Хроники лавочки

    
          Историческая сказка о жизни и смерти безымянной уличной лавочки



                «Время проходит мимо неё, унося людей в небытие,
                а она остаётся, как часть людской истории, как
                память о людях, когда-то пережидавших на ней
                суету в размышлениях о будущем, в котором
                временно живём и мы…». Блог Lera Shcheglova. Интернет.
 



         Есть в Москве места, где время не течёт, а стоит. Или, может быть, течёт так медленно, что его замечают только камни, деревья и старые вещи. Люди торопятся мимо, несут свои радости и беды, покупают лимонад, листают телефоны, назначают встречи - и не слышат, как под ними тихо дышит память. Она живёт в трещинах асфальта, в чугунных завитках ограды, в нагретой солнцем древесине скамейки. Иногда эта память прикасается к человеку — и человеку кажется, что он уже был здесь. Очень давно. Когда-то.

         «Ура! Поступила! Я поступила в МГУ на бюджет! Сама, без всякой поддержки!» - шептала Яна, будто боялась спугнуть удачу. Она вышла из дверей исторического факультета и остановилась, прислушиваясь к себе. Вокруг галдели бывшие абитуриенты, теперь уже первокурсники, звали её «обмыть» событие, но Яна улыбалась и отказывалась.
         У неё был свой план: поехать на Сретенский бульвар, к своей скамейке — своему «месту силы».
         С детства её тянуло к истории, и теперь, когда мечта сбылась, ей хотелось разделить эту радость именно там - на этом участке московской земли, где всё казалось особенным: и старые фонари, и вяз сбоку, и даже запах нагретого камня. Яна не считала себя мистиком, но признавала: здесь она становилась яснее, спокойнее, будто слышала тихий шёпот времени. Иногда ей казалось, что она уже бывала тут раньше, очень давно, и что эти деревья и камни помнят её.
         Выйдя на «Чистых Прудах», Яна пошла на запад, к Сретенскому. В воздухе висела августовская жара, бульвары дремали в тени, а в центре бульвара, на островке из роз, кто-то загорал в шезлонге. Рядом продавали лимонад и мороженое. Яна купила лимонад, прошла до противоположного конца бульвара и остановилась у скамейки возле памятника Н. К. Крупской. Когда-то тут стоял трактир «Саратовъ» - она знала это из Гиляровского.
         На залитой солнцем скамейке хозяйничали голуби и вороны: они забыли старую вражду и вместе клевали остатки чьей-то еды. Яна присела осторожно, на краешек, не желая их спугнуть. Птицы будто ждали её: не улетели, а только посторонились. Она достала пакетик с угощением и рассыпала крошки.
         И в этот момент ей показалось, что скамейка вздохнула. Не звуком - ощущением, будто воздух вокруг стал чуть тяжелее, гуще, будто в нём застыли чужие воспоминания. Яна провела ладонью по дереву скамейки. Это был новодел, гладкий и пахнущий краской.
         Не та настоящая старая скамейка, та, что стояла здесь ещё неделю назад. Яна не знала, куда её увезли. Она просто сидела на её месте и чувствовала, что место её помнит. Ту красавицу из тяжёлого дерева с чугунными боками.
         А в это время на другом конце города, в цехе, где пахло мазутом и горячим металлом, старая лавочка лежала на транспортерной ленте. Лента медленно тянулась к печи. И старая лавочка вспоминала…

         …Я не всегда была старой. И не всегда была лавочкой. Сначала я была деревом — сибирской лиственницей, которой не страшны ни дождь, ни морозы, ни палящее солнце. Потом я стала досками. Потом меня собрали в «Артели В. П. Земаннъ» на Таганке в Москве. Это было летом, после большого заказа. Основание для меня заказали рядом, у Гужона на Рогожской заставе. Там как раз запустили доменную печь, так что чугуна в Москве хватало.
         Привезли шикарное чёрное основание с изображениями дубовых листьев и вензелями: «Товарищество Московского металлического завода Ю. Гужона. 1891 годъ».    Мы с этой чугункой сразу крепко сдружились.
         Мои сосновые подружки, глупые, будто сделанные из пробки, меня не интересовали. Потом нас выстроили в ряд и покрасили одинаковой отвратительной ядовито-зелёной краской. Нас было не различить. И только внутри я понимала: я из лиственницы. Значит, проживу много дольше этих дур.
         Вскоре патлатые, пахнущие свежей стружкой мужики аккуратно сложили нас на подводы и развезли по бульварам. Мне достался Сретенский, неподалёку от трактира «Саратовъ». Место мне понравилось. Моей компанией стали скрюченный вяз, стоящий сбоку, густой дуб сзади и чугунный фонарный столб с электрической лампой. События вокруг меня забились фонтаном.
         Я понимала, что человеком мне не стать никогда. Но с самого начала мне было интересно с людьми. Как они радуются, как горюют, как переживают за что-то. Я знала: этот мир принадлежит им, а мы, вещи, созданы для их удобства. И всё-таки мечтать не запретишь. Тайно я мечтала, что когда-нибудь произойдёт чудо и я стану человеком.
         Глупо, конечно. Но мечта была самой большой и сладкой.
         Тут я захлёбывалась потоком обрушившихся на меня эмоций. На мне сидели матери и нянечки с младенцами; студиозусы с толстыми томами; реалисты и гимназисты; купцы; пожилые профессора, обсуждавшие научные теории или достоинства меню «Саратова».
         Обсуждали не только яства. Очень откровенно говорили и о достоинствах
легкодоступных женщин, которых здесь было в изобилии: этот околоток до самой Сухаревской башни славился своими «краснофонарными» радостями.
         Однажды меня подхватили за бока четверо улан и оттащили в ближайший двор. Там изуродовали похабными надписями, сломали доску и устроили на мне настоящую оргию.
        Дворник Абайка потом отскоблил и заново покрасил меня. Иногда, в противовес распутствам, на мне располагались монахи из Сретенской обители. Народ спокойный. Обсуждали Афон и паломнические дела, вели тихие богословские беседы. Хотя и они иногда не на шутку сцеплялись, заспорив о промысле Божием или делясь опытом борьбы со страстями. Бомбисты-анархисты не раз прятали подо мной свой адский груз. Я была свидетелем жизни, роста и затухания целых семейств, живших по соседству. Видела брошенных и бесконечно счастливых любовников, вечно пьяных служителей Мельпомены — поэтов, артистов, художников.
         А в каких праздниках я участвовала! Песни с плясками ряженых на Рождество и Пасху, коляды со скоморохами и частушками. На мне обычно располагались продавцы съестного: пирогов, пряников, ватрушек и леденцов на палочках. Утром на Рождество раздавался такой мощный гул большого 316-пудового колокола, что я была абсолютно уверена в его вине за разбалтывание болтов-креплений у моих чугунных красавцев-оснований. Выручали добрые татарские дворники.
         Так шли дни, недели, месяцы, годы. Из того периода мне особенно запомнились два события.
         Первое — самоубийство несчастного студента-бомбиста, разочаровавшегося в своих идеалах. Он повесился на фонарном столбе, что стоял у меня по левую сторону. Негодяй спрыгнул с петлёй на шее прямо с моей спинки. Его ноги в башмаках с одной слетевшей галошей долго болтались над мной в последней агонии. Потом тело обмякло и затихло. И в этот момент я снова почувствовала тот же вес и тепло, что исходили от ещё живого бедолаги, когда он сидел на мне, принимая последнее решение. Я ощущала его девять дней. Когда кто-то присаживался на меня, клянусь, его вес двигался, уступая место. Я спросила тогда у столба - ощутил ли он какие-то изменения? Тот ответил, что его просто перестало болтать. Он вообще был туп, неэмоционален и прямолинеен.
         Второе - любовь ученика Реального училища К. П. Вознесенского и прекрасной молодой гимназистки. У них была оживлённейшая переписка. Я передавала десятки, а может и сотни записок, скрывая от посторонних глаз спрятанные между досками листочки. Заслушивалась стихами, которые они декламировали друг другу. Была соучастницей всех свиданий и первых трепетных, робких поцелуев. Искренне переживала за них в часы размолвок. Потом всё резко прекратилось. Она уехала в Питер, поступив в Женский мединститут. Он остался здесь, пройдя испытания в Технический. Когда они прощались, меня даже не возмутило, что на моей доске, ближе к фонарю, и на стволе рядом стоящего дуба перочинным ножом были очень глубоко вырезаны сердца, пронзённые стрелой, и инициалы по краям. Больше я их не видела. Только в 1915 году приходил израненный полковник, показавшийся мне немного похожим на того паренька. Он сидел, не обращая внимания на дождь, и очень нежно гладил изображение сердец больше часа…

         …Яна впервые увидела этот сон в семь лет. Ей приснилась скамейка под старым дубом. На доске было вырезано сердце, пронзённое стрелой, а рядом — две буквы. Проснувшись, она не могла вспомнить буквы, но весь день рисовала в тетради одно и то же сердце. Мама смеялась: «Растёшь, дочка». Бабушка же посмотрела на рисунок странно и сказала: «Сретенка. Там раньше был бульвар, где гуляли гимназистки. Я тебе потом покажу». Но не показала. Умерла зимой, когда Яна училась во втором классе.
         Потом сон вернулся в четырнадцать. Яна стояла на Сретенском бульваре с экскурсией и вдруг остановилась у старой зелёной скамейки. Ей показалось, что она слышит голос: не слова, а тепло. Будто кто-то ждал её очень долго. Она тогда ничего не сказала экскурсоводу. Просто пришла сюда на следующий день одна, села и просидела до вечера. С тех пор это стало её «местом силы». Здесь она готовилась к экзаменам, читала женские романы, делилась с Вселенной радостями и горестями. Именно здесь, будучи совершенно невоцерковлённой, стала теперь обращаться к Богу, как она его себе представляла. Именно тут задумывалась о том, как стать цельной личностью, найти смысл бытия и получить исчерпывающие ответы на волнующие вопросы.
         Раз за разом происходило то, о чём она просила небо. А ещё ей иногда казалось, что она слышит ответы на свои просьбы. Пытаясь найти объяснение этой мистике, Яна начиталась «разного хлама» и, окунувшись в ещё большую эзотерику, решила, что просто в этом месте сосредоточена положительная и отрицательная сила. Почему — неизвестно, но это было хоть какое-то объяснение. Пусть это и казалось глупой эзотерикой, но Яне действительно на физическом уровне очень хотелось снова, именно сейчас, побывать здесь. Она прислушивалась к себе и послушно шла за своим внутренним зовом, будто её тянуло туда невидимой нитью. После посещения этого места она чувствовала прилив сил, мышление становилось ясным, возрастал уровень осознанного восприятия окружающего мира и себя самой…

         …С двадцатого декабря 1905 года народ вдруг засуетился — словно наступил какой-то праздник. Везде весёлые толпы с красными флагами. По бульвару гуляли нарядно одетые рабочие и разночинцы. Поздравительным тоном они кричали друг другу: «Товарищи, всеобщая забастовка!» Тогда я обратила внимание на один интересный факт: хоть везде в округе ворота и двери были закрыты, а окна нижних этажей забиты, улица всё равно жила деятельно и оживлённо.
         В ночь на 21-е со стороны Большой Лубянки послышались выстрелы. Около половины четвёртого утра оттуда же побежали какие-то люди и городовые. Через минуту примчалась пролётка, полностью набитая оружием и ящиками. Люди радовались, что это какие-то «патроны». Пролётку сопровождали четверо парней с красными повязками на рукавах. Меня вместе с оружием и несколькими соседками загрузили на платформу технической конки. Ура! Путешествие! На эту же платформу запрыгнули ещё несколько человек с красными повязками, по углам установили красные флаги, и мы покатили вниз по Рождественскому бульвару к Трубной площади.
         Путешествие! Но радость движения продолжалась недолго. На Трубной возводилась баррикада. Нас грубо свалили в общую кучу со шкафами, стульями, шпалами, вывесками, рельсами, камнями, мешками с песком и с такими же, как я, лавками с других бульваров. Так я впервые узнала, насколько велик мир!
         Рядом со мной лежали скамьи с ажурными, хоть и тоже чугунными основаниями.   
         Одна из них сказала, что есть такое место — Тверской бульвар. И у меня появилась мечта поменьше и пореалистичнее: попасть на этот самый Тверской бульвар, в окружение, по рассказам соседок, изысканной и утончённой публики.
         Там же я впервые близко познакомилась с белыми голубями. Наверное, они происходили из какой-нибудь частной голубятни, которых по Москве было великое множество. На Сретенском отношения с птицами у меня были, мягко сказать, напряжённые. Я вообще не могла понять, для чего они существуют, кроме, как только гадить. А тут… Они бесстрашно спасали наши выбитые пулями или просто потерянные болты для крепления спинок и оснований. Подбирали их и роняли именно в те места, где потом их было легко найти. Никогда не отказывались и от другой помощи, которая могла понадобиться в таких жутких обстоятельствах.
         Но самое главное - эти шебутные птицы принесли с собой в моё существование информацию и знания. До встречи с голубями мой мир был узок. За время жизни происходило много происшествий, но они были лишь калейдоскопом картинок. Только после длинных ночных разговоров с этими умными птицами я смогла научиться сопоставлять события и даже делать выводы. Да что там — вот так рассказать о себе я смогла научиться лишь благодаря им. Раньше моё сознание было на уровне моих соседей - фонарного столба, старого вяза и дуба. А теперь я чувствовала, что сильно выше их по развитию. Я узнала, что мир огромен.
         Жизнь голубя — это какие-то десять-пятнадцать лет. Самому старому, которого я встречала, было семнадцать. Я же спокойно перешагивала десятилетия и имела все шансы на столетия.
         Целый месяц продолжалась революционная…- вот какое слово я теперь знаю! - …суета. Иногда глупая и бессмысленная, иногда серьёзная и кровавая. Но, по моему мнению (да-да, и своё собственное мнение у меня тоже появилось), абсолютно ненужная в обычной жизни. Это я вам могу сказать как постоянная свидетельница подобных событий.
         Начиналось всегда всё с воодушевлением и радостно, заканчивалось разрушенными жизнями и судьбами.
         Я помню, например, какими упованиями была наполнена следующая на моей памяти революция и как постепенно таяла вовлечённая в неё большая и счастливая семья. Я помнила каждого из них ещё младенцем. Но с семнадцатого по двадцатый пятеро погибли, воюя с разных сторон. А с тридцать седьмого просто стали бесследно пропадать, вводя в грусть и отчаяние оставшихся. Пока к 1941-му все не сгинули вовсе.
         Возвращаясь к 1905-му, скажу: как и всё, события декабря в Москве скоро закончились. Голуби говорили, что в других местах подобное продолжалось ещё долго, но у нас всё вскоре встало на свои места. Не без потерь, конечно. Та ажурная скамейка с Тверского бульвара закончила своё существование ещё в баррикаде на Трубной. А я благодаря «добрым волшебникам», прошедшим через всю мою жизнь - дворникам, - снова оказалась на Сретенском, на том самом месте. Ха! Поставили, кстати, прямо в мои старые следы.
         Прошло ещё несколько лет. Да каких лет! Даже, как мне казалось, вечный «Саратовъ» канул в небытие. Люди быстро привыкли к электрическому трамваю вместо конки. Кончились трагичные и строгие десятые. Пошли суетливые и немного смешные нэпманские двадцатые. Мои отношения с голубями развивались. Оказалось, что они были не просто уличной стаей, а жили на чердаке библиотеки, где было полно старых книг.   
         Один из них даже умел читать — по голубиным меркам старец, которому было целых восемнадцать! Мы часто дополняли друг друга в оценке событий: мой опыт и их обширные знания.
         Иногда мне казалось, что у нас коллективное сознание, как у пчёл. Эта белая библиотечная стая быстро вытеснила местных птиц и кошек и даже стала интеллектуально подтягивать моих старых соседей - вяз, дуб и столб. Хотя, если честно, железная сущность столба с трудом и великой неохотой впитывала знания.
         Решающая битва с местной живностью у голубей произошла в двадцатых. В тот период на моих крашеных лиственничных дощечках каждое утро стал присаживаться странный, явно немного чокнутый человек. Он крошил свежие батоны и разбрасывал кусочки вокруг, подкармливая слетавшихся со всей округи птиц. Притом он совершенно не обращал на них внимания. Задумчиво разбрасывал хлебные крошки, царапая на мне ключом какую-то бесконечную формулу, периодически затирая некоторые фрагменты и что-то недовольно бубня себе под нос. Растрёпанный гений с дикими глазами часто хихикал и вёл диалоги с самим собой о каком-то своём открытии, которое, с его несвязных слов, приведёт к небывалым изменениям мира, превращая неживое в живое.
         Это был просто хрестоматийный «сумасшедший учёный». Но сейчас не об этом.
         Битва была страшной. По жестокости птицы ничем не уступают людям. Основное значение для победы сыграло то, что мои библиотечные голуби-интеллигенты привлекли на свою сторону ещё несколько ворон и даже одного большого ворона. Уж не знаю, чем они приманили этих гордецов и упрямцев. По итогам доступ на мою территорию - а она помимо места подо мной включала ещё и несколько метров вокруг - был разрешён только своим голубям и воробьям. Они настолько глупы, что объяснить им что-то невозможно. А также воронам, которые участвовали в битве. Хотя постепенно и они ушли.

         А вскоре уже у людей была их война. Голуби вдруг куда-то пропали, а над Сретенским бульваром «запарковали» пару аэростатов. Потом прямо передо мной установили зенитку из счетверённых пулемётов «Максим», и вместе с ней нас обложили мешками с песком. Я пыталась познакомиться с новой соседкой, но она предпочитала общаться с фонарным столбом и меня воспринимала лишь как сидение для военных.
         И вот в одну из августовских ночей 1941 года прямо на тротуар заехали сразу четыре трактора. Они волокли за собой нечто большое, закрытое брезентом. На дороге встали в ряд несколько грузовиков с прицепами, тоже закрытыми брезентом, и ещё автомашины ЗИС-5 с какими-то грузами. Технику разгрузили около нашей зенитки и затем обмотали всё пространство вокруг неё, нас и мешков с песком несколькими рядами колючей проволоки. Притом охраняли место разгрузки не солдаты, а бойцы НКВД.
         Я слышала удивлённые разговоры расположившихся на мне бойцов-зенитчиков о числе «кубарей» в петлицах комсостава привезённой батареи. Там оказалось сразу четыре командира с тремя «кубарями» - полковников, и несколько командиров с двумя «кубарями» - майоров. Наш-то зенитный расчёт - а я уже привыкла их так называть — состоял из слесарей-инструментальщиков какого-то завода, мобилизованных сразу после начала войны, и одного из них, назначенного главным, как человека грамотного и неплохо разбирающегося в технике, командовать взводом зенитных пулемётов. Ему присвоили небольшое, но всё-таки офицерское звание младшего лейтенанта. Поэтому я слышала, как «мои солдатики» сначала страшно напряглись, что их отодвинут в «позицию поди-принеси», тем более понимая, что возможности даже счетверённых «Максимов» очень скромны. Однако очень скоро молодой и талантливый командир, прибывший с новым оружием, оказывается, собственноручно разработавший чертежи и конструктивное приспособление для стрельбы из этой ракетной системы, признал их за равных. В итоге он стал настоящим отцом-командиром и для моих, обучал и помогал в любой ситуации.
         Мне было настолько интересно, что я почти забыла про голубей. Неоднократно в течение месяцев отбивали атаки немецких самолётов. Было весело!
         Но однажды, вроде, как и всегда, послышался жуткий вой, и серое осеннее небо прочертил идущий от земли огненный всполох от нашей ракеты. Секунда — и первый вражеский «Юнкерс» превратился в огненный шар. Однако вражеский пилот, видимо, среагировал быстро, заметив бьющие с земли в его сторону «молнии», и успел сбросить бомбы прямо на нас. Более того, следующие за ним продолжили его чёрное дело.
          Всё произошло за какие-то минуты и секунды, хотя ощущалось сильно затянутым во времени и мне казалось бесконечным. Первая бомба, просвистев, просто упала с большой высоты, пробила асфальт и погрузилась под землю. Взрыв под землёй случился чуть позже. Полетели осколки, комья земли, камни, куски асфальта и ещё много чего. Стоявший рядом «Виллис» с людьми взлетел высоко вверх, описал дугу и рухнул колёсами вверх, накрыв собой сидевших в нём офицеров. Такой подземный взрыв изначально уберёг сидевших на мне военных из ещё того, первого расчёта мобилизованных рабочих. Однако прилетевшая следом бомба разорвалась сразу, угодив между мной и вязом. Тот вспыхнул факелом и, на удивление, переломился в самой толстой своей части, а затем завалился на бок, запалив охватившим его огнём траву и крону дуба. Столб же, оплавившись, страшно погнулся и развалился на несколько кусков.   
         Новый столб, кстати, поставили лишь после войны.
Меня вторым взрывом, к счастью, лишь слегка посекло осколками. А вот все сидевшие на мне погибли, превратившись в жуткое месиво из человеческих останков. И лишь их первого командира-летёху закинуло за мою спинку, и он тихо лежал там.
         Бомбёжка продолжалась, и мне впервые стало страшно. Но не за себя, а за спрятавшегося за мной офицерика. Мне очень захотелось, чтобы он выжил! Я так хотела этого! Так хотела! Я смотрела на летёху и очень, очень хотела защитить и спасти его, закрыв собой. Я ощутила глубокую пустоту между нами и попробовала мысленно убрать её. Я очень хотела — и чудо случилось! Я всем корпусом перевалилась назад и накрыла собой лейтенанта, как защитным куполом.
         Эээй! Вы видели? Предмет сам, по своей воле переместился!
         Останки погибших ссыпались на землю. А на мне долго ещё оставалась сначала тёплая, а потом как-то сразу ледяная кровь бойцов и офицеров. Ещё девять дней я ощущала вес и тепло их тел.
Забегая вперёд, скажу: летёха выжил и периодически приходил ко мне посидеть в тишине и в очередной раз сказать «спасибо». Мне это всегда неописуемо приятно. Наград на его груди с каждым посещением становилось всё больше…

         - Вы не против, если я присяду? — раздался рядом голос.
         Яна вздрогнула. На соседнюю скамейку, тяжело опираясь на трость, опускался старик в кителе. На груди — орденские планки, медали. Лицо морщинистое, но глаза ясные, молодые.
         - Конечно, — сказала Яна. — Здесь много места.
Она хотела вернуться к своим мыслям, но старик вдруг заговорил сам:
         - Вы кормите птиц. Хорошо. Они это помнят. Голуби — они умные. Особенно белые. У нас тут была целая стая. Библиотечная.
         Яна улыбнулась.
-  Вы часто сюда приходите?
- Часто. С сорок первого. - Он помолчал. - Вы, наверное, думаете: старик выжил из ума.   
         Но я вам скажу: эта скамейка меня спасла. Та, старая. Её уже увезли, а место осталось. Я сидел на ней в тот день, когда бомба упала. Меня закинуло за спинку. Я не должен был выжить. А она… — Он провёл ладонью по воздуху, будто по дереву. -  Она накрыла меня. Понимаете? Лавочка. Сама.
         Яна не знала, что сказать. Но почему-то не удивилась. Будто ждала этих слов.
         - Я вижу, вы мне верите, — тихо сказал старик. — Это хорошо. Мне уже давно никто не верит. А вы знаете, что самое странное? Вы очень похожи на одну девушку, которую я видел здесь до войны. Не лицом. Взглядом. Она так же смотрела на бульвар, будто вспоминала что-то, чего ещё не было.
         - Я…  - Яна запнулась. -  Мне иногда кажется, что я уже была здесь. Очень давно.
         - Вот и я о том же, — кивнул старик. - Память места. Она не в камне. Она в людях. Вот вы сидите и думаете, что это вы нашли место. А может, это место нашло вас.
         Он поднялся, опираясь на трость.
         - Спасибо, что выслушали. Приходите сюда чаще. И кормите птиц. Они помнят.
         Старик ушёл. Яна смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри неё что-то тихо встаёт на место. Будто она долго несла чужую тяжесть и наконец поняла, что её можно поставить…

         …В 1945–1947 годах выкорчевали старые деревья, включая оставшийся корень моего дружищи-вяза. Насадили огромное количество новых лип, клёнов, тополей и каких-то кустов. Ещё раньше вернулись мои любимые птички. Количество голубков в стае поубавилось, а те, что остались, были какими-то блёклыми и худыми. Конечно, жалко старых друзей. Но надо отдать должное труду людей: бульвар похорошел и посвежел. К 800-летию Москвы старую ограду заменили чугунной.
         Что-то случилось в 1953-м. Потом узнала, что умер вождь людей — Сталин. 
         Странные они люди, эти люди. Рвались из последних сил в умопомрачительный холод, кто в тулупе, кто в одеяле, а кто и просто обмотанный платком. Посмотреть в последний — а в большинстве случаев, я думаю, в первый — раз на того, кто им не сват не брат. А некоторым вообще враг, судя по истории исчезнувшей семьи, которую я поминала раньше. В такую холодищу даже ко мне никто не присел. Толпа хаотично бурлила. Сквозь неё пройти, видимо, было просто невозможно. Двигаться люди могли только в общем потоке. Сначала шли везде. Потом, максимально уплотняясь, прямо напротив меня сходили с бульвара на тротуар с левой стороны. Вдоль тротуара стояли грузовики с солдатами, преграждая выход на проезжую часть. Тротуар Рождественского бульвара превратился в неразделимую биомассу. Голуби донесли, что на памятной нам Трубной площади в страшной давке погибли люди. Зачем?..

         Моя маленькая мечта, возникшая ещё в далёком 1905 году — оказаться на Тверском бульваре, — так никуда и не делась. И вот в шестидесятые свершилась. Что-то там произошло, и однажды приехал большой грузовик. Люди в грязных ватниках грубо закинули меня в кузов, и вот я уже на Тверском.
         Мечта — мечтой, но я оказалась совсем одна. Богатая, интересная, но совсем чужая история, поведанная мне соседями, меня не трогала ни капли. Несколько голубей из родной стаи нашли меня чуть позже, но местные быстро их прогнали. Двадцать лет одиночества тянулись как сто. Хотя местами было забавно: шахматы и шашки на моей древней поверхности; стиляги с Пешков-стрит; «развесёлые», но очень официальные мероприятия по подготовке к Олимпиаде-80. Хотя в целом — скука. Я даже обрадовалась, когда снова оказалась в баррикаде. Только в этот раз около «Белого дома». Там в суматохе событий опять встретила своих крылатых друзей и опять ожила.
         Потом какой-то модный ландшафтный дизайнер увёз меня на Рублёвку, посадил на меня какую-то глупейшую алюминиевую бабу, поставил эту «гениальную» — только по его мнению — композицию напротив ресторана в одном из элитных посёлков.
         Тоска смертная. Если бы не встреча с таким же одиноким голубем с красивым именем Серко, я бы, наверное, развалилась ещё в первую зиму. За несколько лет мы стали настоящими друзьями. Притом уже не было потребности быть с птицей единым существом, как раньше. Мы были друзьями, которые искренне уважали друг друга…
         …Знаете, всё же у каждого предмета есть не только душа, но и своя биография, история и даже характер и своя сила воздействия на живых. Вот и я, находясь среди людей, пыталась влиять на их жизни, хоть возможно и не напрямую, а исподволь. Многое хорошее в их жизни случилось с ними с моей подачи. Так неужели же я не заслужила стать одной из них? Такая долгая-долгая жизнь — и это всё?..
         Жар становится всё сильнее. Лента транспортёра медленно, но неумолимо двигается в пекло. Край, на котором было изображено сердце с инициалами, уже занялся огнём. Множественные слои краски сгорают по очереди в соответствии с хронологией, постепенно сворачиваясь, как снятая стружка. И вот открылась длинная формула, выцарапанная на мне странным человеком в двадцатых. Каждый её символ отпечатывается красным цветом, как только на него попадают отблески огня.
Не страшно… Не страшно… Не страшно… Не страшно! Буквы формулы горят кроваво-красным! Они завораживали меня.
         Жарко. Жарко. Жарко! И почему-то очень тесно. Огонь… Горячий огонь… Горячая вода… Кипяток, просто! Огонь-вода…Сильно тёплая вода… Вода… Плыву. Плыву, отталкиваясь от стенок. Стенки мягкие, эластичные. Живые?.. Нет воды… Тесно… Очень тесно… Туннель. Свет в конце… Туда. Туда! Тяжело дышать. Туда! Чей-то крик. Яркий свет. Тесноты нет. Много-много света и воздуха… Глубокий вздох!..

         …И в этот же миг на Сретенском бульваре Яна вздрогнула. Ей показалось, что скамейка под ней стала тёплой. Не от солнца — изнутри. Она закрыла глаза и увидела сердце, пронзённое стрелой. И две буквы. Те самые, из детского сна. Она наконец вспомнила их. И ещё она вспомнила вкус лимонада, запах нагретого камня, чей-то голос, говоривший: «Не страшно». Будто кто-то очень старый и очень уставший наконец выдохнул рядом с ней…

         …Я не родилась девочкой. Девочкой Яной. Огонь отпустил меня, и я стала памятью. А память — это и есть жизнь. Та самая, которую не отмерить годами. Та, что остаётся в месте, в людях, в сердце, пронзённом стрелой, в формуле, которую никто не прочёл, но которая всё-таки, хоть раз, но сработала…

         …Яна открыла глаза. Голуби клевали крошки у её ног. Солнце падало сквозь листья, и тени на асфальте дрожали, как старые чугунные вензеля. Где-то на соседней скамейке сидел старик с наградами и смотрел в сторону «Саратова», которого давно нет. А может, и не сидел… Может, это тоже просто память…

         …Память... И Яна теперь знала: она тоже будет продолжать помнить, слышать, как время проходит мимо неё, унося людей в небытие. А она остаётся… Скамейка… Как часть людской истории. Как память о людях, когда-то пережидавших на ней суету...


                КОНЕЦ