Дерево

Город сопротивлялся, удерживал его всю последнюю неделю – непросмотренными письмами, неоплаченными счетами, неутихающей болью, неполученными от нее ответами на вымученные, нервные смс и его не прозвучавшим хрипло голосом в телефоне, который всю последнюю ночь, словно опомнившись, изводил его этими до дрожи знакомыми цифрами на дисплее… По привычке, в каком-то уже бессильном отчаянии город еще держал его безжалостным прошлым, безучастным настоящим и безнадежным будущим, в котором если и теплится хиленькая надежда, то только на то, что он когда-нибудь снова, хотя бы раз, хотя бы во сне или в бреду, увидит на экране телефона те несколько слов от нее, которые могли бы оправдать и прошлое, и настоящее, и будущее. Но выключенный телефон лежал на дне чемодана, бессмысленный и бесполезный, решение было принято. Он шагнул на подножку поезда и в последний раз оглянулся на многоликую толпу провожавших. Они смотрели на него и сквозь него, безучастно и холодно, не задерживаясь и на секунду, но ее синих глаз, ее одновременно упрекающего и успокаивающего взгляда, ее каштановых, трогательно спадающих на лоб волос (он вдруг отчетливо почувствовал их запах,), да даже ее зеленого полупальто, который Ника купила месяц назад (« Но почему зеленое? Ты же никогда не любила этот цвет – Что-то происходит новое, и что-то новое предстоит, все меняется, я это просто чувствую, поверь!») нигде не было видно. Он резко развернулся и вошел в вагон. И практически тут же поезд, тяжело вздохнув, тронулся с места…
* * *
Алексей прошел в 7-ой вагон и улыбнулся знакомой проводнице, грозной на вид женщине лет 50-ти, которая давно уже вела себя с ним как мама. Хотя поначалу видела в перманентности его присутствия на этом рейсе и в этом вагоне некую скрытую для себя угрозу. А потом то ли привыкла, сроднилась, то ли начала отчаянно жалеть, видя его невротические чудачества. И вот теперь она тоже улыбнулась, но так сочувственно, заботливо, словно тоже, как и Ника, чувствовала приближение чего-то нового, опасного, неизбежного - и этой улыбкой, да хоть чем-нибудь пыталась как-то укрыть, уберечь его. Алексей стал именно ее одиноким невротиком и даже в какой-то степени ее оправданием (хотя она и не признавалась себе в этом) оставаться работать именно на этом рейсе.
-Все нормально, все как обычно? - не удержалась и спросила она, видя его рассеянный взгляд.
-Да, да, Галина Николаевна, все нормально, - он еще раз выдавил улыбку и, наконец, прошел в свое родное купе.
И вдруг изменил своей привычке: вместо того, чтобы первым делом задернуть занавески на окне, а потом специально заготовленной тряпочкой протереть стол, он просто сел и уставился в окно. Но тщетно: ее зеленое полупальто не мелькало в толпе провожающих.
-Нет, это бесполезно и глупо, - сказал он вслух, задернул занавески и, наконец, достал свою тряпочку.
Как обычно, Алексей купил целое купе для себя одного. И, как обычно, минут через десять дверь открылась - это проводница принесла белье.
-В этот раз ничего не забыла, не перепутала? - улыбаясь, спросила она.
-Да, в этот раз все правильно. А как ваш сын, нашел работу?
-Да, было что-то, но сейчас опять днями валяется дома на диване. Но в последний раз сказал, что все-таки пойдет на биржу. Говорит, появилось желание жить.
-Желание - это очень хорошо. Да, надо пробовать, надо хоть что-то делать, - ответил он, глядя на свои руки.
Тяжелое молчание, искреннее с его стороны и настороженное с ее, нарушила проводница.
-Ой, мы ведь уже под мостом!
Он вздрогнул, словно вынырнул откуда-то.
-Да, да, мне надо покурить, - Алексей по привычке положил белье на левую полку, вышел и торопливо зашагал в сторону тамбура. И тревожный взгляд проводницы, буравивший ему спину, только подгонял его.
После моста он всегда выходил покурить в тамбур - как и делал это весь последний год, в течение которого точно по расписанию, раз в 3 месяца, непременно 15-го числа, ехал в 7-ом вагое улаживать дела с региональными подрядчиками, приютившимися в маленьком провинциальном городке.
* * *
Эти поездки давно уже превратились в своеобразный ритуал - сначала незаметный для него самого, а потом ставший такой же естественной привычкой, как пачка сигарет в кармане и молоко с печеньем на ночь. Эта ритуальность, строгое подчинение заведенным им самим правилам и привычкам в пути, были своеобразной защитой от странной тревоги, охватывавшей его все больше и больше. Что было причиной этой тревоги, он понял не сразу, но когда понял, это принесло еще более странное чувство - одновременно тревоги и тихой радости от подступавшего к горлу предчувствия.
Но сейчас было еще рано об этом думать, еще не время. Он неожиданно для самого себя закурил вторую сигарету, а не пошел обратно в купе - и окончательно убедился, что в этот раз все действительно не так, как обычно. В этот раз Алексей не совершал очередной ритуал - он действительно бежал: от девушки в зеленом полупальто, от Питера, от самого себя. Он знал, что назад уже не вернется.
Он мог только вернуться в купе и укрыться в нем как в неприступной крепости, просто лежать и вспоминать, пока есть время. Прямо в одежде, не расстилая белье, он завалился на верхнюю полку, уставился в потолок и практически сразу же вспомнил ее глаза. Хотя разглядеть их и запомнить в последний раз было не просто. Когда она говорила ему все эти жестокие вещи, ее взгляд останавливался то на бутылке Мерло, то на каком-то портрете за его спиной, то на руках официантки, менявшей пепельницу, но лишь мельком, изредка задевал его глаза. Он знал, почему, и она тоже знала. Ника говорила, но не верила самой себе, потому что говорила не правду - по крайней мере, не всю. Все это было лишь поводом, в равной степени возникшим и из-за сиюминутной обиды, и от вселенского желания защитить себя от той боли и пропасти, которой - они оба это чувствовали - могут кончиться их отношения. Он сразу понял, что оправдываться бесполезно и молча курил, несколько настойчиво следя за метаниями её синих глаз.
После этого, казалось, все покатилось именно что в пропасть: было еще одно нелепое натянутое свидание, когда они оба поняли, что в их былом сросшемся единении, взаимопонимании на грани дружбы и любви теперь что-то окончательно треснуло. Были эти неотвеченные звонки, истеричные смс, и была эта его глупая надежда, что она все-таки придет, как обычно, 15-го на вокзал его проводить, и он сможет, наконец, сказать ей одно окончательное, убедительное в своей неотвратимости слово... Ну, что же, так даже лучше...
Ника считала его потерянным, лишним человеком, не способным просто жить и наслаждаться жизнью. А он просто не хотел играть чужие роли, ежеминутно осознавая непостоянство, ненадежность и хрупкость всего, что его сейчас окружает и составляет смысл жизни. В минуты особого отчаяния казалось, что проще просто быть отстраненным наблюдателем, не привязываясь ни к чему и ни к кому...
* * *
Таким наблюдателем он и был в этом маленьком провинциальном городке, куда ездил в командировку каждые 3 месяца. Там он чувствовал себя героем романа Уэльбека "Возможность острова" - неочеловеком, клоном из будущего, который однажды решился покинуть пределы своего стерильного мира и выйти в дикие земли, где еще жили обычные потомки обычных людей. Алексей точно также видел вокруг лишь остатки былого величия, среди которых жили дикари, деградировавшие от человека разумного, куда-то далеко назад, в простые и темные времена. У них остались лишь инстинкты выживания, зависть, жестокость, готовность терзать, мучить и грызть глотки, если понадобиться. Они готовы были лишь пить, жрать; убивать, завидовать и попеременно трахать друг друга. И точно также они смотрели на него, как на посланца другого мира, смотрели взглядом, в котором одновременно читались страх, зависть, настороженность и злоба. Точно также они пытались завоевать его расположение, подкладывая ему местных сучек - а у тех в этом взгляде рождалась еще и надежда на то, что он станет тем самым "принцем на белом коне", который спасет, вытащит и покажет другую жизнь. Он, конечно, принимал дары, но не спал и не спасал, а, прямо как в пошлых романах и старых анекдотах, вел с девушками душеспасительные беседы - просто потому, что больше спасать ему было нечего. И некого...
Но наблюдателем он был ровно до того момента, как в этом бессмысленном и беспощадном хаосе встретил странную девушку, Лесю. Она попыталась - без слов, просто своим присутствием -доказать, что, возможно, он не прав, что спасать еще есть кого, что это не провинциальный убогий городок, где умерла любовь, а памятник старины, что он, Алексей, не невротик и эгоист, а просто человек уставший, что все это, может быть, лишь дурной сон, иллюзия, последствия его безволия и излишнего самолюбия, которое просто не дает ему примириться с миром. И что надо просто взять себя в руки, влюбиться, найти, нащупать... Проблема в том, что все это он прочувствовал и почувствовал ровно в течение тех 10 секунд, пока смотрел в ее затравленно-испуганно-восхищенно-трогательные и очень красивые глаза. Но пелена быстро спала, уверенность, что "разум когда-нибудь победит" пульсировала в его голове, умоляя не делать глупостей. Да разум и сам все прекрасно понимал: Леся просто маленькая девочка, 20-летний ребенок, который восхищенно смотрит на большого дяденьку. Пройдет буквально год, а может и меньше, она повзрослеет, и на место этого дяденьки придут другие. Да и к тому же Ника...И эта его нелепая уверенность, что они еще не сказали друг другу главных слов...
Наверное, все это произошло потому, что Леся была не такая как все, точнее - вопреки тому, что она была не такая как все. Леся была инвалидкой. Нет, она не ходила с костылями, не ездила на коляске и не билась в конвульсиях раз в день. Плохо видела, медленно ходила. Местные, естественно, считали ее изгоем, а он однажды увидел вот так ее и потом долго не мог забыть. Да и сейчас вот ведь вспоминает. Испуганный, словно извиняющийся, и в тоже время какой-то до слез трогательный, глубокий как черная, заманивающая пропасть взгляд, осторожные шаги, общее ощущение хрупкости – очень не хотелось, чтобы она разбилась. На какое-то время он ее и склеил – собрал воедино из страхов, сомнений, нервных оглядок на прошлое и робких надежд на будущее. Неужели сейчас, через полгода, он все это снова разобьет об асфальт?
Может быть, еще не поздно найти другой ответ на этот вопрос? Доехать, выйти из вагона,
увидеть ее глаза, а она – он точно знал – снова ждет его там, тихо улыбнуться в ответ и хотя бы эти 3 дня ни о чем плохом не думать, расслабиться, просто попытаться быть временно счастливым? Снова – кино, разговоры на кухне до 2-х ночи, перекур на балконе, музыка и споры о том, что важнее и интереснее – литература или живопись. А через 3 дня все-таки собраться, вернуться в Питер, снова увидеть зеленое полупальто Ники, и там тоже – кино, сигареты, музыка и споры, но уже о другом – о том, как нам жить дальше? Нам ли? И нужно ли?

* * *
Но все его рассуждения и сомнения, и без того уже затухающие, бессмысленные и бесполезные, убил голос проводницы, заглянувшей в купе: «Подъезжаем!» Она как заговорщик смотрела на него, он в ответ понимающе улыбнулся, встал и взял сигареты со стола. Вышел в тамбур, и когда вагон, наконец, остановился, спустился вместе с еще несколькими попутчиками на перрон – точнее, слабое, сморщенное и изрытое подобие асфальта, оставшееся на этой старенькой станции.
Дерево, конечно, было на своем привычном месте – на небольшом пригорке, слева от покосившегося здания касс, большое, гордое и одинокое. Все те же выпирающие корни со слезшей корой, между которыми разлита лужа, все та же обветшавшая скамеечка под деревом и те же ветки-лапы, которые так поразили его в первый раз - казалось, они звали его, приглашали присесть, покурить…Алексей поддался этим уговорам, подошел к дереву и присел рядом.

Он вспомнил, как впервые увидел его. Два года назад Алексей впервые ехал в командировку, стояла жара, и когда поезд остановился на этой унылой старой станции, он вышел из своего вагона номер 7, торопливо закурил Кент и рассеяно огляделся по сторонам, облегченно вдыхая смесь никотина и тяжелого, липкого, но все-таки свежего воздуха. Стоянка была длинная, минут 20, он прошел к зданию касс и тут заметил рядом с ним это огромное раскидистое дерево, в тени которого приютилась хлипкая скамейка. На ней уже не было места, и Алексей, побродив еще немного, отбившись от назойливых бабушек с пирожками, яблоками и неизбывной грустью в глазах, которую не могла скрыть никакая крикливая торговая суета, вернулся в свой вагон. Но движимый странным, влечением не замкнулся сразу же в купе, а открыл окно и снова посмотрел на дерево. Скамейка уже была почти пуста, только какая-то парочка судорожно и нервно прощалась. И ему почему-то сразу отпечаталась в памяти, как негатив, эта картина: выпирающие корни со слезшей корой, между которыми разлита лужа, облезшая скамейка, под которой спит не менее облезлый пес, рядом валяются дымящиеся бычки, девушка, почти не скрывая слез, целует мужчину, тот явно торопится, а над всем этим возвышается массивное старое дерево - на стволе зарубки от топора, одна ветка сломана...
Когда он возвращался тем же поездом обратно, из окна 7-го вагона Алексей снова смотрел на дерево: пса, "бычков" и девушки со слезами в глазах уже не было, но были скамейка, лужа, зарубки от топора, сломанная ветка и ощущение неприкасаемой вечности, исходившее от склонившегося над всем этим старого дерева. Когда поезд тронулся, он смотрел вслед ему и думал - будут еще и псы, и бычки, и девушки, будут грозы, дожди, присевшие на минутку люди, будут драмы и слезы под этими ветвями, и все это пройдет мимо, смоется, сотрется временем, но дерево будет все также стоять неподвижно со своими зарубками от топора и сломанной веткой. Он испытывал к нему смутную смесь жалости и восхищения. В жизни дерева ничего не менялось, ему были чужды все наши радости и чувства, но в то же время в нем чувствовалась какая-то холодная безжалостная мудрость, недоступная нам и не подверженная людской суете.
И чем дальше его собственная жизнь безвозвратно менялась, разваливаясь под действием хаотичного движения атомов и клеток, беспощадной энтропии невылюбленных чувств и бесчувственных любовей, неосуществленных мечтаний и недосказанных слов, чем больше его пугал этот экзистенциальный хаос, который он безуспешно пытался обуздать невротической магией привычек, ритуалов и цифр, чем безразличнее он относился к надписи "Курение убивает" и, обреченный на существование (точнее, на доживание), замыкался в клетке своих неврозов - тем сильнее крепла в нем зависть к дереву. Оно казалось ему вечным старцем, мудрецом, который с улыбкой сожаления взирает на всю эту суету, на слезы, драмы и стареющих псов, спасающихся под скамейкой от дождя. Оно, дерево, СУЩЕСТВОВАЛО, не думая о том, имеет ли оно на это право и что ему с этим существованием делать. А весь бессмысленный хаос, перегной из желаний, слез, драм, боли, страданий и надежд, вся эта суета оставит максимум рубцы на стволе и легкое сожаление за сломанную ветку. Своим непреклонным существованием оно немым укором вторгалось в его зыбкую неуверенную жизнь печального кафкианского невротика...В последний раз, полгода назад, когда он был здесь, сидел на скамейке, курил и думал об этом, Алексей почувствовал отчаянное желание остаться и никуда уже больше не уходить, не ехать, не надеяться, стать учеником этого старца, чтобы впитать всю его холодную вековую безжалостную мудрость...
* * *
Он закурил Кент, сделал последнюю затяжку и вдруг как-то спокойно, словно давно ждал этого, понял, что здесь находится та точка Алеф, о которой писал Борхес: люди, их слезы, воспоминания, мысли, желания, их ноги, руки, одежды, глаза, улыбки, сомнения, наморщенные лбы, грустные мины и страдальческие усмешки, их шаги, желтые зубы, сжимающие сигареты, их слова, пожелания без эмоций и страдальческие крики, все слилось в одну единую реку, по которой то ли он плыл, то ли она проплывала мимо и вне его. И вдруг посреди этой реки с застывшим криком он вынырнул и увидел среди тысячи лиц, смотрящих на него с берега, ее лицо - он увидел девушку в зеленом полупальто, которая все-таки пришла на вокзал его провожать и сейчас стояла одна среди тысяч чужих лиц и ждала его....Можно было бы, конечно, встать, сесть в поезд, вернуться и попытаться что-то изменить, но было уже поздно. Алексей чувствовал, как врастает в скамейку, сливается с деревом в одно целое, становится одной из его веток. Он понял, что отныне будет вечно с улыбкой сожаления взирать на грустные парочки провожающих, на приютившихся под скамейкой псов и тлеющие сигареты, на дождь, моросящий по луже, и проходящие мимо пыльные поезда, чтобы однажды в одном из них, в открытом окне вагона номер 7 увидеть курящего Кент бледного человека, который задумчиво смотрит на огромное дерево, на него, испытывая смутную смесь жалости и зависти. И, возможно, (он все-таки в это еще верит, испытывая последние приступы глупых чувств, от которых колет твердеющее сердце) возможно, рядом с этим бледным человеком будет стоять девушка в зеленом полупальто...