Ей и ён

      - Ты не любишь родину, - осуждающе качая головой и пришлепывая верхней губой, подрагивая тонкокостным ликом потомственного интеллигента, он отчитывал меня, нетерпеливо переминаясь перед окошечком авиакассы, покупая билет "Воркута-Майами", со скидкой. - Все вы такие, уроды, бля.
     Он уезжал не навсегда, на время, так, побухать и ****ануть пару недель, а потом обратно в сумрачную Москву. Я сто раз говорил ему, что Москвы-то он и не видел, не нюхал, замкнувшись в междусобойчиках " чисто для своих", шарясь по уютным редакциям, презентациям, натыкаясь везде на одни и те же рожи, эти рожи и были его родиной, ****ской, конечно, но родиной, любимой трепетной любовью, обусловленной нехилым гонораром, недурной хатенкой в пределах Садового кольца, скромной бричкой для среднего класса, нелюбимой женой и молоденькой соской, заряжавшей минеты в кратких перерывах между работой и работой. Он часто гнал мне в ответ : " Не завидуй, сука", видимо, думая, что я знаю, что такое зависть, мне же было просто смешно. Завидовать вот этой херне ? Да упаси, Боже. Я не знаю, проснусь ли утром, а уж планировать свой отпуск на две недели - это вообще что-то сверхъестественное, как, например, обнаружить наличие разума у президента России или литературного таланта у лауреата Нобелевской премии, хорошей тетки, не спорю, но любой коротенький рассказик Константина Воробьева расшибает все ее страдания и переживания в пух и прах, оставляя кислую оскомину и неприятный привкус пластмассы, все той же пластмассы, ставшей основой и смыслом жизни всех нас. Завидовал я, думаю, что именно завидовал, Джиму Моррисону и Уитни Хьюстон, вот оно, самое то : на мягкой волне кайфа неторопливо вплыть в вечность, теплую и мягкую, где ждет Ева Браун, Магда Геббельс и Хантер Томпсон ошиваются поблизости, да не они одни, много достойных людей красиво ушли, оставив пока еще живых в непонятках, само-по-себе это так получилось, случайно или не очень. Знаю точно - неслучайно.
     - Не только родину, мужик. Я не люблю людей.
     Он ждал чего-то подобного, потому не удивился.
     - Да я и сам...
     Мог бы и не продолжать. Не в курсах за иные племена и расы, но эту черту русского народа - ненависть всех ко всем, я знал с детства, лет тридцать пять назад отчетливо поняв, что вот " с эдакими" мне не по пути, а " эдаких" было почти двести миллионов, оттого, наверное, я и стал наркоманом, героин хорошо способствовал выключению блевотной действительности, жаль ненадолго, эта погань дарит кайф дня три-четыре, а потом вмазываешься просто для того, чтобы не болеть, так, разломился, сопли вытер, и нет ни х..я, лишь вся жизнь догорает под откосом, как фашистский эшелон в белорусских лесах. Каким-то чудом, недоразумением подвязываешь с говном этим, оглядываешься, а там...
     - Да ну на х...й!
     Я, вроде, заорал. Люди в очереди злобно ощерились, будто впервые слыша мат, будто через час, нажравшись вискаря в " дьюти-фри", эти самые святоши не будут буррагозить и кипешевать в тесных проходах авиалайнера, бросаясь на стюардесс, ху...сося бортпроводника и ломясь в кабину пилотов. Мат - штука ужасная. Намного страшнее коррупции.
     - Слушай, ты задолбал уже, - зашипел он на меня, - думаешь, ты один такой единственный и неповторимый, думаешь, другим не бывает х...во ?
     - Да мне как-то мало интересно, что там с другими.
     Эта моя хренова откровенность вновь сыграла свою роль. Он отвернулся от меня. Лишь взяв билет, небрежно бросил :
     - Кому подгонишь байду эту ?
     - Ей.
     Он понимающе покачал головой и пошел на паспортный контроль.