть, невеста в Питере. Так?
Женя не ответил.
-Так, без тебя знаю. А представь, например, что невеста пошла в магазин и не дошла. В Питере водители бешеные. Или мать выпила не то лекарство. И все из-за того, что ты говорил не то, что надо. Хочешь всю жизнь мучиться?
Полковник молча сверлил лейтенанта взглядом. Он знал, давить не надо. Измученный, ослабленный, растерявшийся Женя долго не выдержит. Лейтенант сломается, лишь бы перестать чувствовать боль, разрывающую внутренности. Надо только подождать.
Перед глазами Крылова пронеслись описанные полковником картины. Он не выдержал. По его щекам потекли слезы. 
-Чего вы хотите? Я буду молчать.
-Прекрасно. Но этого мало. Ты будешь работать на меня, Женя. Тебе понятно? Тогда твоя семья будет жить. Ясно?
-Да. Я согласен.
Полковник достал из кармана шприц и ампулу с желтоватой жидкостью. Потом он вставил иглу лейтенанту в вену . Женя почувствовал, как в него вливается холодная жидкость.
-Что это? – прошептал он заплетающимся языком.
-Дезоморфин. Я освобождаю тебя от мучений. Женя отключился.
7.
Он нагнулся к ее постели и тронул ее за плечо. Она вздрогнула и открыла глаза.
-Что тебе нужно? – недовольно спросила Лана. Она встала и быстро набросила на себя длинный темно-зеленый махровый халат, скрывая под рукавами свежие синяки. Он молча наблюдал за нею. Она с вызывающим видом ходила мимо него, подчеркнуто не замечая. Над левым глазом у нее набух темно-фиолетовый синяк после вчерашнего удара об ванную.
-Болит?
-Отстань. – она прошла на кухню. Зазвенела ложка, падая на пол. Лана разогревала вчерашнюю жареную картошку. Когда Женя появился в дверях кухни, она отшатнулась.
-Я тебе противен?- спросил он ровным голосом.
-Ты ударил меня. Думаешь, я такое прощу? – спокойно и немного устало ответила она.- Уезжай, пожалуйста.
-Моя девушка сидит на игле, а я должен уехать? – он говорил без всякого выражения.
-Я больше не твоя девушка.
-У тебя ломка? – спросил он после минутного молчания.
-Часа через два.  Мне нужно идти, не задерживай меня.
-Ты никуда не пойдешь. Я куплю тебе морфий в аптеке. Это оттянет ломку дня на три.
Ей было неохота сопротивляться. Она вообще ощущала себя как в вакууме, в апатичном созерцании мира. Лана механически перемещалась по кухне, гремела посудой, но ничего не ставила на стол. Ее не трогали его слова. Она только вяло кивнула. Он встал и вышел, натягивая куртку. Она услышала, как он сгреб с тумбочки в прихожей ключи, и как дважды скрипнул дверной замок.
Женя шел к аптеке, врубив музыку в плеере на полную мощность. Утром был дождь, но сейчас, в девять часов, сквозь тучи уже проглядывало серое северное солнце. Мимо, по улице, проезжала похоронная процессия. Хоронили кого-то важного, дорогу забила вереница черных джипов. Они медленно ехали друг за другом, изредка давая одновременный клаксон. Многоголосое гудение сливалось в один протяжный тоскливый вой. Над ним медленно плыли тягучие звуки  траурного марша.  Странно, как похороны совпадали с ходом Жениных мыслей. Они олицетворяли тоску. Гнетущую, непонятную тоску. Город вроде бы жил, несся вперед, расцветал и рушился, но в подворотнях, в толкучке метро, на серых улицах была разлита тоска. Петербург укутан в покрывало тоски, неясного смятения, укутан в тоску, как в плотный солоноватый  туман, приходящий вечером с моря, с Кронштадта. Тоска владела городом. Тоска владела лейтенантом Крыловым. Он не смог бы четко сказать, что именно его тревожит. И одновременно насущная жизнь была ему безразлична. Он убеждал себя, что боится за Лану, что любит ее, как раньше, но, в глубине души знал, что это не так.  Он признался самому себе, что Лана ему безразлична. Серая, смятенная, потухшая наркоманка. Как и он, серый, надломленный, выгоревший солдат. Именно выгоревший. Война забрала у него эмоции. Видя смерть каждый день, хороня после боя товарищей, отсылая похоронки чужим матерям, он разучился бояться смерти, разучился замечать жизнь. Любовь к Лане превратилась в привычку. Он, как ученый попугай, перед боем доставал ее фотографию, заученно целовал изображение в губы, вымученно представлял, как поцелует настоящую живую девушку. Но , как ни старался, не мог вспомнить ее лица, ее глаз, ее голоса. Лицо на фотографии было чужим. Лана стала для Жени призраком из прошлого, из жизни, когда он был счастлив, и светило солнце. А любил ли он ее когда-нибудь?  Он не знал, когда придуманная любовь заменилась пустышкой, привычкой. А была ли вообще другая жизнь? Жене начало казаться, что он всегда жил в сыром окопе под Ханкалой, где в траншеи потоками лилась грязь пополам с холодным дождем, где маслянистая вода Сунжи имела железный привкус от стекавшей в нее крови, от смазки и бензина из пробитых топливных баков. Он жил там. Война. Вот чего ему не хватало. Он перегорел, как лампочка в люстре. Женя привык к бою, привык считать себя солдатом, боевой машиной. Самое страшное – он привык убивать. Он не боялся, он считал убийство рутинной работой. Может, он искал в бою подпитки для себя, может, забвения. Теперь он не находил себе места. Он отвык от мира без войны, и не хотел возвращаться в него. Спокойная жизнь ему опротивела за неделю. Он смотрел на Лану и думал, что даже не хочет ее. Хотя почти два года не имел женщины. Просто не хотел. Ничего не хотел. Сам того не зная, он пребывал в такой же апатии, как Лана. Только она могла уколоться дезоморфином и забыться, а у него не было и этого.
В аптеке было пусто. Раскрашенные упаковки и бутыльки заваливали прилавок, но высокие цены отпугивали покупателей. Скучающий продавец сидел за прилавком и играл в тетрис.
-Мне нужны две ампулы морфия.- громко сказал Крылов, подходя к прилавку. Продавец равнодушно протянул
-Рецепт. Без указания врача не отпускаем. Женя спокойно, стараясь не делать резких движений, сунул в карман руку. Пальцы нащупали холод стального лезвия. Он поймал себя на мысли, что его не волнует испуганное выражение, промелькнувшее в бегающих глазах продавца. Женя почувствовал досаду: надо спешить. Он молча вытащил из кармана длинный узкий зазубренный нож. Он отобрал его у чеченца там, под Грозным, обшаривая крепко сбитое, молодое мертвое тело.
-Мне нужны две ампулы морфия. – спокойно повторил он, положив руку с ножом на прилавок. Продавец, не сводя глаз с лезвия, молча подал ему две капсулы. Свободной рукой Женя достал кошелек и положил на прилавок деньги. Происшествие с продавцом никак его не коснулось, пронеслось мимо, как и вся окружающая жизнь.
Лана сидела на стуле перед нетронутой картошкой, в той же позе, как он ее оставил. Когда он вошел, она даже не повернула головы. Ее злоба угасла, утонув в апатии. Она механически поигрывала ложкой, постукивая ей по столу. Удары складывались в ритм какой-то мелодии. Он прислушался.  Она наигрывала «Чистые пруды» Талькова. Два года назад это была их любимая песня. Они гуляли вечером после пар по стрелке Васильевского острова, и слушали негромкий голос Талькова, и смеялись. Или это был сон, а в реальности была только война? Первый год на войне ему казалось, что он попал в кошмар. Теперь он думал, что в жизни только война и реальна, а сон – все остальное. Он подошел к ней и положил на стол ампулы.
-Одну сейчас, Лана. Только одну. – проговорил он.- И три дня без ломки. Вторую я спрячу.
Она подняла на него потухшие глаза. Такие же, как у него.
-Зачем тебе это? Зачем ты пришел ко мне? Все было так хорошо без тебя.
Он понимал ее. Все было хорошо. Она падала в яму, погружалась в апатию, но не замечала этого. А он пытается тащить ее обратно, а она не хочет. Также, как он не хочет привыкать к новой жизни и уходить от войны. Он равнодушно подумал, насколько они похожи, зеркально повторяя друг друга. А, действительно, зачем он не хочет, чтобы она кололась? Почему вчера она так его взбесила? Ведь ему безразлична ее судьба. Разум говорил лейтенанту одно, а сердце.. Он уже забыл, что у него есть сердце. Женя сел рядом с ней, глядя, как она вертит в руках ампулу морфия. В голове у него навязчивой, повторяющейся бесконечное число раз, мелодией вертелись «Чистые пруды».
8.
Война была не нужна никому. Старые, обрюзгшие, оторвавшиеся от реальности на заоблачных должностях, генералы заботились об очередных дырках в кителях для орденов. Демократы, бюрократы и прочие власть имущие пели с экранов о поддержании образа великой державы. Словно никто не понимал, что держава давно рухнула, а на ее месте остался ослабленный осколок непомерно больших размеров. И непомерно больших амбиций. Войну делали амбиции. Гонор тех, кто в глаза не видел рукопашного боя. И проиграли войну эти амбиции. Большая страна проиграла маленькой. Проиграла даже не стране, так, региону некогда великой страны. Власть забивала людям головы сказками о величии. Доходило до абсурда: пусть, мол, у тебя ни копейки денег, пусть цена простого хлеба измеряется четырехзначной цифрой, пусть тебя сокращают на работе, зато ты – внимание, ты принадлежишь к великому народу, носителю особой общечеловеческой миссии. И этот народ спасет мир. Конечно, спасет, как не раз уже спасал. Мы за ценой не постоим. Спасем, даже если и не просят о спасении. Неважно, что страна вот-вот развалится, главное, не забыть о своем величии. Людям не показывали, как мир смеется над ними. Люди семьдесят лет жили сказками о величии. Только раньше пирог пропаганды, подаваемый каждое утро с телеэкранов, был окрашен в кроваво-красный цвет. Теперь он стал трехцветным. Но начинка не изменилась. Только вот пирогом лживого патриотизма, свобод и демократии сыт не будешь. Свободу на хлеб не намажешь. За какую, спрашивается, это свободу гибли под Грозным тысячи русских парней? За какую Родину, в который раз поменявшую название? Война была проиграна. Горечь осела на дне миллионов сердец. Солидная ложка дегтя в бочке меда пропаганды. Каково выжившим возвращаться в лачуги, когда рядом, нажившись на чужом горе, растут особняки нуворишей? Но люди молчат. Потому что бесполезно бороться. Потому что весь народ тысячелетия прозябает в апатии и готов механически кланяться любому, лишь бы палкой не били. Огромная страна была похожа на наркомана, который слезно благодарит дилера за очередную, столь вовремя подсунутую, дозу. Пока не началась ломка. 

….Полковник Рубцов пристально смотрел на стоявшего перед ним Женю из-под облупленной  некогда зеленой лампы.
-Смотри на меня.- монотонно говорил он. Жене невыносимо хотелось спать и есть. Ночью  в госпиталь приехал Рубцов и забрал его прямо с койки. Крылов не знал, сколько с тех пор прошло времени. В маленькой комнатке с бетонными стенами, и некрашеным деревянным столом не было окон, только на столе стояла тусклая лампа. Женя прикрыл глаза.
-Смотри на меня.- Женя сонно тряхнул головой и открыл глаза.- Не спи. Не закрывай глаза.- спокойный, монотонный, холодный голос Рубцова выводил Крылова из себя. В глазах плясали мутные красные пятна, раненый висок словно раскалывался.
-Смотреть на меня.- Женя снова вскинул голову.
-Что вам надо? – он сам не узнал свой голос, внезапно ставший резким и хриплым.- Я же согласился на вас работать.
-А мне мало одного твоего согласия,- усмехнулся Рубцов.- Ты слышал когда-нибудь о расщеплении личности?
-Что вы мне мозг выносите? – чуть не плача простонал Женя.- Не знаю я никакого расщепления личности, отстаньте от меня.
Рубцов ударил кулаком по столу.
-Молчать.- на секунду он вскипел, но сдержал себя. –Запомни, парень, с этого момента ты не имеешь больше своих мыслей, своих чувств и эмоций. Смотреть мне в глаза! Женя испуганно вздрогнул.- Не спать! Повторяй за мной: я машина для исполнения приказов.
-Я.. машина….для исполнения приказов,- монотонно раскачиваясь на стуле, протянул Женя.
-Еще.
-Я машина для исполнения приказов. Черт, сколько раз говорить?
-Не возражать. Ты будешь говорить эту фразу столько, сколько потребуется. На пятой минуте лейтенант смирился.  Рубцов удовлетворенно слушал сонное бормотание Жени, изредка со всей силы ударяя кулаком по столу. Каждый такой удар вызывал у Жени приступ неконтролируемого страха. Он не мог себя сдерживать и скоро вздрагивал всякий раз, когда Рубцов только поднимал руку. А полковник монотонно цедил.
-Лейтенант, ты ничтожество. Ты остался в живых, положив весь свой взвод. Как ты мог, лейтенант? Ты теперь не смеешь на глаза показаться сослуживцам. Сколько тебе еще писать похоронок, лейтенант? Что ты ответишь своему командиру на вопрос, почему в грозненских трущобах сгинули семь отличных парней? А многим из них не было и двадцати. Кто-то только вчера взял в руки винтовку.  На тебе семь смертей, лейтенант. Семь камней на душу. Есть от чего почернеть. А матери? Они тебя спросят, почему ты не сберег их сыновей, а что ты ответишь? Ничего. Твоя невеста, узнав о таком позоре, бросит тебя. А это величайший позор – положить людей, за которых нес ответственность, а самому выжить. Ты не имел права выжить. Ты должен был приставить к виску пистолет и застрелиться. Ты неудачник. Тебе нет прощения.
С каждым словом полковника, Женя словно погружался в зеленое, зловонное болото. Как в кошмаре- чувствуешь, что тонешь, а кричать не можешь. И дышать не можешь. Женя не сопротивлялся полковнику, позволяя водить каленым железом по свежим ранам. На него действительно камнем давила вина. Полковник слишком долго был на войне, змея, он прекрасно знал, куда жалить.  Неделю лазарета Жене постоянно снились лица его ребят. Не мертвые – живые. Как были они тогда, в новогоднюю ночь. Ему снился Чурков, растерянно хлопающий голубыми глазами с большими пушистыми ресницами, и вечно не знающий, куда себя деть. Снился Лыков, нетерпеливо ждущий, когда же по радио передадут бой курантов, и можно будет выпить спирта из НЗ. В полутьме мерещился Мазила, укоризненно смотрящий на лейтенанта. Они все смотрели на него с укором. Выплывали из сумрака неясными призрачными образами и кружились вокруг него в молчаливом хороводе, заглядывая в самую душу. А каждый такой взгляд мертвых друзей, которых ты не уберег – это хуже, чем пуля в лоб. И  так каждую ночь. Женя боялся засыпать, всячески оттягивал провал в кошмар, но ничего не получалось. Женя знал, что все, что говорит полковник – правда. Он неудачник, трус и предатель. Он выжил, а они остались там, на щедро политых русской кровью узких улочках чеченской столицы. Полковник добил Женю. В какой-то момент он понял, что сдается. Опускает руки. Ему больше ничего не надо, он машина для исполнения приказов. Он готов на все, чтобы оправдаться в глазах полковника. В один миг Рубцов стал для Жени всем. Он понял, что полковник – его опора, только он сможет защитить Крылова от печальных укоризненных взглядов солдатских матерей, только он сможет прогнать его ночные кошмары и даст ему забвение. Забвение – хорошая плата за любую работу. Женя уже не понимал, что это наваждение, что полковник его гипнотизирует. Психологическая пытка.  В этом и состояла теория Рубцова о расщеплении личности. Человека доводили до исступления, пытали бессонницей, поливали грязью, унижали достоинство личности. И человек ломался легче, чем тростинка. А потом по крупицам, из старых перемешанных обломков создавалась новая личность. Исполнитель, марионетка, бесчувственный солдат. Это же так просто. Женя, лейтенант, потерявший свой взвод,  терял теперь себя самого. Трудно сказать, понимал он это или нет. Им двигало одно желание: забыться. Но забыться, забыть боль и страх потери на войне – значит превратиться в зомби, в человека, равнодушного ко всему. Рано или поздно перед каждым из нас встает такой выбор. Мучиться всю жизнь, расплачиваясь за совершенную ошибку, или оледенеть и очерстветь сердцем, забыв обо всем. Лейтенант свой выбор сделал.
Женя поднял на полковника мутноватые стеклянные глаза.
-Я готов.- сказал он глухим голосом.- Я солдат. Я жду приказа.
Рубцов удовлетворенно откинулся на спинку стула. Его даже поразило, как легко удалось подчинить этого, вроде бы, сильного парня. Он достал из кармана ампулу дезоморфина. В глазах Крылова ничего не отразилось. Это означало, что он сломан окончательно. Сломан и дезориентирован. Рубцов знал, что в эту минуту каждая клетка тела лейтенанта вопит о наркотике. Об этом говорили опухшие, слегка синюшные, губы и кончики пальцев. Все-таки, дезоморфин- незаменимая вещь. Зависимость наступает с первой же дозы. Больше года не протянешь. Дезоморфинист через пять месяцев приема дозы похож на гангренозного больного в предпоследней стадии. Сначала синеет кожа на руках, особенно распухает и чернеет вена, в которую вводят иглу. Потом опухают, отекают и деревенеют ноги. Они синеют от ступней, все выше и выше. Потом на коже образуются кровоточащие язвы, человека выворачивает ежесекундная ломка, от него пахнет гнилью, организм, истощенный голодом, ведь кроме дозы, он ничего не принимает, начинает пожирать самое себя. Можно упустить момент, и наркоман умрет прежде, чем ты его используешь. Но если успеть подчинить себе наркомана полностью, более расторопного исполнителя не найти. За дозу дезоморфина человек пойдет на все. Полковник это прекрасно знал.
-Я приказываю тебе,- медленно проговорил он, глядя в неподвижные глаза лейтенанта,- исполнить мое задание. Ты подберешься к Дудаеву и убьешь его. Ты меня понял?
Робот, минуту назад бывший Женей, молча кивнул. Рубцов помахал у него перед носом ампулой.
-Выполнишь приказ- получишь дозу. Иди. Лейтенант вышел. Полковник вздохнул. Война для него была сродни шахматам. Он был игроком, придумывавшим каждый день новую беспроигрышную комбинацию. Люди были лишь пешками в большой игре. Квашнина Рубцов в расчет не брал. Дудаев для него был конечной целью. Основным противником был Абдулла. Один раз чеченец раскусил, что полковник ведет двойную игру, якшаясь и с русскими, и с горцами. Это бесило Рубцова. Он не любил проигрывать. В принципе, ему одинаково противны были обе воюющие стороны, неважно, что одну из них он называл своей родиной. Для него родина – служба, где больше платят. Ничего личного. Смертник-зомби был следующим ходом. Если полковнику повезет, он убьет сразу  двух зайцев. Крылов, конечно, не сможет убить Дудаева. Но, оказавшись в нужное время в нужном месте, он заставит Абдуллу изменить планы.  А, пока будет разыгрываться комбинация, доблестная и победоносная в кавычках, армия новой России обеспечит массовые сцены прекрасно театра, имя которому – Война. Рубцов служил самой Войне, он боготворил тот вечный дух вражды и распри, который заставляет людей убивать друг друга. Как же людишки деградировали. Раньше войны велись из-за женщин и любви. Елена Прекрасная послужила поводом к Троянской войне. Хотя, потом, греки, забыв про Елену, самозабвенно грабили великий город. А теперь  для войны даже повод не нужен. Скучно.
Итак, исполнение плана полковника зависело от меткости лейтенанта Крылова, бывшего снайпера и бывшего командира взвода. Пешка. А возни столько, будто с ферзем.
9.
Женя больше не вернулся в свою родную роту. В листке газеты он прочел о гибели Майкопской бригады. Три страницы занимал список погибших. В нем он увидел свою фамилию. Рубцов рассчитал все. Женя понял, что теперь он по-настоящему призрак. Послушная марионетка.
Он жил теперь в доме, который занимал полковник, на окраине Грозного. Двухэтажный дом чудом уцелел после налетов, в нем только были выбиты все стекла. Женя занял чердачную комнатку. Иногда среди ночи он просыпался и прислушивался к далекой каноннаде пулеметов. Война продолжалась. А он был здесь. Каждое утро лейтенант приходил на стрельбище – пустырь за домом, укрытый развалинами от любопытных глаз. На линии огня на скамье стояли жестяные банки. Он неторопливо заряжал винтовку, прицеливался и стрелял. Рубцов дал ему неделю на подготовку. Каждый день, в полном одиночестве, Женя изводил себя тренировками. С семи утра до восьми вечера. Он довел до автоматизма полосу препятствий. Он сыпал на землю мелкие камешки, представляя, что это пули, и учился уворачиваться от них. Потом он стрелял по движущимся мишеням, сбивая птиц в небе. Один раз он подстрелил голубя. Птица расшиблась, ударившись об землю. Когда Женя подошел к голубю, тот был еще жив. Он лежал на спине, слабо поводя развернутыми красноватыми от крови крыльями, и все время медленно открывал и закрывал клюв, глотая воздух. Крылов поднял голубя и несколько секунд смотрел на него. Потом он быстрым движением свернул птице шею, и бросил тушку в сухой заснеженный бурьян.
Он ни о чем не думал и не анализировал. Он научился видеть перед собой только перекрестье прицела винтовки. Стрелять нужно с механической четкостью. Поймать в скрещенные красные линии точку на теле мишени – голову или сердце, глубоко вздохнуть и расслабиться, рассчитать время и поправки на ветер, улучить момент между ударами своего пульса и плавно спустить курок. И секунду смотреть, как падает испуганная жертва, а потом уходить, не оставляя следов. Женя научился всему этому. Он ни разу не видел других обитателей дома, и ни с кем не разговаривал. Это было не нужно ему. Он поставил на винтовку самодельный глушитель. Теперь выстрел был практически бесшумным. Женя ночами крался по снегу босиком – так было меньше шума. Еда была ему бесполезна. Он был в постоянном состоянии ломки, когда организм воротит от самого запаха любой пищи. Тренировки заглушали боль, сводящую внутренности. Дозу Женя не получал. Единственное, что он позволял себе – крепкий черный кофе. Утром он наливал себе одну кружку крутого кипятка, клал туда четыре ложки кофе, размешивал и залпом глотал. Этого хватало на день. Он постоянно обострял свои чувства до предела. Он знал, что теперь нельзя выбиваться из установленного ритма ни на секунду, иначе, он просто умрет. В период ломки наркоманом овладевают противоречивые состояния. Полная апатия сменяется бешеной жаждой дозы. И злобой, постоянной злобой, въедающейся в кровь. Женя подавлял в себе апатию и развивал до предела злобу. Он стал похож на бойцового пса, которого неделями держат на цепи и не кормят, а потом везут на нелегальные собачьи бои. И только оказавшись за загородкой и видя перед собой врага, пес может всецело дать выход накопившейся в нем ненависти. Пес терзает соперника, остервенело вгрызаясь в трепещущее горло, стремясь поскорее сорвать злобу. А потом его палкой загоняют обратно в клетку.
Заточив себя самого в собой же созданную тюрьму, можно выжить только, если имеешь смысл жизни, стержень, за который может цепляться угасающее сознание. Кто-то держится за любовь, кто-то вспоминает далекую Родину.  Даже деньги могут служить стимулом.  У Жени не было ничего. Лана превратилась в пустое место. Он забыл ее. Где-то в глубине души, он смутно помнил девушку, с которой даже хотел расписаться, но, как ни старался, не мог представить себе, что любит ее. А потом она вообще стерлась из памяти. Родина? Женя не имел четкой гражданской позиции, он по жизни был исполнителем, человеком несамостоятельным, которому нужен какой-то поводырь. Женю легко было сманить на любую сторону, и к левым, и к правым. Он не имел сильного характера. Его можно было сравнить с послушным телком, покорно плетущимся за любым хозяином, даже если его ведут на убой. Женя забыл Родину. Он забыл, что у него в Питере осталась пожилая мать, больная и слабая, он забыл своих немногих друзей. Он забыл даже недавние кошмары, непрестанные тренировки не оставляли времени для страха. Женя жил, как животное. Он помнил только свою цель. Он должен служить своему господину – полковнику Рубцову. Он должен убить генерала Дудаева. И он это сделает. Как пес, которого натравливают на жертву. Женя опустился до того, что перестал ощущать себя человеком. Он даже любил считать себя псом. Бойцовым псом, доберманом или ротвейлером. Верным слугой хозяина, дающего ему дозу. Если бы Рубцов приказал ему лаять и бегать на четвереньках, Женя выполнил бы приказ, не колеблясь. Ему нравилось быть животным. Угрюмым, замкнутым, злобным зверем. Снайпером-одиночкой.  Ему словно стерли воспоминания о прошлой жизни. Женя превратился в манкурта – послушного раба, лишенного памяти. И что самое страшное – его вполне устраивала такая жизнь. Ему нравилось быть рабом. 
…..Рубцов вызвал Крылова к себе 2 февраля 1995 года. Он выдал Жене винтовку с оптическим прицелом, одну гранату, и один нож.
-У тебя одна попытка. Завтра генерал поедет осматривать укрепления боевиков в южных пригородах, которые мы все не можем взять. Ты устроишь позицию на крыше одного из соседних домов. После выстрела уходи сразу. Если поймают – подорви гранату. Живым в плен попасть не должен. Если вернешься – получишь дозу. Женя нетерпеливо переступил распухшими посиневшими от ломки ногами. Ему нужно спешить.
-Разрешите идти? – облизывая обветренные губы, спросил он. Рубцов кивнул.   
….Генералу и по совместительству президенту новоявленной республики Ичкерия Джохару Дудаеву в 1995 году было чуть больше пятидесяти лет. Он отличался некоторым щегольством и был жутко требователен к себе и другим.  Будучи генерал-майором авиации, он обожал носить пилотку с символом этого рода войск. Тонкие усы Дудаев явно холил и лелеял, чуть ли не помадил. Он вообще сильно молодился, стригся коротко. Наиболее примечательны в нем были острые, внимательные черно-карие глаза. И при всей в принципе, довольно привлекательной внешности, он отличался крайней жестокостью  и к пленным,  и к своим солдатам. 
2 февраля генерал вздохнуть не мог от кучи дел. Его БТР месил грозненскую грязь и снег,  нагло появляясь перед носом русских взводов, окатывая их короткой  пулеметной очередью и исчезая во дворах за завесой дыма, прежде чем те успевали опомниться.  Дудаев сидел у бронированного окна машины, прислушиваясь к грохоту колес, и раздувая  тонкие хищные ноздри, вдыхал маслянистый запах  солярки и бензина.  Ему нравилось убивать русских. Он не был ярым фанатиком ислама, и не сказать, что он ненавидел русских. Но генерал с детства впитал всей кожей воинственный дух национализма. Джохару были безразличны русские степи и холмы, он родился в маленькой, но гордой Чечне и был предан ей душой и телом. Еще в раннем детстве он, подобно Ганнибалу древности, поклялся отдать жизнь за свободу родной Ичкерии, как когда-то называлась страна вольных горцев. Джохар был истинным волком гор. Умным, хитрым, коварным, уходящим из любых капканов. И волка он сделал символом независимой Ичкерии- края гор и высокого, бездонного, бледно-синего неба на рассвете. Края, где так волнующе пахнет розовая сирень, зацветающая ранней весной и цветущая почти до лета. А теперь по сирени, по его родным скалам, по его любимым улицам ползли русские танки, втаптывая в грязь и желто-серый снег тела чеченских парней. За такое любой пойдет на месть. А мщение – удел настоящего восточного мужчины.
Мысли генерала прервала ватага оборванных босых ребятишек, оцепившая бронетранспортер. Как они только не замерзают насмерть, ведь зимы в Ичкерии нешуточные?  Один, мальчик лет четырнадцати, волочил за собой тяжелую, сворованную у какого-нибудь трупа, винтовку. В дуло оружия набился снег, и на ствол налипла копоть, но все равно, винтовка явно была предметом жгучей зависти остальных пареньков. Абдулла Каримов, развалившийся на соседнем сиденье, шумно втянул ноздрями воздух.
-У тебя насморк, Абдулла? – недовольным тоном спросил Дудаев.
-Болезням не место в теле воина Аллаха- бодро отозвался тот, и тут же громко чихнул- Аллергия на дым.
-Ты же знаешь, я не люблю пафоса,- поморщился Джохар.- возьми водки и разотри себя. А потом прими внутрь, но немного, слышишь меня? Чтоб завтра был здоров.
Разговор прервал тот самый пацаненок с винтовкой. Он запрыгнул на борт машины и застучал кулачком по бронированному стеклу. Джохар  чуть приоткрыл окно.
-Чего ты хочешь, мальчик? – дружелюбно спросил он.
-Командир,- просипел мальчик,- дайте нам хлеба. Мы две недели без крова. Пожалуйста.
Дудаев приоткрыл окно еще больше.
-Как тебя зовут?
-Ваха. А винтовка была Мусы, только он подорвался на растяжке,- жалобно, чуть не плача, заговорил мальчик, - одна голова осталась. И глаз на куске кожи висит. Я убежал. Что мы им сделали, этим русским? Чего они нас убивают?
Генерал помрачнел.
-Ваха,- жестко сказал он,- ты хочешь отомстить за Мусу?
-Конечно, командир.
-Так иди и умри во имя Аллаха. И вы встретитесь в раю. Ведь правоверные попадают в ра й. Вы будете смотреть на русских, горящих в аду за свои зверства на несчастной чеченской земле! Черные глазенки мальчика загорелись диким воодушевлением. Маленький чеченец получил смысл в жизни. Он, совсем по-взрослому, повоенному, отдал честь и спрыгнул с БТРа.
Дудаев повернулся к Абдулле. В этот момент он услышал характерный свист. Еще не до конца поняв, в чем дело, он низко пригнулся, почти упав на дно грохочущего транспортера. Абдулла тихо ойкнул и сполз на Джохара. Тот негодующе оттолкнул слугу и соратника. Каримов тяжело откатился по грязному полу. Джохар осторожно дотронулся до него. Абдулла был мертв. На лбу у него чернела маленькая дырочка – отверстие пули. Крови вышло совсем чуть-чуть. Джохар быстро обыскал Каримова, и сразу нашел желаемое. В нагрудном кармане тот держал длинный арабский нож. Джохар осторожно лизнул кончик лезвия и сморщился, торопливо отплевываясь. Нож был щедро смазан ядом.
-Убить меня хотел, собака,- прошипел  он, толкая труп ногой.- А сам попался в капкан. Эй,- он высунулся из машины,- найдите мне снайпера, убившего моего друга и соратника Абдуллу. Приведите его живым!
Женя был уверен в успехе. Уверен настолько, насколько могла бы быть уверена машина, будь у нее разум. Он еще затемно пробрался в один из заброшенных домов. Типовая пятиэтажка была заминирована под завязку. Только переступив порог, снайпер заметил: он чуть было не напоролся на тонкую, почти неразличимую нить растяжки. Он всмотрелся в сероватую полутьму продымленного, разрушенного помещения, кажется, бывшей жилой комнаты. Так и есть. По стенам, извиваясь, как змеи, ползут тонкие черные провода. Растяжка подсоединена к мине. Рванет одна – взорвутся все. Цепная реакция.  Крылов с бесконечной осторожностью переступил через растяжку и только тогда позволил себе вздохнуть посвободнее. Он взобрался на крышу по чудом уцелевшей чердачной лестнице. Там он, скользя по обледенелому скату, залег за развороченной фугаской  дымовой трубой и затих. Только изредка длинная черная винтовка чуть вздрагивала в его руке.
Наконец внизу показался БТР.  Жене померещилось даже лицо Дудаева в бронированном окне. Он видел генерала на фотографии, которую каждый день в упор расстреливал на стрельбище. Дело чуть не испортили невесть откуда взявшиеся оборванцы. Они облепили машину, а один, с грязной винтовкой, полез на борт транспортера. Женя прищурился. Ему показалось или бронированное окно приоткрылось? Да, совсем чуть-чуть.  Кажется он увидел, как внутри машины что-то мелькнуло. Женя напрягся, потом резко расслабился и, поймав на прицел белый лоб жертвы, спустил курок. Затем он отполз обратно к чердаку, спрыгнул вниз, отряхивая намокшую от снега одежду.
 10.
Рубцов нервничал. Он то хватал с края стола блокноты и торопливо пролистывал страницы, то вскакивал и начинал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Временами он злобно оглядывался на спинку стула, где висела его парадная форма офицера ФСБ. Такая комбинация сорвалась. Убит Абдулла Каримов, да, но Дудаев-то жив. Снайпер промахнулся. Пешка сломалась! Рубцов кипел. Что теперь делать? Двойная игра полковнику не удалась, контакт с чеченцами утрачен. Теперь за провал операции отвечать придется ему. Полковник знал, что это значит. На столе задребезжал телефон. Рубцов рванулся и схватил трубку.
-Да?- выдохнул он.
-Полковник Рубцов,- ледяным голосом отозвалась трубка,- вам известно о провале операции  «Вендетта»? Вам известно, что глава сепаратистов Джохар Дудаев жив?
-Да.- обреченно прошептал полковник.
-Полковник Рубцов, за провал операции вы лишаетесь полковничьих погон, всех званий и должностей. Вы с позором уволены из группы 1 ФСБ. Вам приказано немедленно явиться в штаб армии и сдать оружие уполномоченному группы 1. Вам понятно?
-Так точно.- по-заученному отчеканил Рубцов и положил трубку. Он не мог переметнуться к боевикам, там каждая собака знала об якобы совершенно секретной операции «Вендетта». Он сам передал Каримову эти сведения. Чеченский волк теперь уйдет в горы, покинет Грозный, а они застрянут в разоренном городе еще на месяц, не меньше. Пока не передавят все мирное население, раз уж не могут тягаться с армией республики Ичкерия. А, пропадай все пропадом! Он больше не ввяжется в это дерьмо. Но сначала…
Рубцов умел мстить. Более  того, это доставляло ему удовольствие. Нужно показать зарвавшемуся рабу, где его место.  Полковник набрал номер своего адъютанта.
-Сержант Крисс? – прошипел он в трубку,- найдите мне сбежавшего лейтенанта Крылова. Он наверняка дезертировал. Достаньте мне его хоть из-под земли, слышите? И швырнул трубку.
В целом, за снайпера можно было не особенно беспокоиться. Если сержант его не найдет, дезоморфин отомстит за полковника сполна. Соскочить с такой иглы лейтенант не сможет. Но Рубцову не хотелось только зрителем взглянуть на остывший труп раба. Нет, он сам, лично, вытянет у того жизнь из тонких жил, он сам добьет ослабевшего наркомана. И никому не позволит лишить себя такого удовольствия.
….Женя, прождав до ночи, пробрался на единственную еще уцелевшую в городе железнодорожную станцию. Отсюда уходили поезда с русскими ранеными и приходили эшелоны с подмогой и боеприпасамии. Хотя, это как сказать, учитывая, что даже в их взводе на десять человек было две хорошие винтовки и одна бракованная – со сбитым прицелом. Шептались, что она была взята у убитого. Рафаэль, получивший проклятое оружие все трясся, что его заберет шайтан. Вот он его и услышал.. Женю передернуло. Он пробрался к разводящему пары поезду. Допотопный, обшарпанный состав чудом держался на рельсах. В полутьме на ближайшем вагоне тускло поблескивал в свете редких фонарей грубо намалеванный Красный Крест. Поезд был санитарным. Прекрасно. Женя невольно коснулся пальцами свежей раны на лице. В госпитале наложили швы, но рубец болел сильно, похоже воспалившись. На площадке стоял коренастый лейтенант и, дыша на пальцы, чтобы согреться, перебирал какие-то бумаги, подсвечивая себе тлеющей красным огоньком сигаретой.
-Эй, скажите, в поезде места еще есть? – хрипло выкрикнул Крылов. Лейтенант вздрогнул и обернулся, близоруко всматриваясь в темноту.
-По пропуску?
-Нет. Но разве раненым теперь полагаются пропуска? – Женю начинала выворачивать ломка, он едва сдерживал себя. Он подошел к лейтенанту и поднял голову. Тот посветил Крылову сигаретой в лицо и невольно отшатнулся. Женя вскипел, но промолчал. Лейтенант посторонился, пропуская Крылова в вагон.
Санитарный поезд ехал в Ставрополь.  467 километров по одноколейной дороге.  А оттуда – в Петербург. В поезде странным образом сочетались духота и холод. Вздохи лежачих раненых, спертый запах заскорузлых от крови бинтов, едкая вонь мази Вишневского и водки – единственных и самых, как ни странно, действующих лекарств. В книгах смет и учета, главное, писали о поставках на фронт бинтов и новейших лекарств в огромных количествах. На деле, бинты, снятые с умершего раненого, часто по-быстрому мыли и, еще не просохшие, не белые, а серые или розоватые от крови тряпки, наматывали на другого человека. И это еще повезло, ведь иногда на промывку бинтов времени не было. Можно представить, какая вонь стояла в вагоне. А понизу, по ногам тех, кто мог сидеть или стоять, шел холод с улицы, с февральской ночи. Дверь  была неплотно закрыта, и при движении ледяной воздух с шумом врывался в вагон. 
Женя вышел в тамбур, в самый холод, и стоял там, прислонившись к дрожащей холодной стене. Холод замораживал ноющую боль в теле. Крылов стоял, полузакрыв глаза, и видел в красноватой пелене заветный шприц с наркотиком. Временами он почти сгибался в три погибели от боли и сползал по стене на пол, где надолго застывал, обхватив руками дрожащие колени. Он не чувствовал холода, наоборот, по лицу тек липкий пот. Он попадал в воспаленную рану на лице и начинал жутко щипать. Женя молчал. Он мог бы закричать, позвать санитара, но молчал. Если он попросит помощи, санитар поймет, что этот  раненый – дезертир, что его нет в списках зарегистрированных счастливчиков, забивших обовшивевшими телами все койки в поезде. По его телу тоже ползали вши. Жирные, серовато-белые, они заползали за шиворот, царапали крошечными ножками по животу. Пару раз вошь забиралась в зудящую забинтованную рану на виске. Тогда Женя  бешено тряс головой, пытаясь задавить противное насекомое.  Он не мог заснуть, в темноте тамбура ему мерещились кошмары. Он видел смеющееся лицо Рубцова и бледно-зеленую лампу комнаты пыток, он видел лица солдат своего взвода, и слышал их издевательский смех, он видел Лану, с усмешкой показывающую ему дозу. Призраки вышли из прошлого и окружили его нестройным, жутким хороводом.  Он стонал сквозь стиснутые зубы, чувствуя на лице слепящие горячие слезы, он плакал и метался в полусне по тамбуру и стук колес поезда принимался им за стрекот пулеметных очередей, и он шарахался по маленькой каморке тамбура, а свист и стук пуль был повсюду. Он прислонился к ледяному, дрожащему стеклу, прислонился горячей, пульсирующей раной на лице, казалось, разрывавшей недавно наложенные швы, и замер. Почему она так долго не заживает?  Прошло ведь две недели? Или два года? Он потерял счет времени.  Иногда он подносил к глазам посиневшие руки и смотрел на распухшие растопыренные пальцы. Организм наркомана требовал дозы. А дозы не было. Он терпел. Можно ли сказать, что он осознанно решил соскочить с иглы? Наверное, нет. В Жене не было той внутренней силы, которая позволяет людям избавляться от зависимости. Он просто слепо подчинялся обстоятельствам и шел у них на поводу. Нет никакой возможности утолить ломку – значит, придется терпеть. Он всегда терпел, никогда не восставал против тех, кто был сильнее его. А позвать на помощь мешали не гордость и не мужество. Мешал жгучий страх поимки и отправки обратно в армию. Пусть на него оформлена похоронка, в России воюют даже мертвые. Он знал, что стал дезертиром, и, как зверь, забился в логово, зализывая раны, чтобы потом незаметно ускользнуть, убежать, исчезнуть. Сколько раз он уже убегал? Он убежал с улиц разрушенного Грозного, бросив своих людей умирать, он убежал в добровольную тюрьму, в рабское служение Рубцову, спасаясь от кошмаров, он убежал в объятья наркотика, спасаясь от боли. Он и теперь убегал, остатки жизни гнали его вперед, спасая от бушевавшей позади смерти.
Иногда в ночном  небе слышался низкий рев пролетавших самолетов. Авиация шла бомбить Грозный, а город мог в ответ только огрызнуться редким огнем зениток. В войне самая тяжкая доля выпала на долю мирных жителей столицы Ичкерии. Русские солдаты могли отступить на занятые позиции, спрятаться в развалинах домов, уйти от гранатометов за бетонные стены. Чеченские боевики могли ускользнуть в горы, переплыть Сунжу под бомбежкой, они могли спрятаться в подвалах и переждать огненное время. Простым людям отступить было некуда. И ни одна воюющая сторона не заботилась о них.
Каждый раз, когда поезд останавливался, Женя застывал от страха. Он ждал, что в тамбур войдет агент Рубцова и застрелит его. Одной половиной себя, он даже жаждал этого. Женя никогда не сталкивался с болью, физической и моральной. Теперь боль была повсюду. Он готов был продать душу дьяволу, лишь бы избавиться от ломки. Быстрая смерть от револьверной пули все же лучше, чем медленное гниение заживо от дезоморфина. Но никто не выходил в оледенелый тамбур, и никто не мог освободить Крылова от мучений. Жизнь оставила его один на один с проблемами, а он снова ломался и молил о пощаде. И невысказанное отчаяние порождало в нем бесконтрольную ненависть, озлобленность на себя и всех людей, без различий. И карие глаза Жени в рассветном сумраке казались черными, леденяще пустыми, жесткими и холодными. Он молил о помощи всех, он готов был ползать на коленях даже перед Рубцовым, лишь бы тот прикончил его поскорее. На помощь ему не пришел никто. Его рабская натура изменилась, изуродовала самое себя за одну ночь.  Вернее, эта ночь в поезде стала катализатором разрушения, давно происходившего в нем. Из раба он превратился в тирана, в цепного бездушного пса, издевающегося над слабыми и готового бросаться, сломя голову, на тех, кто сильнее.
Не имея твердого  стержня, Женя был обречен по жизни бросаться из крайности в крайность. Для сильных он был рабом, для слабых – врагом. И в то же время, он терпеть не мог и тех, и других. Так же, как ненавидел самого себя. Потому, что, в глубине души хорошо понимал  трусливую суть всех своих метаний, своего дезертирства, своего унижения перед Рубцовым, своей ломки от дезоморфина.
Он бежал вперед, несся сквозь пелену февральского рассвета вместе с поездом, не разбирая дороги. Он был бешеным псом, бегущим по нитке, по струне, по одной прямой и бросающимся на всех на своем пути. Как пес несет в себе вирус бешенства,  так он нес в себе вирус злобы.
11.
Деньги закончились еще через неделю. Женя пытался устроиться на работу, предъявляя свой диплом ЛГУ, но везде встречал вежливый отказ. Он не мог понять, почему его нигде не принимают.  Это его злило.
Вечером, пробегав весь день по городу в поисках объявлений о вакансиях в юридических конторах, он кое-как добрался до дома и открыл как всегда незапертую дверь. Оттуда вылетел какой-то парень в надвинутом на глаза капюшоне грязной сине-серой куртки. Женя машинально отшатнулся, парень сбежал вниз по лестнице. Крылов вошел в комнату.  Лана сидела на тахте, поджав под себя ноги, и рассеянно смотрела в стену. Это был ее обычный способ времяпровождения.
-Кто это был? – спросил Женя.
-Отстань,- глухим тоном бросила она. Крылов уселся в кресло напротив нее. Странная жизнь, холодно думал он. Они с Ланой как актеры в плохом спектакле, как персонажи какой-то бесконечной, занудной книги, где автор уже не знает, что придумать, а герои тычутся из угла страницы в угол, не зная, что делать и как убить время.    Тот, кто пишет сценарии судеб, здорово промахнулся в их случае. Взгляд Крылова скользнул по тахте, по зажатой под подушкой книжке. Книжка пузырилась. Крылов резко нагнулся вперед и схватил ее. На пол с глухим стуком посыпались шприцы, звякнула пара ампул. Он подержал ампулу на свету.
-Тебе не дают дезоморфин. – проговорил он.- На морфии ты долго не продержишься.
-Мне это безразлично. – мрачно покосившись на него, ответила она.   Он надолго задержал свой взгляд на ней.
-Почему ты так смотришь? – звенящим голосом спросила она. Он не отвечал. Неожиданно он дернулся, вскочил с кресла и встал около тахты. И замер. Она подняла голову и посмотрела на него. В его   глазах отражался огонек лампы, но ничего не зажигало  их изнутри. Нельзя было долго смотреть в эти глаза, они давили и глушили волю огромной, всепоглощающей пустотой и холодом. Лана почувствовала, как по спине у нее пробежали мурашки.
Он рывком подхватил ее и поставил на ноги. Потом его тонкие холодные влажноватые пальцы перехватили ей горло и сжали. Она молчала, повиснув в его руках. Он порывисто, раздраженно, резко гладил ее волосы, отбрасывая их с ее лба, он дергал за пряди, на его пальцах оставались короткие вылезшие волосы. Она задергалась от боли и начала извиваться , пытаясь вырваться. Тогда он обеими руками схватил ее за горло и буквально впился в ее губы. Это был не поцелуй, нет, это было сродни укусу. Он словно рвал ее, остервенело, озлобленно, равнодушно, не заботясь о том, больно ей или нет.  Он почти душил ее, цепко впиваясь в тонкую бледную шею, он бешено тряс ее, как волк терзает только что пойманную, еще трепещущую добычу. Она вдруг вцепилась растопыренными пальцами в него, она царапала его отросшими нестрижеными грязными ногтями, скользившими по куртке, она почти кусала его в обветренные губы, она проводила длинными пальцами по его лицу, по красноватому рубцу, мрачно улыбаясь и смеясь изодранными губами.  Они душили друг друга, не заботясь о чувствах другого, они рвали друг друга и пили чужие силы, бросаясь друг на друга не от любви – от безнадежности, убегая от безысходности и тоски, владевшей обоими. Им не было дела друг до друга, они вряд ли даже сознавали, что происходит. Просто можно было сорвать на сопернике злость, немного ослабить напряжение, раздражение и вечную, пожирающую обоих ломку. Они были похожи на зверей, грызущихся из-за не поделенной добычи. Он разодрал на ней свитер,  повалил ее на пол, и , глядя сквозь нее ледяными неподвижными глазами, принялся рвать ее обгрызенными ногтями. Она, не чувствуя боли, истово целовала его, кусая за губы и наслаждаясь соленым привкусом чужой крови во рту.  Он не видел ее, не чувствовал, он снова был там, в окопе у Сунжи и снова сражался с наползавшими из темноты чеченцами. Она видела в нем зверя, но не могла вырваться из тисков. Не могла и не хотела. Ей нравилось ощущать боль саднившей поцарапанной кожи, ей нравилось облизывать кровоточащие губы, она извивалась, прижимая его к себе и сдавливая, не давая воздуха. Привыкнув к боли, они только в ней находили наслаждение, они сплелись на обшарпанном полу крепче, чем сошедшиеся в схватке змеи, сквозь их стиснутые зубы временами прорывался ликующий сдавленный вой, они слились в одно целое, и это целое было зверем. Зверем, без имени, клубком бешенства и раздражения….
….Она проснулась оттого, что прямо ей в глаза светило солнце, столь редкое в Петербурге. Она села на тахте. Женя, разбуженный ее движением, смотрел на нее, щурясь от яркого света. Растрепанные черные волосы сбились у него набок, и на бледном лице краснел уродливый незаживающий рубец.  Она встала, накинула на себя валявшийся возле тахты халат и закрыла окно шторами. Потом она нагнулась к нему и погладила горячий, пульсирующий рубец. Он поморщился.
-Больно? – спросила она.
-Нет. Просто противно. Никак не заживает.
-Тебе сварить кофе? – спросила она после  молчания. Он кивнул. Она слезла с тахты и ушла на кухню. Он, заложив руки за голову, смотрел ей вслед. 
12.
-Пойдем куда-нибудь? – спросил он, наблюдая за тем, как она расчесывает перед зеркалом мокрые после душа короткие волосы. Светлые тонкие волосы лезли клочками, оставаясь на жесткой расческе. Лана нетерпеливо стряхивала их на пол. Услышав его голос, она обернулась.
-Пойдем. Я сейчас соберусь.
….Асфальт на городских улицах блестел. Ночью был дождь. Февраль в большом городе теряет свое лицо: в Петербурге мало снега, только бурые потеки дождя в канавах, да потрескавшиеся плиты старинных мостовых. Уже совсем весеннее солнце било в стекла домов, заставляя их пылать красноватым пламенем раннего утра, солнце отражалось в лужах и светило в мусорные баки, и в его свете даже груда выкинутых накануне объедков казалась золотом. Это был обман. Жизнь часто обманывает людей. Когда они думают, что имеют на руках туз, он всегда оборачивается шестеркой. Людям нельзя открываться полностью. Но иногда так сильно этого хочется.
Жене всегда хотелось иметь рядом кого-то, с кем можно было бы просто поговорить. Даже не говорить, нет. Он и не знал, о чем говорят люди. Он и сейчас шел, как во сне, сжимая в ладони тонкую руку Ланы, обтянутую бежевой перчаткой. А у него перчатки были черные, скрывавшие распухшие синеватые пальцы. Дезоморфин играл с ними обоими в прятки, ломка то подступала вплотную, то исчезала. Наркотик забавлялся со своими пленниками, как кошка то душит, то отпускает маленьких мышек, даря им надежду на спасение, но при этом цепко держа их за тонкие длинные хвосты. Женя знал, что будет дальше с ним и с Ланой. Ничего. Совсем ничего не будет, когда наркотик полностью разъест податливые тела и освободит из оков плоти истомленные души. Но как же не хотелось об этом думать…
 Они гуляли так вместе почти каждый день. Это были странные прогулки, без смеха и смысла. Они не разговаривали и, едва взглянув друг на друга, поспешно отводили глаза, словно стыдясь самих себя, стыдясь той звериной ночи, и остервенения. Обычно он держал ее за руку и молча слушал стук каблуков ее высоких, до колен, черных сапог по мокрой, блестящей от дождя, солнца и снега мостовой. Он мог слушать этот мерный перестук вечно, сам не зная, зачем. Он не смотрел на нее, не поднимал глаз. Она чувствовала, как ее ладонь тонет в его руке, она ощущала неровные ссадины на  его коже под перчаткой. Дезоморфин пожирал его тело изнутри. Она не говорила ему, но у нее на теле открылись такие же язвы. Она давно поняла, что он тоже узник дозы. 
Сегодня ей было холодно. Она постоянно приостанавливалась и глубже натягивала на уши черный суконный берет, из-под которого выбивались растрепанные русые волосы. Раза два она ловила его холодный пристальный внимательный взгляд, усмехалась и встряхивала головой, пресекая попытки заговорить. Им было не о чем разговаривать. Пройдя один – войну, другая – одиночество, они просто разучились это делать. Но им было хорошо вместе. Необязательно постоянно болтать без умолку, лучше молчать и слушать вечно шумящую улицу, и вылавливать в потоке криков, звонков, выхлопных газов, рева  двигателей стук сердца того, кто молча идет рядом, подстраиваясь под твой шаг. 
Он ей нравился. Снова. Прошлую жизнь, когда они могли часами болтать и смеяться друг с другом с поводом и без, когда они звонили друг другу из каждого автомата на углу, когда сидели на камнях набережной и мечтали о прекрасной и пышной свадьбе , прошлую жизнь словно кто-то отрезал ножом, оставив глубокую ссадину. Там, далеко позади был смысл в каждом дне, там была учеба и предвкушение будущей работы. А здесь было тревожное ощупывание себя по утрам, исподтишка, не открылись ли новые язвы на тонкой красноватой коже. Здесь было тупое смирение в ожидании какого-то близкого конца. Здесь, в реальности, она была официанткой в игорном притоне и наркоманкой, а он – дезертиром и безработным маргиналом. Наркотик, которого оба были лишены, не давал забвения, а лишь обострял глухую, гложущую обоих тоску. Может быть потому им было хорошо и спокойно вместе, что никто не понимал их лучше, чем они сами. Они стали единым целым, только целым, которое в любую минуту может разорваться.  Они жили прошлым, не видели смысла в настоящем и не имели будущего.
Когда она утром вставала с постели, запахивала  бежевый с черными крупными цветами халат и уходила на кухню, он настороженно смотрел ее вслед и прислушивался к каждому ее движению за стеной. Ему все время казалось, что она сейчас исчезнет, бросит его одного. Он не доверял ей. Вчера она, наливая ему в чашку горячий крепкий кофе, неожиданно затряслась всем телом. Кофе выплеснулось на клеенку стола и обожгло ему руку. Он вскочил с места, сильно тряхнул ее и ударил, на минуту сойдя с ума от неожиданной ярости. Сегодня, одеваясь, она старалась не поворачиваться к нему лицом, чтобы он не увидел синяк у нее над  чуть рассеченной его ногтем бровью. Он не смог бы опуститься до того, чтобы попросить прощения. Она знала это и молчала.  Он сломил ее волю. Она позволяла ему обращаться с собой, как с бездушной куклой, лишь изредка, молча вскидываясь, царапала его и била по лицу. Тогда он избивал ее до синяков, холодно и безучастно глядя в ее наполненные слезами глаза. А потом приходил в гостиную, где она, укрывшись одеялом с головой, беззвучно плакала на тахте, садился рядом и молча ждал, когда она успокоится. Не прося извинения, не пытаясь ее утешить. И она не выдерживала и прижималась головой к его плечу, и застывала так.
Она во многом его раздражала. После долгого молчания, любое слово казалось ему несущим в себе угрозу, любой взгляд означал вторжение в его личное пространство. Он терпеть не мог пустую болтовню, он любил молчание, изредка прерываемое парой коротких, ничего не значащих фраз. Он не любил, когда она мешкала перед зеркалом, одеваясь утром, когда она по полчаса исчезала в ванной, когда она готовила подгоревшие гренки, а она делала их каждое утро. Она не умела готовить.  Ему не нравилась ее угловатая резкая походка, ее чуть хрипловатый, то низкий, то визгливый голос.  Он хотел поговорить с ней о многом, но молчал, только уводя ее в сырые и холодные городские парки. Они садились на одну и ту же черную, еще обледенелую по краям, скамейку под каким-то деревом и застывали, не глядя друг на друга, но прислушиваясь, напряженно прислушиваясь к каждому вздоху. Кода она резко поднималась и уходила вперед, его охватывала странная злость. Он вставал и быстрыми шагами нагонял ее, брал под руку и не отпускал до двери подъезда. Она во многом раздражала его, но без нее было еще хуже. Он скучал, когда она уходила. Подолгу стоял у окна, высматривая ее в  толпе. А когда она наконец появлялась, стремительно уходил к себе и ни разу не встретил ее.
За неполных две недели они вспомнили друг о друге все.  Они не задавались вопросом, куда ушла прежняя любовь и была ли она вообще. Они и со стороны не были похожи на влюбленных, нет. Они напоминали двух волков, вынужденных делить одну нору, потому что поблизости больше нет никаких убежищ.
…..Она сосредоточенно резала хлеб тупым ножом, слишком сильно сжимая в руке ручку. Нож выскальзывал и ломти крошились, получаясь то толстыми, то почти прозрачными. Она нервничала, ее щеки пылали краской, она с шумом пыталась сдуть вспотевшие волосы со лба. Он видел каждое ее движение, он мог предсказать, что она сделает в следующий момент. А она знала, что он смотрит на нее и от этого нервничала еще больше. Лана со стуком уложила, наконец, ломти белого хлеба на черную от копоти сковородку и резким движением включила газ. Голубое, с оранжевыми проблесками, пламя начало лизать копоть, затрещало масло, и хлеб мягко заскворчал.
-Газ скоро кончится,- проговорила она, не глядя на него.
-Я позвоню в газовую, они заменят баллон,- отозвался он. Разговор был прозаичен, но суть была не в нем. Жене нравился голос Ланы. Ему было неважно, что она говорит, он просто ее слушал. И этот же голос с полуслова выводил его из себя. Когда он смотрел ей прямо в глаза, она отводила взгляд. И он едва сдерживался, чтобы не вцепиться в нее пальцами и заставить насильно повернуться к себе. Он хотел смотреть в ее серые, чуть выпуклые, глаза, полускрытые длинными черными пушистыми ресницами. Он хотел терзать ее, как жертву, гладить сильной рукой ее непослушные волосы,  прижимать к себе ее дрожащее тело, покрытое мелкими пупырышками, потому что на улице холодно и также холодно в нетопленом каменном здании на четвертом этаже. Он завидовал иногда даже ее халату, который облегал тонкое худое тело, перетянутое на талии узким черным пояском. А он только молча сидел рядом с ней, пожирая ее глазами. 
Она выложила гренки на тарелку. По кухне разнесся аромат свежеприготовленной еды, который он с наслаждением втянул носом. Жареный хлеб подгорел и горчил, он запивал его горячим кофе без сахара и поминутно дул себе на пальцы, обжигаясь нагретым фарфором кружки.  Она сидела напротив, запустив руки с неровно обстриженными ногтями в чуть засаленные волосы и смотрела, как он ест.
-Это последний хлеб,- тихо сказала она,- У меня больше нет денег. И у тебя тоже. Меня вчера выгнали с работы,- она прерывисто вздохнула,-  и сказали, что я должна вернуть долг в течение недели. Иначе они меня убьют.
Он поднял голову, потом отхлебнул из чашки и спросил:
-Кто они?
-Это неважно.
-Я спрашиваю: кто? Те, кто посадил тебя на иглу?
-Не вмешивайся в это. Моя жизнь. Что хочу, то с ней и делаю.
Он протянул  горячую руку и сжал ее тонкие пальцы.
-Это еще и моя жизнь,- тихо проговорил он. Она недоверчиво посмотрела в его темно-карие глаза, в которых не было ни единой искорки пламени,  но и не единого всплеска смеха. 
-Ты меня любишь?
-Зачем тебе это? – он достал сигарету и сделал пару затяжек, холодно глядя на нее.
-Ты притворяешься, что тебе все равно. Ты все время притворяешься. А ведь ты меня любишь. – она усмехнулась.
Он вздохнул, полускрывшись за клубами  сигаретного дыма и запаха дешевого табака, встал, быстро прошел по кухне и приоткрыл окно. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя на шумевшую внизу улицу, потом повернулся. Она молча ждала.
-Наверное, ты права,- медленно проговорил он.
Она встала и подошла к нему.
-Что тебе нужно?
-Обними меня. Как раньше.
Он медленно поднял руки и нерешительно обнял ее, чуть отстранившись. Им вдруг овладела странная скованность. И одновременно жутко захотелось  стиснуть ее в руках как можно сильнее. Почему он не мог этого сделать? Почему  его не отпускала тоска, и внутри все горело, а в холодных глазах не отражалось ничего? Он положил ей голову на плечо и застыл так, не двигаясь и  не говоря ни слова. 
13.
Позже Женя вспомнит: он пять раз отрывал листки календаря на стене. Пять дней он и Лана были вместе.
……..-Ты еще любишь слушать музыку?- спросил он ее, вытаскивая из кармана куртки плеер с наушниками. С куртки стекали полоски дождя. Дождь заливал стекло, мешая разглядеть хоть что-то снаружи. Иногда в серой мгле сверкали белые молнии снежинок. Дождь и мокрый снег. Потрескивание плоского радиатора и шипение кончающегося газа. И тишина, и ощущение теплоты от шерстяного свитера на теле, и чуть холодноватый воздух в комнате. И  забытая книжка горбом валяющаяся на тахте, в самом углу у стены.
Он отсоединил  проводки наушников и включил плеер на прерванной песне. Низкие раскаты рока, напряженный голос Цоя, тягучие удары барабанов и учащенное биение сердца.  И хриплые слова, спетые прокуренным голосом, о любви и об ожидании, и просьбе пожелать удачи вернуться с войны. «Группа крови». Некоторое время тишину рвал только припев песни, поставленный на бесконечный повтор.
-Лана,  а ты ждала меня эти два года? 
-Скорее, я просто жила по инерции,- медленно ответила она.- Знаешь, как это случается на войне. В грудь попадает пуля, а солдат по инерции продолжает бежать в атаку, ничего не чувствуя. Если можно так сравнивать, ты же оттуда, ты наверно все это видел,- почти шептала она бессвязные прерывистые слова, исходящие из самых далеких глубин души. Вряд ли она говорила для него, скорее просто хотела выговориться,- Вот и я также. Когда ты только уехал, я каждый день бегала на почту,   боялась, что ты напишешь,  а я не прочту. А письма не было. А потом в декабре пришло извещение.  И – как отрезало. Вообще все отрезало. Я за километр обходила наши  места, ту кофейню у моста с золотыми грифонами, где подавали твой любимый кофе. Кстати, у тебя поменялись вкусы, правда. Раньше ты заказывал там только кофе со сливками и чтобы сливок было побольше. А теперь пьешь только черный, без сахара. Подкрашенный кипяток и не более. Я выкинула все твои пластинки, всего твоего Цоя, потому что не могла, физически не могла его слушать. Впрочем, нет, я вру тебе. Сначала, в самые первые дни после той «похоронки», в самые первые минуты я ничего не почувствовала. Как тот солдат в атаке. Даже винила себя в безразличии.  А вот потом.  Я тебя не ждала, я боялась о тебе даже думать.  Все было слишком хорошо, тот наш майский вечер на первом курсе, помнишь? Ты подтащил меня к какому-то  памятнику и ужасно краснея и запинаясь простонал невнятно, что я тебе нравлюсь. А потом так резко сорвался с места и убежал, и потом неделю обходил меня стороной и злобно косился из-за угла. А я не знала, что и думать.- она говорила и ее голос постепенно начинал прерываться и звенеть от слез.- Я вспоминала каждый миг и хотела забыть все, но только вспоминала еще ярче. … Извини, что в тот вечер, когда ты вдруг появился у меня на пороге, я была так резка с тобой. Я уже свыклась с мыслью, что мы больше не увидимся, и  стало как-то легче.  Или правда я стала забывать или просто убедила себя в этом? И тут ты приходишь и снова воскрешаешь то, что давно скрыто и забыто под февральским питерским снегом, приходишь, как призрак оттуда, откуда не возвращаются, а если и вернутся, то только в закрытых гробах. И я снова, опять, как раньше, сижу напротив тебя, и в плеере поет Цой, и словно не было двух исчезнувших лет, и нет ни войны,  ни страха, ни ощущения пустоты внутри и снаружи. Словно нет долгов. Словно нет ломки, и нет наркотика, разъедающего нервы по кусочкам. Такой красивый обман, не правда ли? Только это обман и ничего больше. Все ложь. Нет ни тебя, ни меня, и нет давно Цоя, и остались только война и одиночество, которое можно утопить только в дозе. ….
Он молча слушал ее,  машинально поглаживая рукой катышки на свитере и сдирая их с шерсти, и бросая на пол.
-Ты помнишь, как мы танцевали под дождем?
-Да,- прошептала она.- Я помню абсолютно все.
Он включил музыку на полную громкость. Музыка была контрастной, видимо тот, кто записывал ее в плеер, обладал богатыми вкусами.  Из динамика полились тихие звуки тальковских «Чистых  прудов». Он поставил плеер на стол, встал и протянул ей свою руку в перчатке.
-Может станцуем снова?
-Зачем?
Он улыбнулся. Впервые за все время.
-Иногда на развалинах прошлого рождается будущее. Хочешь попробовать?
Она подала ему руку и встала. Он обхватил ее за талию, положив другую руку ей на худое, выпирающее из-под свитера, плечо. Она обвила своими руками его шею и склонила голову на грудь. Они молча танцевали , как губки, вбирая в себя негромкую печальную музыку. Может, их движения были скованны и неумелы, может. Это было неважно. И разговоры были неважны.  К чему разговор,  когда можно прижаться друг к другу  и слушать  такое знакомое и такое неизвестное дыхание,  тихое и прерывистое и с еле слышными хрипами начинающегося бронхита. И как сладостно заботиться о ком-то. И слушать давно забытое и такое громкое, оглушительно громкое биение сердца. И раскачиваться под музыку, полузакрыв глаза.
Она неожиданно вздрогнула и закашлявшись, повалилась на тахту, кашляя еще сильнее, и отчаянно пытаясь глотнуть воздуха. Он принес ей стакан ледяной воды из-под крана в кухне, но она не смогла пить, стакан выскользнул из трясущейся руки,  и вода пролилась на плед тахты. Он сжал ее за плечи, ее кашель прошел и она вдруг залилась смехом, перешедшим в истерические прерывистые стоны.   Он резко отбрасывал ее сползавшие на лицо волосы и порывистыми чуть грубыми движениями вытирал слезы, которые текли по ее покрасневшим щекам. Она уже только тихо всхлипывала, обхватив руками колени. Он невольно посмотрел на ее пальцы и увидел на потрескавшейся красноватой коже очерченные темно-синие тонкие жилы и маленькие раскрытые язвы. Он стиснул ладони в кулаки, чувствуя, как на левой руке лопнул сосуд и кровь течет под перчаткой.  Доза. Если достать ей дозу, наркотик не будет так действовать на психику, у нее кончится истерика. Но он этого не сделает, потому что достать дозу – значит приблизить конец. Пожалуй только сейчас он действительно понял всю неотвратимость, неизбежность, неминуемость конца. Он зажмурился, пытаясь прогнать ставшую навязчивой мысль, но не мог. Хорошую шутку с ними играла судьба. Найти дозу – приблизить  смерть. Надо же, как просто произнести, пусть даже про себя, это слово. Бороться с ломкой – усугублять и без того бесполезные, бессмысленные боли. И найти дозу нет никакой возможности. Замкнутый круг. Самое ужасное – когда ты обречен просто тупо сидеть и, сложа руки, ждать стремительно приближающегося конца, и нет никакой возможности хоть что-то изменить. От этого можно сойти с ума.
-Что же нам делать, Ланка? – шептал он,  нервно и быстро гладя ее по волосам, и прерывисто дыша ей в лицо,- Что нам с тобой делать?
-Давай убежим,- зашептала она горячими губами, глядя на него упрямыми и до безумия глубокими глазами. – Давай убежим далеко-далеко, туда, где никого нет, где все хорошо и спокойно, и где мы будем счастливы. Давай! Последнее слово она не произнесла, она его выкрикнула тонким, пронзительным, умоляющим голосом, словно цепляясь за его взгляд, как за последнюю соломинку. Она ждала его, она верила и надеялась, что он придет и спасет ее, но она же прекрасно понимала, что спастись из той бездны, в которую они катятся, невозможно, как бы ни высокопарно не было это слово.   Ждать помощи и знать, что никто не поможет. Боже, какой прекрасный кукловод – судьба. Как тонко она запутывает и переплетает наши жизни, и не спрашивает нас ни о чем. Хотя во всем ли, что происходит с нами нужно винить рок? Ни одно проклятие, ни одна кара небесная не сотворит с нами то, что мы сами с удовольствием для себя сделаем. Что заставляет людей садиться на иглу? Что заставляет их развязывать бессмысленные войны и губить сотни молодых ребят, и возвращать на родину остовы, жалкие остовы от юных парней?  Как удобно свалить все на некую карму и оправдывать собственные ошибки и проблемы наказанием свыше. Некуда было им убежать. Некуда и все. И не смиришься с концом, и уйти некуда, и непонятно, что делать дальше. Какую следующую страницу напишут им высшие силы в книге судеб?
Он поднял ее на руки и отнес в спальню, и там он укрыл ее пледом и долго смотрел, как она засыпает, как ее дыхание из прерывистого становится все более ровным и как разглаживается упрямая складка ее тонких обветренных губ. Он гладил ее по плечу, и она в полусне  цеплялась за его руку в перчатке, как маленький ребенок  бессознательно хватается за руки ласкающей его матери.  Женя смотрел на нее и улыбался, забыв обо всем и радуясь неизвестно чему.
-Мы обязательно прорвемся, Ланка,- думал он, глядя в темноту воспаленными глазами,- я сниму тебя с иглы. Ты больше не будешь колоться. Ты ведь уже сейчас не колешься, я слежу за тобой. Прости, что я бил тебя, я просто схожу с ума, когда вижу твою боль. Я, похоже, действительно люблю тебя, Лана. Светлана. И почему я не называю тебя полным именем? Я словно спал все эти годы, но теперь  мой сон кончился. Я любил тебя тогда, давно, когда ты была еще совсем девочка с длинными косами, и я люблю тебя теперь, с короткими пепельными волосами и серыми, как свинец пули, глазами. Я притворяюсь перед тобой сильным, а на деле я совсем растерян и напуган, Лана. Я не знаю, что делать, как учиться  жить, когда эта жизнь может порваться в любой момент. Но она же не порвется, правда? Есть же в мире хоть какая-то справедливость. Зачем было разлучать нас и столько мучить, и свести вновь, чтобы мы потерялись навсегда? Да нет, не может быть, чтобы небо было таким жестоким. Я истерю, как девушка, меня и в армии называли девушкой, потому что я содрогался от ужаса всякий раз, когда рядом взрывалась бомба. А я просто не мог иначе. На войне все было просто – убей или убьют тебя. И я жил, неся в себе зерно смерти, отмеченный ее страшным даром, ее черной меткой, жил, вселяя страх и наслаждаясь ненавистью.  Я все время убегал, я предал своих друзей и они остались там, на берегу маслянистой от горящей нефти Сунжи, в моих кошмарах. Но я больше не могу так жить. Я хочу защищать тебя, Лана, я хочу встретить завтрашний, вернее, уже сегодняшний рассвет вместе с тобой, и снова увидеть твои глаза, и погладить твои волосы, и снова целовать тебя. Ты же будешь со мной, моя Лана,  мой единственный и самый верный друг!
Как надуманна и как наигранна плохая книга с занудным сюжетом и скверным писателем, имя которому – жизнь. И как бы мы не рвались переделать судьбу, жизнь все равно сделает по-своему. И ничего нельзя сделать, как только смириться. Да или нет? 
14.
А утром ее уже не было. На примятой телом постели лежал скомканный, наспех вырванный из тетради, бумажный листок. Он, щурясь со сна, долго всматривался в нацарапанные убористым почерком карандашные фразы. В его голове звучал ее голос.
«Я ухожу, потому что не хочу, чтобы ты видел меня такой, чтобы смотрел, как я угасаю. У меня сегодня утром пошла горлом кровь, зачем тебе терзаться, глядя на столь неприятное зрелище?  И зачем мне терзать себя, глядя на то, как мучаешься ты, скрывая чувства под  напускным безразличием? Если уж ничего нельзя изменить, пусть мы запомним друг друга такими, какими были в дни первых встреч. Пусть мы не увидим нашего угасания.  Не надо искать меня, я уже слишком далеко отсюда. Прости, пожалуйста.                Лана.»
-Эгоистка! – прорычал он, со всей силы скомкав листок в кулаке. На белой бумаге остались красноватые следы. Он поспешно, стараясь не смотреть на свои пальцы, натянул на них черные перчатки, и резко вскочил с кровати. В тот же миг в глазах потемнело, и в висок с силой забила набухшая жила. Он порывисто вдохнул в себя воздух и не сел, а, скорее, рухнул обратно на постель. Он долго не мог отдышаться, чтобы  встать и  хотя бы одеться.
Как она могла? – билась в мозгу одна мысль.- Как она могла бросить его сейчас, именно сейчас, когда для него забрезжила какая-то надежда?  Зачем так жестоко – привязать к себе и исчезнуть? Она о нем заботится, не хочет, чтобы он видел ее угасание, надо же, как благородно! А его она спросила? Зачем ему смутный образ далекого прошлого, девушка с веселыми глазами и  загадочной полуулыбкой, которая казалась столь неприступной, а сдалась так внезапно?  Она нужна ему сейчас, нужна в любом виде. Пусть дезоморфин изуродует ее лицо, сделает ее серые глаза красными от лопнувших капилляров,  пусть кожа на щеках приобретет синюшный оттенок, а под глазами залягут багровые круги, а искусанные разъеденные губы будут пересохшими и потрескавшимися,- пусть она превратится в монстра, лишь бы была рядом! Он так устал от одиночества, зачем надо было снова толкать его туда?  А, ладно.  С чего она взяла, что он мучается?  Да ему хорошо, как никогда в жизни! В его распоряжении целая квартира и трижды перемороженный позавчерашний ужин. Можно пойти в бар и напиться до бесчувствия, и прожигать на пустые карманы те два или три дня, которые ему остались. Они могли бы встретить их вместе, но она сбежала! Уползла в какую-то нору, чтобы уйти там, как дикий зверь. Что ж, и он забьется в такое же логово. Он всю жизнь в нем прятался, так зачем надо было выманивать его оттуда?
Он не думал о ней, он винил ее в том, что его бросили, не заботясь о ее чувствах. Она не думала о нем, стыдясь себя настоящей и цепляясь за память о себе прежней. Каждый был сам по себе и сам за себя. Каждым двигало безразличие и страх только за свою жизнь. Любовь снова была попрана и забыта, забыта, однако, разумом двух случайно сведенных судьбой одиночек, но не их сердцами.
Он повалился на смятую подушку и зарыдал, зарыдал по-настоящему, молча, только судорожно поводя плечами. Теперь тишину в комнате, залитой  уже совсем весенним, утренним солнцем последних дней февраля, разрывали только редкие, приглушенные подушкой, всхлипы. Он плакал, как плачет обиженный маленький ребенок, плакал от осознания жгучей несправедливости. Он плакал, глядя, как по дощатому, крашенному коричневой краской полу, ползет желтая полоса теплого солнца, потому что знал, что больше этого солнца он не увидит, не услышит городского шума,  и не увидит странных, серебристо-серых глаз Ланы, не притронется холодными пальцами к желтоватому, почти сошедшему, но еще болезненному, синяку у нее над бровью. Да, он бил ее, она его раздражала и сковывала одновременно, на нее трудно было смотреть без злости, но без нее ему было в тысячу раз хуже.
Его охватило странное любопытство, граничащее с сумасшествием. Как это – перестать существовать? Просто раз – и сердце не бьется, и не забьется снова. Конец. Это же страшно, это невозможно. Так не бывает. Он же был на войне, он выжил там, в Грозном, так почему он должен умирать здесь, в Петербурге, где над головой мирное небо, в котором по вечерам медленно плывут подсвеченные розовым и желтым синие облака? Он почувствовал дикий страх. Сколько ему трястись в одиночестве и ждать? Не лучше ли в самом деле напиться, уснуть в угаре и не проснуться? Или… Он повернул голову, бешеными глазами глядя на приоткрытое окно. Четвертый этаж. Внизу асфальтовая дорога, мусорные баки и  железная арматура, оставшаяся с какой-то совковой стройки. Один шаг и томительное ожидание кончится. А что дальше ? Что дальше ? И есть ли вообще какое-то «дальше»?    Он вздрогнул, представив на миг собственное тело, распластанное на мокром асфальте. Людей, сочувственно и безразлично глядящих на него. Нет. Нет и еще раз нет. Какой же он трус! Он раздраженно ударил кулаком по столу. Даже самоубийца из него никудышный. Он всю жизнь слепо подчинялся обстоятельствам. Слепо терпел. Терпел, думая, что вся жизнь впереди, и будет сколько угодно времени, чтобы отомстить обидчикам. А конец совсем- совсем рядом, только руку протяни.  И нет времени ни на что, как только продолжать терпеть. Сидеть и ждать, когда ломка скрутит тебя в последний раз.
Самое скверное, что он чувствовал – понимание. Он с самого начала, в глубине души знал, что винить ему в своих проблемах некого, кроме себя, но гнал эти мысли прочь. А теперь вдруг душа очистилась от всего ненужного, забивавшего ее. И осталась одна-единственная истина: он сам разрушил свою жизнь. Сам загнал себя в тупик. Тогда, в госпитале, он мог выбрать мучения и боль от ран, и терпеть ночные кошмары и лица погибших друзей, но предпочел слепую службу предателю и забвение в объятьях дезоморфина. В сто раз легче была боль от ран, чем постоянно скручивающая внутренности ломка. От нее спасает только кипяток. Кипящий горький черный кофе усыпляет боль ожогом на пару минут. Потом все начинается снова. Гниение заживо. Зачем он вообще так хотел выжить, вернуться домой с той войны? Лучше быстрая смерть от пули, чем превращение в живой труп. Нельзя даже выйти на улицу, и пару шагов не пройдешь, как свалишься без сознания, а прохожие шарахнутся от твоего тела прочь, едва увидев язвы и ссадины. Нагляднее всего наркотик ест кожу, пожирает снаружи. То, как он пожирает тебя изнутри, увидеть нельзя, зато это слишком хорошо чувствуется. И Лана, где-то там, в городе, в одиночестве, чувствует сейчас тоже самое. И тоже плачет. И тоже понимает. Он хотел снять ее с иглы, и не смог. Но он еще успеет помочь ей. А вернее, он просто трусит и хочет быстрее встретить собственный конец.               
15.   
Стас сидел в закрытой автомастерской за столом, освещенным свисавшей сверху на проводе голой лампочкой. На клеенке стола, исцарапанной и покрытой сетью дырок, лежали крупные рублевые банкноты, и был рассыпан беловатый порошок. Стас скручивал в трубочку банкноту и шумно всасывал порошок кокаина ноздрями, моргая красными слезящимися глазами. Потом он откидывался на спинку стула и, полузакрыв глаза, погружался  в кайф. Он сидел на кокаине второй год, брал дозу довольно редко и аккуратно платил по долгам. Стас любил во всем точность и аккуратность. Даже сам наркотик нравился ему тем, что после приема в голове проясняется и становится легче. Легче отрешенно смотреть на плывущую мимо слякотную, грязную и однообразную жизнь, где ты зарабатываешь копейки, ковыряясь в брюхах случайных машин, забрызганных все той же грязью после постоянных дождей, а приходя домой, в свою каморку, грызешь сухой хлеб, потому что свежий стоит в три раза дороже. Лучше насладиться кайфом один раз, чем гнить в рутине  постоянно.
Мысли Стаса прервал громкий стук в железную бронированную дверь.
-Черт,- выругался Стас, торопливо пряча ворованные банкноты и порошок. – Кого там принесло? Закрыто! Стук продолжался. Стас вздохнул и, тяжело встав, тряся головой, чтобы разогнать кокаиновый дурман, поплелся к двери.
-Чего тебе? – недовольно спросил он, тупо вглядываясь в стоявшего на пороге Крылова. На Женю было больно смотреть, настолько он был жалок.  Ломка согнула его в три погибели, бледное лицо с горящими красными глазами дышало ледяным отчуждением. Руки, обтянутые перчатками, мелко тряслись, а на запястьях из-под куртки были видны синяки, возникавшие сами по себе.
-Пусти меня.- холодно проговорил бывший лейтенант.
-А зачем? – отозвался Стас. Он не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над бывшим другом, превратившимся  в монстра.- Я и без тебя видал много наркоманов, издыхающих от ломки. Ты ничего мне не сделаешь,- усмехнулся он, глядя на сжавшиеся в кулак ладони Крылова,- у тебя не хватит силы даже на один удар.
-Ты тоже на игле,- мрачно простонал тот,- тебе долго не протянуть.
-Я лишь изредка принимаю кокаин для повышения работоспособности,- засмеялся Стас,- и у меня нет ломки. А ты не выдержал. Ланка подсела на иглу, а теперь и ты. Ну как вам любовь во время чумы?
-Она ушла. Убежала неизвестно куда. Ты знаешь, кто посадил ее на иглу?
-С чего я должен тебе говорить?
Женя вытащил из кармана револьвер и приставил холодное дуло к животу Стаса.
-На то, чтобы выстрелить, у меня сил еще хватит.- прошипел он,- Советую не сопротивляться.
-Оттткккуда у наркомана деньги на оружие?   - дрожа, но все еще стараясь поиздеваться, спросил Стас.-  Ты блефуешь!
-Я купил его на черном рынке, и я убил продавца на заднем дворе его собственной лавчонки. – отчеканил Крылов.- Я спрашиваю еще раз: кто посадил на наркотик Лану?
-Ночной клуб «Арго», второй этаж. Они там всегда по вечерам тусуются. Только ничего не выйдет. У них «крыша», их покрывает кто-то из ментов.
-Мне на это наплевать. Крылов опустил револьвер и с грохотом захлопнул дверь перед носом Стаса. Марков подождал для верности еще минут пять, затем выглянул на улицу. Дорога была пуста. Стас, натянув на голову капюшон куртки, побежал к ближайшему автомату. Какой же дурак этот Крылов! И в тот раз, когда они столкнулись на лестнице у квартиры Ланы, он смотрел прямо на Стаса и в упор его не узнал, и теперь, когда просто так притащился к приятелю и рассказал о своих планах. Стас усмехнулся  и набрал на диске прямой номер.
-Он придет сегодня вечером.- доложил он.- При нем револьвер и, возможно, нож. Он в последней стадии ломки.
Трубка, пробормотав в ответ пару слов, затихла. Стас был доволен. Сегодня ему принесут еще дозу кокаина. За верную службу.
16.               
Женя стоял у окна и рассеянно смотрел на улицу внизу.  Стрелка Васильевского острова пенилась яркими огнями нескончаемой ленты машин, вереницы трехгранных старинных фонарей, неоновыми витринами игорных притонов, кабаре и баров. Ночные магазины наперебой зазывали покупателей. На доме напротив развевался баннер во всю стену, изображавший стриптизершу на пилоне, медленно сползавшую по шесту вниз, приподнимая при этом короткое платье. Его передернуло. Он достал из кармана пачку сигарет и по привычке сунул  туда руку. Он вытащил последнюю сигарету в пачке. В полумраке комнаты белая сигарета казалась молочно-призрачной. Он зажег ее, в сумраке заалел маленький огонек, обжигавший пальцы. Он затянулся несколько раз, чувствуя, как в легкие проникает сладковато-горький, чуть щиплющий дым и щекочет заложенный нос.  Задумавшись, он задохнулся дымом и закашлялся до слез, слыша  удушливые громкие хрипы  в  груди. Снова заныла почти затянувшаяся уже рана на виске. Он нетерпеливо тряхнул головой, потом взял револьвер и сжал его в руке. Потом он натянул свою черную длинную куртку, спрятав револьвер в рукаве, и затянулся еще раз. Потом он вышел. Квартира осталась незапертой. Ключ у него не было.   
….Ночной клуб «Арго»  этим вечером стал пристанищем грязного и вшивого отребья, сброда, стекавшегося сюда со всех концов северной столицы. Тусовки в ночном клубе походили на пир во время чумы. Летящая в тартарары страна пыталась прикрыться внешним благополучием, когда на голых от нищеты телах блестели ворованные золотые украшения и мишура феонитов, подменявших собой бриллианты.               
Войдя в клуб, Женя окунулся в душную атмосферу большой оргии. Плотная толпа, девушки в облегающих откровенных нарядах обступили его со всех сторон, дыша ему со всех сторон дешевым табаком, потом и неприкрытым сладострастием. На сцене, освещенной прожекторами и софитами, под ритмичные звуки зомбирующей английской песни пышнотелая блондинка танцевала странный непонятный танец. На бледном лице четко выделялись насурмленные блекло-голубые глаза, а на бледной коже лопались чернее колготки в сетку, обтянутые до колен черными лакированными сапогами на шпильках. Девушка пела, уткнувшись в микрофон, не обращая внимания на ревущую толпу у нее под ногами, загипнотизированная дозой, как и большинство из присутствующих. Жене хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы избавиться от льющейся ото всюду мерзости, но не легко было сбежать от порока в его логове. Он рывком поднялся по железной скрипучей лестнице на второй этаж. Оказавшись перед небольшой дверью, он со всей силы рванул ручку на себя. То, что он видел, заставило его содрогнуться. 
 На столе, свесив безвольно повисшую руку вниз,  лежала девушка. Ее широко открытые зеленоватые глаза были устремлены прямо на Женю. Глаза остекленели и застыли. Девушка была мертва. Ее тело служило для сидящих за столом своеобразной подставкой. На груди трупа стояла открытая бутылка вина, и красное, темное, поблескивающее в свете лампы кровавым огоньком, вино казалось ядом. В вине плавал раскрытый, выдавленный глаз жертвы. Высокий мужчина в темной военной форме взял бокал тонкими бледными пальцами, унизанными серебряными кольцами, и поднес к свету, словно желая полюбоваться им. Затем он медленно пригубил вино и выпил все до капли, проглотив и жуткую начинку напитка. Все это время он томно косился в сторону распахнувшейся двери. Потом мужчина поставил бокал обратно и повернулся к застывшему от ужаса лейтенанту.
-Вот мы и свиделись, снайпер – проговорил он бесцветным тусклым голосом.  Голосом, так не похожим на прежний стальной тон предателя полковника Рубцова, но все же его голосом. Голосом змеи. – Не ожидал встретить меня здесь, а? –Он ухмыльнулся и с нарочитой небрежностью свернул в трубочку тысячедолларовую банкноту. Потом он поднес банкноту к глазам трупа и  громко всосал ноздрями рассыпанный по неподвижному телу кокаин. – А я ждал тебя. Давно ждал. Я знал, что ты вернешься сюда, в свой город, к своей девке. Она, кстати, кричала на весь клуб, когда я щелкал ножиком у нее перед глазками, намереваясь проткнуть один из них. Приятно тебе слушать, да? Молчишь, не зная, что сказать? А какие сладкие мгновенья дарила твоя Лана Стасу, Стас, не правда ли? – Из полутьмы комнаты выступил бледный в неоновом свете Стас. Он холодно смотрел на Крылова, нервно облизывая пересохшие губы. Стас нервничал не от страха, он всего лишь жаждал дозы.
-Твоя девчонка сбежала.- голос Рубцова заледенел.- Сбежала, оставив долг в тридцать одну тысячу рублей. На «счетчике» отстучало уже четыре тысячи долларов. Раз ее нет, платить придется тебе.
-Я пришел сюда, чтобы перестрелять вас всех, как бешеных собак,- прошептал Женя, затравленно озираясь.
-Похвальное решение,- улыбнулся бывший полковник. – Вот только как ты собираешься нас убить? Вот этим? – он помахал перед носом у Крылова его же револьвером.- Ломка замедлила твою реакцию, лейтенант, ты даже не заметил, как Стас вытащил у тебя эту игрушку. Кстати, Стас, это и правда игрушка. Это детский водяной пистолет, идиот! – прошипел Рубцов Стасу.- Ты повелся на блеф наркомана. Ты заставил меня прийти сюда со всей группой, которая в данный момент тусуется внизу, ты принес неверную информацию. А ты знаешь, что делают с теми, кто лжет?
-Я, я же не знал,- пробормотал Стас, опустив голову. Рубцов молчал. Стас подумал было, что помилован. Он открыл уже рот, чтобы невнятно проговорить слова благодарности, но Рубцов резко выхватил пистолет и выстрелил Маркову в грудь. Стас вздрогнул и рухнул на пол, заведя в сторону Жени угасающие глаза. Рубцов презрительно пнул тело ногой, откатывая его в дальний угол комнаты.
-Где деньги?
-У меня нет денег.- проговорил Крылов.
-Ты не смог выполнить мое поручение, солдат.  Я приказал тебе убить Дудаева, а ты промахнулся. Я сделал из тебя убийцу, а ты не оправдал моих надежд.  Мне лично плевать, сколько еще времени продлится война и убьют ли чеченского волка вообще. Мне плевать, сколько времени я сам буду гнить заживо здесь. И мне плевать на тебя, лейтенанта, погубившего своих людей и труса, который не сможет даже умереть достойно. Просто ты моя пешка. А пешки на шахматной доске долго не играют.
Рубцов медленно навел еще горячий после недавнего убийства револьвер на Женю. Тот продолжал стоять молча. Может быть впервые Жене не было страшно. Ему, дезертиру, преступнику и наркоману, было все равно. Он высоко поднял голову, глядя Рубцову в глаза. И тогда прогремел выстрел, заглушенный ритмичной пульсацией стен от грохота музыки, разносившейся внизу.
Женя медленно развернулся к полковнику спиной и вышел. Он еще смог спуститься по лестнице и втиснуться в толпу, сверкавшую накрашенными глазами мужчин и женщин, и гремевшую тяжелым роком. Кто-то позади взвизгнул, и отскочил в сторону. Женя вышел на улицу. Прохладный морозный воздух февральской ночи приятно холодил разгоряченное  взмокшее лицо. К холоду северного ветра примешивались теплые дуновения, словно кто-то ласкал его теплой невидимой рукой. Женя провел пальцами по куртке. Когда он поднес пальцы к глазам на перчатке тускло поблескивала кровь. Пуля попала ему в живот. Крылов знал, что протянет еще пятнадцать минут. Не больше. Он спустился по блестящим в лунном свете ступенькам и пошел по площади, припорошенной  только что выпавшим и уже тающим снегом.
Телефонный автомат надрывался, пытаясь привлечь чье-нибудь внимание бесконечным дребезжащим звонком. Жене показалось, что звонок адресован ему. Он сам не знал, зачем подошел к автомату и взял дрожащую трубку. И голос, голос Ланы ответил ему.
-Женя? Приезжай, пожалуйста . Я дома.
Женя повесил трубку. У остановки стоял обледенелый запоздалый трамвай. Водителю и кондуктору, безучастно взявшему деньги, не было дела до одного-единственного пассажира, прислонившегося к дрожащему оконному стеклу и изо всех сил прижимавшего к животу  левую руку. Он ехал до последней остановки.
Он плохо помнил, как выбрался из трамвая, чуть не упав под колеса на сходнях, и как шел по заснеженной улице. Он шел, и каждый шаг отдавался в голове глухим однообразным стуком, похожим на ритмы тяжелого рока в клубе «Арго».  Мокрые от пота волосы лезли ему на глаза, застилая дорогу зыбкой красновато-молочной пеленой. И так хотелось лечь на снег и прижаться к нему горячей пульсирующей  потеками крови раной, и чувствовать, как становится чуть-чуть прохладнее. Но он еще крепился, еще пытался противостоять странной истоме и апатии, накатившимся на него. Он почти не ощущал боли и сам, наверно, удивлялся этому. Он шел, спотыкаясь все чаще и едва не падая, но еще шел, еще боролся. Он смотрел вперед, в одну точку, трепетно ожидая, когда же наконец за поворотом покажется знакомая до каждой трещины пятиэтажка и блеснет свет в крайнем окне четвертого этажа.
Он поднялся по лестнице, цепляясь за перила, и схватился за дверь, и долго не мог отдышаться. Дверь была открыта. Он вошел.
Лана лежала на тахте. Исхудавшая, с воспаленными красными глазами и синими ссадинами на теле. Она смотрела на него. Он молча сел с ней рядом. Он протянул дрожащую от сдерживаемой боли руку и погладил ее волосы. Она слабо улыбнулась. Ломка высосала из нее силы, она уже не могла ни двигаться, ни говорить, и только смотрела куда-то сквозь него, в стену.
-Прости меня,- еле слышно прошептала она.- Прости, что пришла так поздно.
Он улегся на тахту рядом с ней и обнял ее рукой за плечи.
-Улыбнись,- она провела рукой по шраму на его лице, ее рука соскользнула ему на живот. Она увидела на своих  пальцах его кровь и чуть вздрогнула.
Он схватил ее руку своей и слегка сжал. Она дрожала. По ее телу волнами пробегали судороги. Тогда ее светлые серые глаза расширялись от боли, но тонкие, плотно сомкнутые губы не поизносили ни звука.
Он почувствовал, как забытье властно накатывает на него ледяной волной.
-Взгляни на меня,- прошептал он, глядя в ее мутнеющие глаза. Она посмотрела на него и слабо улыбнулась. Он увидел, как застывает на ее губах улыбка. Он ощутил, что падает в какую-то пропасть, и тогда сознание наконец покинуло его.