Малина

Фэндом: Ориджиналы

Пэйринг или персонажи: м/м

Рейтинг:  PG-13

Жанры:  Слэш (яой),  Романтика,  Юмор,  Флафф,  Фэнтези,  POV,  ER (Established Relationship)

Предупреждения:  Насилие,  Нецензурная лексика 

Кол-во частей: 1

Статус: закончен


— Не упрямься, покажи. Да ничего я не буду делать, только взгляну. Обещаю, — уговаривал я своё чудо с покрасневшими от еле сдерживаемых слёз глазами.

 У Ромы день не задался с самого утра. Уже в машине я видел, как он изнывал от жары. Как назло, целый час простояли в пробке на самом солнцепёке, будь оно всё неладно. Мы сидели на заднем сиденье, как две мокрые мыши, каждый из нас мечтал только об одном: кондиционе-е-ер... Но мой отец, известный консерватор, ни за что не давал захламлять свою "девочку" — девятилетнюю Ниву Шевроле. По той же причине в ней до сих пор нет ни магнитолы, ни навигатора, ни антирадара.

 Для них с мамой жары как будто не существовало вовсе. Весело подтрунивая над нами, подводили итог, как всегда, уже привычными словами:

 — Эх, молодёжь. Нежные больно стали, чуть что — готовы в обморок хлопнуться. Вот мы-то в ваше время...

 Готов поспорить, Ромка сто раз пожалел, что поехал с нами. Бедный мой мальчик.

 Но когда мы, наконец, добрались до деревни, перетаскали в дом все вещи и готовы были сорваться на речку, как пара сбесившихся горных козлов, нас жестоко обломали. Отец тут же загрузил всех работой: меня загнал на верхотуру починять крышу на гостевом домике ("там делов-то всего часа на три"), а еле стоящего на ногах Ромку усадил на крыльцо и всучил в руки лоток с сушёной черникой — продуть от мелкого мусора и ссыпать в общий противень с уже очищенной ягодой.

 Сделав необходимые замеры, я слез с крыши за инструментом и рубероидом, посмотрел на Рому: бледное моё зеленоглазое чудо с русыми вьющимися волосами до плеч, в дурацком ободочке, в белой футболке и в белых шортиках (никогда не любил этот бестолковый цвет, но тебе он идёт, как никому другому, делая похожим на ангела).

 — Нихрена не получается, эти козявки разлетаются в разные стороны, — недовольно пробурчал ангел.

 — Не так. Смотри, — я подошёл к нему.

 Взял горсть черники и легонько продул, пересыпав в другую руку, и так ещё раз. Затем ссыпал в общую кучу. Равнодушно смотреть, как это делает моё сокровище, просто невозможно: складывает худые ладошки "лодочкой", сворачивает "трубочкой" губы и тихонько дует, слегка прищурившись, чтобы не попало в глаз.

 Я не удержался. Обхватил его ладони своими, и мы вместе стали обдувать сухие ягоды. Но через минуту оба дули уже куда-то не туда... Через две — забыли, что должны были делать... Через три — черника рассыпалась под ногами...

 — Ну, что, бойцы, готовы к труду и обороне? Надо в баню воды натаскать, — мой папа, как всегда, весел и свеж, как огурчик с грядки. Зато мы с Ромкой — те ещё мутированные парниковые огурцы — такие же длинные, вялые и бесполезные.

 Громыхая вёдрами, плетёмся к колодцу, попутно вспоминая и благословляя того чувака, который придумал водопровод, а также ванную и душ. Никогда не думал, что скажу такое (деревню я всё-таки очень люблю), но манал я всю эту экзотику, надоело украдкой тырить поцелуи и шарахаться каждого куста, хочу домой, в город, запереться с моим Ромкой в своей прохладной комнате с кондиционером и волшебной музыкой, хочу его дразнить и мучить, довести до беспамятства, а потом... показать ему РАЙ.

 — Ай! Чтоб тебя! М-м-м...

 Бросив вёдра, я рванул к Роме.

 — Что?

 — Пчела ужалила.

 — Покажи, — попытался я развернуть к себе съёжившийся комок.

 — Да всё нормально. Пройдёт, — голос у Ромки немного дрогнул и, видимо, застыдившись своей слабости, еще больше отвернулся.

 — Рома, — тихо позвал я, — надо жало вытащить и ранку обработать.

 — Нет!

 — Хорошо, хорошо, просто покажи. Не упрямься, я ничего не буду делать. Только взгляну. Обещаю.

 Я отвёл его за баню от посторонних глаз, взял Ромину руку и, не давая ему опомниться, резко вытащил пчелиное жало из ранки.

 — Ты!!!

 — Тихо, тихо, всё кончилось. Всё. Подожди, не вырывайся.

 Ранка была в самой "подушечке" безымянного пальца. Чёрт, это больно, знаю. Я обхватил палец губами, втянул его в рот, слегка посасывая и лаская языком. Рома всхлипнул. Слеза всё-таки скатилась, повиснув капелькой на кончике носа. Я осторожно поцеловал солёный нос, щёки, влажные ресницы. Ромка не сопротивлялся, только между бровей образовалась складочка, это означало скорый приток новых слёз. Обдувая пострадавший палец, я начал приговаривать:

 — У рыбки боли, у зайки боли, у собачки заболи... — так в детстве делала моя мама, когда я разбивал себе коленку или подбородок, гоняя на велосипеде, или падал с дерева, как говно с лопаты, разбивая себе уже всё подряд.

 Я перебрал кучу каких-то зверей и хотел перейти на птиц, но решил, что этого должно хватить, и закончил свой "заговор":

 — ...а у Ромы — не боли! — подул ещё раз на палец.

 Хотя это и не было стёбом, я был уверен, что моя любовь пошлёт меня на хер. Но Ромка сосредоточенно и очень серьёзно смотрел на свой многострадальный палец и внимательно слушал мой заунывный бубнёж. Нескляшье моё. Самое дорогое и желанное нескляшье на свете. Никогда я не высмею твои слёзы. Но они только для меня. Так же, как и твой смех, и грусть, и даже капризы и злость. Всё это — только моё. Ты — мой. Хотя знаешь, наверное, нескляшье — это все-таки я. Да, тупой сибирский валенок, который когда-то наивно думал, что знает о жизни всё. Не встреть я тебя тогда в больнице, рассеянного студента-практиканта, пытающегося промыть мне рану неразбавленной шестипроцентной перекисью, я прожил бы эту жизнь, так и не поняв, что же это за штука такая — жизнь? Ведь что я знал о ней? Да ничего. Пока не появился ты. Ты научил меня любить закаты и слушать музыку; внезапным звонком ты выдёргивал меня из постели и заставлял наслаждаться ночным городом — я научился даже этому; благодаря тебе я теперь смотрю старые комедии и тащусь от фильмов ужасов вместо того, чтобы пройти очередной уровень "Call Of Duty"; я даже полюбил дождь и грозу и перестал бояться высоты... И не беда, что ты штопал мою рассечённую бровь, как крестиком вышивал, а потом зачем-то стал вводить глюкозу внутривенно и забыл вовремя снять жгут. Зато я понял, какой бессмысленной и нелепой была моя жизнь ДО тебя.

 И что ты нашёл в таком несуразном, почти двухметровом гоблине? Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Действительно, трудно найти более чудаковатую карикатуру на человека с вечно сбитыми на тренировках руками-кувалдами, со сломанным на ринге кривым носом и немного ассиметричным лицом. Но однажды ты сказал, что порвёшь любого, кто посмеет стереть с моего лица улыбку, и добавил, что она у меня обалденная. Да, вот так прямо и сказал: "обалденная". После этих слов я честно проулыбался целый час перед зеркалом, как дурак, но ничего "обалденного" так и не нашёл. Единственное слово, с которым ассоциировалось это подобие улыбки, было слово "жуть". Но я всё равно улыбался. Для тебя. Потому что только ты увидел в ней что-то ещё.

 — Саш, смотри, это что, малина? — Ромка отстранил меня и направился к соседней бане, потирая в предвкушении руки и позабыв о своих горестях. Ну, как ребёнок, честное слово. Было бы чем отвлечь. Так, ну-ка стоп. Малина?!

 — Эм... Рома.

 — Слушай, такая сладкая, иди сюда! — он помахал мне рукой и отправил в рот целую горсть спелых ягод.

 Однажды я уже совершил такую же ошибку, наивно решив, что росший между банями кустик дикой малины — абсолютно бесхозный. Плечо от коромысла до сих пор ноет в холодную погоду.

 — Ром...

 Вдруг, как из-под земли, "выросла" та самая хозяйка этого куста — Нюрка Косая, как мы её всегда звали. Ну, Нюрка — потому что Нюрка, а Косая — потому что косая.

 — Это чегой-то ты удумал, конь белобрысый?! Ишь, умный какой! Иди у себя рви, а тут мы сами управимся, без твоей помощи! Понял?!

 С этими словами бабка выплеснула Ромке под ноги из ведра что-то похожее на помои и бодрым шагом заторопилась к дому, дёргая на ходу узел платка под подбородком и выплёвывая такую кучерявую брань, какую я за всю свою жизнь не слышал.

 Интересно, это в глазах потемнело, или солнце садится?

 — Мра-азь...

 Ромка схватил меня за руку, но что может сделать этот лёгкий зеленоглазый эльф с таким бомбовозом? Я машинально протащил его метров пять, в то время как он тянул меня в другую сторону, упираясь и тормозя пятками о землю.

 — Саш, не надо. Плюнь ты. Слышишь? Перестань. Ты же не бьёшь женщин.

 — Я не собираюсь её бить. Всего лишь убью!

 — Саша! Ну, не надо, любовь моя...

 Я встал колом. Проморгался: солнце всё ещё светило. Рома с тревогой вглядывался в моё лицо и тихонько тянул за собой. На губах заиграла торжествующая улыбка — этот сладкоежка праздновал победу. Запрещённый приём, малыш. Ты знаешь, куда надо бить, чтобы отправить меня в нокаут, и я стал послушной марионеткой в твоих руках. Мы снова оказались за баней. Только теперь "заговаривали" меня:

 — Это всего лишь сварливая баба, что с неё взять? К тому же, я сам виноват.

 Мне закрыли рот поцелуем, когда я хотел что-то там вякнуть в ответ.

 — Боже... ещё, — прохрипел я и прижал к бревенчатой стене моего слегка ослабевшего от поцелуя парня.

 Его губы сладко пахнут малиной, руки зарываются в волосы, пальцы гладят грубый шрам...

 — Рома... Ром, хватит. Остановись, иначе я сотворю с тобой что-то ужасное.

 Провожу большим пальцем по припухшим губам — признаю своё поражение, эльф. И как только мне хватает выдержки, чтобы не сожрать тебя прямо тут?!

 Я уткнулся Ромке в пушистую макушку, выдохнул туда же и неожиданно для себя сказал:

 — Знаешь, что один раз сделала эта чума?

 — М-м?

 — Убила моего кота. Стояла сильная жара. Он забрался к ней в огород, лёг в тенистую грядку с огурцами и там уснул, примяв листья. Она посадила Стёпку в мешок и со всего размаха ударила им об угол дома. Соседские мальчишки всё видели, они мне и рассказали. Да она и не скрывала. Помню, лет девять мне тогда было... Отец нашёл меня этой же ночью возле Нюркиного крыльца со спичками и канистрой солярки. Он тогда здорово отходил меня ремнём.

 С минуту Ромка молчал, затем посмотрел в упор и серьёзно сказал:

 — Улыбнись.

 Что?! Что за дикая просьба? Я тут перед ним душу выворачиваю, а он — "улыбнись".

 — Ну? — строго потребовал мой эльф.

 Я попытался, но вышло до того кисло, что это больше походило на куриную жопу, чем на улыбку.

 Ромка завернул таким отборным матом, какого я даже от Нюрки Косой не слыхивал. Ну и ну!

 Поздно вечером под шумный стрекот кузнечиков в одуряюще пахнущей мёдом траве я пробирался огородами, как последний вор. Просто хотел издалека понаблюдать за Ромкой. Но сталкера из меня не вышло — блондина нигде не было видно. Значит, он уже дома, решил я и неслышно отворил дверь.

 Мама возилась у плиты, а Рома кромсал овощи в салат. Он взял небольшую помидорку, подбросил её в руке и печально произнёс:

 — Его звали Помидор. Хороший был парень... — хренак! Разрубил овощ пополам.

 — Вот так всегда, — театрально вздохнул он, — всю "грязную" работу приходится выполнять самому.

 Я прикусил кулак, чтобы не рассмеяться, и ещё немного понаблюдал за этим "киллером" — даже готовку он умеет превратить в маленький спектакль. Ромка стоял задом к двери и не мог меня видеть. Зато я отлично видел его виляющую задницу в белых шортах. Трудно сказать, что это был за танец, но смотрелось это так уморительно, что даже не хотелось его прерывать. Повар сегодня был в ударе.

 Подкравшись сзади и убедившись, что мамино внимание прочно приковано к чему-то бурлящему и вкусно пахнущему на плите, я приобнял это перьевое чудо и чмокнул его в шею. Ромка дёрнулся от неожиданности, развернулся и яростно зашептал:

 — Где тебя носит весь вечер, блин! Ты хоть знаешь...

 — Это тебе, — просто сказал я и поставил перед ним целое плетёное лукошко спелой сочной и крупной малины, источающей головокружительный аромат.

 Ромкин взгляд был красноречивее любых слов. И не спрашивай, радость моя, где и когда я успел это взять — если надо будет, весь лес переверну и вытрясу все до одной ягоды к твоим ногам. А вот за этот блеск в твоих зелёных глазах и тихое: "сумасшедший..." ещё и рискну попробовать твой любимый десерт: протёртые ягоды с песком и холодным молоком. По-моему, только ты можешь есть такую бурду. Но за это я и люблю тебя. За то, что ты — это ТЫ.

 За ужином малину уплетали, конечно же, все. А я смотреть на неё не мог и, вообще, мечтал поскорее завалиться спать. Голова была тяжёлой, кажется, я схлопотал солнечный удар. Правда, получать по репе для меня — привычное дело, но сегодня для полного счастья ещё и полнолуние — а в такие дни я неважно себя чувствую.

 Нам с Ромкой было отведено место в чуланчике, чему я был несказанно рад. Одноместная панцирная кровать могла уместить только одного из нас. И на правах гостя её занял Рома. Матрасик с одеялом и подушкой на полу предназначался, соответственно, мне. А ну его, матрасик этот, ко псам. Когда в доме стихло, и свет погас, я осторожно подлез к Ромке. Кровать жалобно крякнула. Только бы сетка выдержала, думал я, пытаясь пристроиться то так, то этак. Но этот доисторический монстр предательски скулил и скрипел в ответ на каждое моё осторожное движение.

 — Твою мать-то совсем!

 — Саш, может, всё же на пол? — Ромка похихикивал над моими мучениями.

 Но совет дельный, сразу не мог сказать? Да, на полу гораздо приятнее: места полно, и совсем не жарко. С удовольствием вытянулся во весь рост, сладко похрустывая костями, и тут же почувствовал, как рядом со мной бухнулось что-то тяжёлое и по-хозяйски закинуло на меня ногу.

 — Ромка, — шепнул я в темноту, протягивая загребущие руки, — иди ко мне.

 В маленькое оконце светила полная луна. Её таинственный свет всегда странно будоражил и приводил меня в какой-то необъяснимый трепет. Только сегодня она как-то очень нагло пялилась к нам в чуланчик, создавая эффект третьего лишнего. Пришлось вставать, занавешивать окно. Так-то лучше. Опустился на пол, наощупь нашёл Ромкины руки, а потом и всё остальное. Он, кажется, весь пропах малиной, даже живот и грудь. А от волос как-то до боли знакомо пахнет травой, баней и чем-то родным и тёплым. Так пах мой Стёпка, когда сонный слезал под вечер с сушил, весь день до этого продрыхнув в тёплом душистом сене. Ромкины губы всё ещё хранили вкус ягод и молока. Мой малыш скучал по мне,я чувствую это по участившемуся дыханию и нетерпеливым рукам. Не спеши. Всё будет. Всё только для тебя. Осторожно снимаю ободок, погружаю пальцы в мягкие волосы, снова нахожу малиновые губы, я не в силах оторваться. Ужин подан. А я чертовски голоден. С рыком переворачиваю Ромку на живот... и тут противно и, что самое обидное,громко скрипит половица. Пытаюсь перенести центр тяжести — та же история. Так которая из них скрипит?! Где-то поблизости протяжно и жалобно завыла собака. В коридоре зажёгся свет — кто-то вышел в туалет, а, может, отец встал покурить. Весь настрой псу под хвост!

Ну, вот что, что за нахуй, я вас спрашиваю?!

 Луна смеялась. Я плакал.

 Проснулся от сильной жажды, как после всемирной попойки. За окном было уже светло. Даже слишком. Тонкие ситцевые занавески не справлялись с напором ярких солнечных лучей, и они без зазрения совести шарили в нашем убежище, путались у Ромки в волосах, играли на его сонных веках, заставляя подрагивать ресницы и смешно морщить нос. Я выдернул торчащее из подушки белое пёрышко и провёл им по Ромкиному носу. Знаю, что я гадость, но когда ещё увидишь, как забавно дёргается эта его выпирающая часть лица? На это стоит посмотреть. Провёл ещё раз, обводя изящные ноздри... Громкое "рря-я-ящхи!!!" перебудило в деревне всех, кто ещё по какой-то причине не встал, возмущённо забрехала испуганная вчерашняя собака, а я... а я решил, что пора пойти менять штаны.

 Голова была чугунной, где-то внутри назревала ноющая боль. Странно, я совершенно не помню, как вчера уснул. Всю ночь мне снилось, что я куда-то бегу. Было очень холодно. Меня преследовала луна и сухой издевательский Нюркин смех.

 Всё тело страшно ломило, как будто я и впрямь сдавал ночью кросс.
 Завтрак в виде горячих блинчиков со сметаной вызывал совсем не те ощущения, что надо. Есть не хотелось. Скорее, наоборот. Похоже, я всё-таки словил солнечный удар, или как там это правильно называется. После третьего бокала горячего несладкого чая стало чуть лучше, но аппетита это не прибавило, и я молча завидовал Ромке, который увлечённо запихивал в рот один свёрнутый рулетиком блин за другим (и как у него щёки не рвутся?), слизывал сметану с длинных пальцев и благодарно улыбался моей маме, подкладывающей ему в тарелку новые стопки румяных блинов.

 — Ешь, пока горяченькие. Сань, а ты что? Уже кем-то перекусил ночью?

 — Нет, просто пока не хочу. Но если соседская собака опять будет выть всю ночь, я сделаю из неё хот-дог. Причём, буквально "хот" и буквально "дог".

 — Так это собака была?! — удивился отец. — Ну, вот, Надюш, а ты говорила, что, наконец-то у нашего сына появился слух, — и он раскатисто рассмеялся.

 Мама закатила глаза, что на языке пантомимы означало: "ну, и шутки у тебя, Борис!"
 Вот зачем было наступать на больную мозоль, да ещё при Ромке? Да, я начисто лишён музыкального слуха, и что с того? Меня можно отнести к типу людей, которые петь совсем не умеют, но, к сожалению, очень любят. Однажды я даже пробовал пройти какой-то кастинг проекта "Алло, мы ищем таланты!", но мне сказали, чтобы я так больше не шутил. Ну, не получилось из меня Фрэнка Синатры. Зато я любому сейчас в бубен грамотно настучу, особенно за Ромку. И ведь были такие желающие-смертники. Болезные уползали на животах, держа в руках выдернутые ноги. Теперь обходят Ромку стороной, а со мной вежливо здороваются при встрече. Вот что значит, семь лет занятий боксом и правильный подход к людям.

 Так-так... А что это у Романа с лицом? Едва держится, чтобы не расхохотаться? Я понял. Он вспомнил, как я в порыве чувств пел ему битловскую "Yesterday". Ну, как — пел... Во всяком случае, я очень старался. Так старался, что меня услышал соседский коккер-спаниель и стал мне самозабвенно подвывать (в панельных домах звукоизоляция — ни к чёрту). Глупая псина. Не знаю, как Рома выдержал эту пытку, но когда я, к его облегчению, закончил, он сказал, что в первый раз слышит "Yesterday" в таком... "необычном" исполнении. Сама деликатность. Но я не в обиде. Совсем не злопамятный — отомщу и забуду. И отомщу я зверски. Сегодня. Ночью. Я спою тебе арию Бориса Годунова голосом Шаляпина.

 Один за другим в моей голове зрели кровожадные планы "мстей", от которых стыла в жилах кровь и просыпался аппетит. Я потянулся за блинами и тут услышал грохот в дверь. Это был наш сосед — дачник Семён. Он приезжал в деревню исключительно "для души"; пил пиво, грел пузо, жарил шашлыки и нередко приглашал нас на своё холостяцкое барбекю. Они с отцом отлично ладили. Этот неунывающий пятидесятилетний чудак был большим мастером на всякие розыгрыши и подколы. Но почему-то больше всех на них вёлся я. Однажды сопливым подростком я вернулся с местного дискача с весёлыми градусами за шиворотом, но немного не угадал с дозировкой, поэтому не сумел доползти до постели и растянулся на полу в сенях. Утром, когда Семён заглянул к отцу поздороваться и потрепаться, увидел меня в состоянии барахла, возлежащим в позе морской звезды, и мгновенно передумал идти к отцу. Он нашёл себе занятие поинтереснее.

 Проснувшись, я долго не мог понять, какого хереса у меня руки-крылья, а я не летаю? За запястья и за локти к рукам были накрепко привязаны веники. Снять их было невозможно, как я ни пытался. С похмелья ужасно хотелось пить и не только. Но для этого нужно было зайти в дом, а показываться родителям в таком виде было стыдно. На улицу — тем более. Я решил тайком проникнуть в огород через маленькое оконце в сенях и уже там разобраться с проклятыми вениками. Но уже тогда я не был дюймовочкой и прочно застрял в проёме. Вот таким и застукала меня мама, когда вышла за водой: с вениками вместо рук и недовывалившегося из окна. Картина Саврасова "Грачи прилетели". Да, Семён, благодаря тебе, меня ещё долго называли Эдвард-Руки-Веники.

 Но сегодня Семён не был настроен хохмить. Он торопливо поздоровался со всеми, подтянул вечно спадающие тренировочные штаны и, приглаживая поредевшие рыжие волосёнки, вызвал отца в коридор поговорить с глазу на глаз. Сосед был явно чем-то взволнован.

 Так как Семён тихо говорить никогда не умел, вскоре до нас из коридора стали долетать некоторые обрывки фраз: "Нюрка во дворе... с перегрызенным горлом... там всё в кровище...конечно, на смерть! ...откуда мне знать, сам никогда такого не видел...чуть не блеванул...не похоже на собаку...", и ещё мат. Много мата.

 Мама тяжело опустилась на стул и прошептала:

 — Господи Иисусе, что ж это делается-то? Свят-свят...

 Она путано перекрестилась, чем сейчас здорово напоминала мою покойную бабушку, не хватало только её любимого расшитого люрексом платка на голове. Через минуту она была тоже в коридоре.

 В комнате остались только мы с Ромкой. Стояла мёртвая тишина. Мы молча смотрели друг на друга, словно были в каком-то оцепенении. Вдруг Рома громко рыгнул, взял со стола стакан с холодным молоком и залпом осушил его. Откинулся на стуле и проворчал:

 — Резус-положительная. Вечно от неё изжога. А ещё молоко есть, Саш? Са-а-аш...

 Он пощёлкал пальцами перед моим носом, привлекая внимание. Я встрепенулся. Только сейчас я заметил, что Ромкины глаза поменяли цвет: из зелёных они стали вроде как янтарные, с желтовато-золотистым отливом, а зрачок был вертикально сужен.

 В ушах всё ещё звучали его слова: "Резус-положительная. Вечно от неё изжога..."

 Что это? Я всматривался в любимое лицо, такое родное и вместе с тем такое незнакомое, и неосознанно отмечал какие-то новые детали: вот полоска "молочных усов" над верхней губой, вот смеющийся взгляд удивительных янтарных глаз... а вот странно удлиннившиеся белоснежные клычки, обнажённые в довольной улыбке.

 Думаю, не совру, если скажу, что мои глаза в этот момент были как у пчелы, которую собирается поиметь слон. Мой рот отключился от мозга и стал что-то самостоятельно говорить, но даже мне были не понятны его сообщения. Он ещё продолжал что-то чвилькать, когда Рома встал, обошёл меня и обнял сзади. Наконец-то, рот заткнулся.

 — Ну, ты что? Не бери в голову. Подумаешь, какая-то просроченная старуха. И не я ли тебе говорил, что за твою улыбку любому горло перегрызу? Ешь давай, а то остынет.

 Он потёрся об меня щекой, и по всей комнате разнеслось громкое кошачье маравканье.

 От Ромы пахло малиной. А ещё чем-то тёплым и родным, совсем как...