Мандарин Бальзака. Роман. Часть 1. Глава 1

                Аннотация

      Чудес не бывает? Забудьте эти наивные слова. В основе романа не вымысел: читателя ждёт посвящение в удивительный синтез физики, биологии и психологии, уже рождающийся в умах и лабораториях учёных нового тысячелетия. Нет, речь не о нанотехнологиях, генной инженерии или искусственном интеллекте. Земной мир возник, развивался и издревле устроен не так, как мы думали, и это открывает невиданные технологические возможности. Почему бы ими не воспользоваться, например, России?
      Но это ещё не всё. Новое знание примирит с реальностью потустороннего даже воинствующих атеистов, для которых эта книга — благая весть. Помните, как это по-гречески?
      Вместе с героями читатель пройдёт их путь познания, трогательной любви и жестокой борьбы с могущественной спецслужбой. А начнётся всё загадочным преступлением, которое детектив-любитель надеется раскрыть своими силами, не доверяя профессионалам. Его ждут волнующие открытия.
      Счастливого пути в новую реальность!
      E-mail автора: brutfomich@mail.ru.

 


       

Посвящается человеку, чьё прозвище и жизненное призвание — Адский Поджигатель. А также его смертельному врагу.
                Автор




    

      В отдельной скорлупе своей духовной жизни этот индивид всё явственней осознаёт теперь ту огромную цену, которую ему пришлось заплатить критическому «сознательному» разуму с его истощённым психическим языком, лишённым корневой метафоры — бессознательного, из которого к тому же была изгнана душа. Речь идёт о неомифическом восстании в аналитической психологии, которое было поднято в семидесятые годы, организатором и вдохновителем его и был Джеймс Хиллман — самый впечатляющий теоретик и реформатор, создатель нового направления, именуемого архетипической психологией.
                Михаил Горбачёв. Из речи при вручении награды Джеймсу Хиллману



      Я не знал, что и думать. Я чувствовал, что подошёл к концу своей тропы. Если дон Хуан может носить костюмы и быть в них элегантным, то возможно всё.
                Карлос Кастанеда.
                Сказки о силе






                Часть первая. Наш ответ вампирам               
               


               
                Под ним струя светлей лазури,
                Над ним луч солнца золотой —
                А он, мятежный, просит бури,
                Как будто в бурях есть покой!
               
                Михаил Лермонтов
               


            Глава первая. Мистер Стивен Кроу
 
      Жили в Москве два друга, но такие, о которых у поэта Виктора Гусева в песне поётся:
               И если один говорил из них: «Да!»
               «Нет!» — говорил другой.
      Да они и друзьями себя не считали — так, приятели. Дружба — высокое слово, а оба не любили высоких слов. Были они старыми холостяками — юридически. Но и фактически ни в гражданских браках с женщинами не состояли, ни домой к себе не водили, ни злачных мест не посещали. «Да они геями были!» — воскликнет читатель. Вот и не угадал. Дожив до пенсионного возраста, они были полнейшими девственниками, потому что больше всего на свете любили свободу, а она — супруга ревнивая. Но это не мешало обоим быть большими ценителями женской красоты и разного рода женских прелестей. Ведь искусствоведу не обязательно самому быть художником, верно? Знатоки немецкой поэзии могут вспомнить у Гёте: прекрасный цветок в лесу, который можно сорвать, но экологичнее — просто полюбоваться и идти дальше, украсив лишь свою память, где он не увянет. Единственное, что не казалось друзьям привлекательным в современных женщинах, — повальное увлечение курением. Сигаретка в нежных пальчиках или губках вызывала в воображении седоусого, обветренного как скалы, просоленного боцмана — и выглядело это столь же эротично.
      Вдумчивый и чуткий к правде читатель скажет, что таких людей, как эти два друга, не бывает, а в России-то уж точно. Посоветуем ему поглубже окунуться в реальную жизнь, а если уже по маковку, то ещё глубже, — там он найдёт и не такое. Главное — не захлебнуться от ужаса. Чтобы добить сомневающегося, добавим, что приятели не курили и не употребляли спиртного — даже пива, несмотря на его установленную наукой полезность. Возможно, сказывалось тяжёлое наследие предков — рогожских старообрядцев с их суровыми нравами и традициями. Современный человек, заехав на машине времени в ту мрачную цитадель, опутавшую своими духовными сетями всю тогдашнюю Москву, если не всю Россию, несомненно, вскоре покончил бы с собой, если бы машина сломалась. Впрочем, для наших двух приятелей одурманивать себя чем-либо не имело смысла: они и так были постоянно пьяны от наплыва мыслей и разнообразных чувств, а также от долгих бесед на политико-культурные темы, которые вели между собой во время регулярных прогулок. Надо сказать, умонастроения обоих отличались сильной политизированностью, которая и забирала избыточную энергию, не расходуемую на сексодромах, как у нормальных людей.
      Оба родились на стрежне двадцатого века, вскоре после великой войны и ещё при жизни величайшего гения человечества, оба — сыновья вернувшихся с войны живыми и даже почти невредимыми, оба успели повзрослеть  и заматереть при реальном  социализме,  вжиться в советскую
эпоху, вдоволь потешиться над позднесоветским маразмом — и сесть в лужу раннероссийского капитализма, лишившись на некоторое время даже видимости достатка. Но события эти, пожалуй, лишь укрепили их в давних идейно-политических пристрастиях.
      Хотя родились оба у Рогожской, тогда ещё Ильичёвой, заставы, но жили совсем не там. Строительное министерство построило для своих работников несколько больших кирпичных домов в районе Тишинки, куда и переехали родители со своими дошколятами, тогда ещё друг друга не знавшими. Познакомились в школе, а потом вдвоём сумели поступить в Московский университет и благополучно его закончить, став физиками — звание, тогда ещё способное повергать в трепет. Всё это время так и жили на Тишинке и в университет ездили вместе, дожидаясь друг друга у метро и развлекаясь в дороге то умным разговором, то угрюмым чтением, если один ухитрялся задеть в беседе деликатные чувства другого. Но ссоры вскоре забывались.
      У Клепиковых квартира на троих была однокомнатная — в порядке вещей по тем временам: слава Богу, что отдельная, не коммуналка, из которой наконец выбрались. У Дятловых, тоже на троих, — так и вообще двухкомнатная: видимо, отец считался работником более ценным, чем у приятеля, то есть имел больше связей наверху. Это никак не отразилось на дружбе, но сказалось много позднее, о чём речь впереди.
      После университета Игорь Клепиков устроился инженером в солидный московский вуз, что считалось весьма удачным распределением. Оно и правда: лет через пять Игорь Михайлович был уже не инженером, а ассистентом, то есть преподавателем, а в вузе это — белая кость. Защитив кандидатскую, получил, что называется, без пересадки должность доцента, на которой и оставался долгие годы, поскольку докторантура и профессура — это уже заоблачно для простого и не склонного перенапрягаться человека, которого, главное, не пилит дома жена, жаждущая именоваться профессоршей.
      Юрию Васильевичу Дятлову поначалу повезло меньше: его распределили в так называемый ящик, иными словами, в НИИ — научно-исследовательский институт со строгим распорядком дня и секретной тематикой, чего советские люди не любили, мечтая о беспроблемных загранпоездках. В НИИ Дятлов продвинулся — правда, не очень быстро — до руководителя группы, а потом и заместителя начальника отдела. В том же отделе работала прекрасная женщина — Марфа Горынина, тоже выпускница физического факультета, но более поздних лет, замечательная выпуклыми формами тела, дерзко красивым лицом и искрящимся остроумием в беседе. К тому же, как ни удивительно, старая дева. Разумеется, избранник свободы не собирался на ней жениться, ни даже объясняться в любви, внебрачную же связь запрещал глубоко засевший культурный код рогожских предков. Но присутствие прекрасной женщины доставляло каждодневную радость. И потому, когда она вдруг уволилась после многолетней работы, да уже и пенсия маячила на горизонте, — солнце на небе померкло. С Дятловым Марфа не откровенничала, и он питался лишь слухами. Говорили разное: то ли подруга сманила в бизнес, то ли давнее увлечение — писательство властно о себе заявило. Вторая версия была симпатичнее, поскольку и Юрия Васильевича тянуло порой к бумагомаранию, а в школе сочинения он писал на пятёрки. И где-то, сначала на грани сознания, зародилась, пустила корни, а потом и буйно расцвела мечта: когда-нибудь добиться литературного успеха и предстать перед прекрасной женщиной Марфой Горыниной не скучным замначальника отдела, а в блеске славы. Нет, не для того, чтобы соединить судьбы, а просто иногда наслаждаться беседой равных.
      И едва достигнув пенсионного возраста, Дятлов оформил не только пенсионную книжку, но и уход с работы на заслуженный отдых, чтобы целиком отдаться литературному труду. В дирекции НИИ уговаривали остаться, рассыпались в комплиментах, соблазняли прибавкой. Доцент Клепиков,  паразит,  у которого по-преподавательски  три свободных дня в
неделю не считая воскресенья и который в силу этого не понимает тягот трудового народа, — паразит этот обзывал дураком. В самом деле, с точки зрения обывателя только дурак откажется получать одновременно пенсию и зарплату, как это принято в России по несказанной щедрости начальства.
      — Кто тебя будет печатать? — бушевал Игорь Михайлович, словно Дятлов задел его в лучших чувствах.
      Действительно, чужая глупость тревожит: а может быть, дурак ты сам и чего-то не понимаешь? Юрий Васильевич молча улыбался в ответ: он сам себя будет печатать. Нет, не вывешивая тексты в Интернете на бесплатную потеху публике, а как положено, в твёрдой обложке. Деньги для этого найдутся. Откуда — при его-то доходах?
      А вот откуда. Если читатель помнит, семейство Дятловых проживало на Тишинке — в районе, который из некогда бандитско-бардачного с годами превратился в аристократический, в доме, который назывался теперь сталинским и у риелторов, этих лучезарных ангелов новой эпохи, ценился особенно высоко. Родители Юрия Васильевича не проявили себя в долгожительстве, и в итоге он, единственный сын и наследник, остался один в просторной двухкомнатной квартире элитной «сталинки» в престижном районе. Судьба раскрыла перед ним объятия. После самоуплотнения в однушку, если пользоваться риелторским сленгом, расположенную не так близко к центру Москвы и в панельно-брежневском доме барачного типа, а также после отчисления добрым ангелам десяти процентов, перед Юрием Васильевичем, прямо у него на глазах, материализовались более ста тысяч долларов США, аккуратными пачечками по десять тысяч каждая, которые он погрузил в свою сумку в специально отведённой для этого комнатке банка.
      Тут самое время коснуться заявленного ранее — крайней политизированности, ибо в ней-то и разгадка пробуждения финансовой гениальности у такого бескорыстного, если не сказать хуже, человека, как Юрий   Васильевич   Дятлов.  Политическая  страсть  толкала   друзей  не  на
митинги, которые оба находили бездарной тратой времени, а на совместные прогулки, где политическая мысль и страсть лились рекой, развивая и углубляя историософскую концепцию каждого. Прогулки, естественно, носили и оздоровительный характер и совершались в лесном массиве, прилегающем к сельхозакадемии, — уникальное место, где громадный, пятикилометровый кусок леса со всех сторон окружён городом — оживлёнными магистралями и густонаселёнными кварталами. Во всякое время года и в любую погоду они встречались у метро «Динамо», прибывая туда с двух направлений: Дятлов от своего «Сокола», куда переехал, Клепиков — от не слишком далёкой, всего одна остановка, Тишинки, где почёл за благо остаться в сталинской однушке, также унаследованной от покойных родителей.
      Лес привлекал тем, что в нём можно было идти и идти, почти до бесконечности, по утоптанным лесным дорогам и тропам, вдыхая запах дубов и хвои летом и морозную свежесть зимой и не отвлекая мысль на бесчисленные «тойоты», «фольксвагены» и прочие «мазды», которые так и норовят наскочить на тебя с боковой улицы или со двора. Своих машин у друзей отродясь не водилось — и по причине скромных доходов, и в силу отсутствия в квартире злющей бабы, которая загрызёт мужа, если тот не пожелает копить на «вольво» или какой-нибудь «ровер». У Юрия Васильевича неприятие автомобиля носило к тому же идеологический характер. Он не забыл, как в проклятые девяностые полчища мелких буржуа — средний класс, как они себя называют, ринулись покупать колёса, навеки заткнув пробками московские магистрали и убив ядовитыми газами несметное число великолепных деревьев на улицах, бульварах, даже в переулках и, главное, на любимом Ленинградском проспекте, по срединному бульвару которого, нескончаемому, прятавшему фонари в густых кронах и теперь уже не существующему, так хорошо было в детстве гулять с родителями   или   одному,  размышляя  и  фантазируя.   По  мысли  Юрия Васильевича, капитализм страшен не финансовыми воротилами, которых можно перебить за два-три часа народного восстания, а надеждой на обогащение, которую питают миллионы идиотов.
      Дятлов и Клепиков составляли занятную пару, и если бы появились на эстраде, да ещё в пылу своих дискуссий, — имели бы несомненный успех у публики. Юрий Васильевич, высокий и с виду нескладный, то и дело светился детской улыбкой, такой наивной, что даже брови лезли на лоб, — и только светлые глаза при этом были, пожалуй, глазами пулемётчика. Игорь Михайлович — напротив, словно бы вырос из земли как гриб, и даже голова его с гладким зачёсом назад казалась приплюснутой шляпкой. Шея практически отсутствовала, так что если бы какие-нибудь враги вздумали его повесить или обезглавить — столкнулись бы с проблемой. Массивная оправа очков довершала портрет закоренелого бюрократа и ретрограда, но внешность нередко обманчива: Игорь Михайлович был либерал.
      Порвать с либерализмом, вирус которого поразил Клепикова ещё на школьной скамье, не смогли заставить его никакие общественные бури, даже либеральные реформы. Что такое либерал в России — знает или догадывается каждый, даже если не читал Салтыкова-Щедрина. Обязательный элемент — русофобия, но не простая, как у Гитлера, а глубоко патриотическая: лютая ненависть — нет, не к русскому мужику вообще, поскольку и сам до десятого колена русский мужик, а лишь к так называемому хаму, который являет собой одновременно пьяницу, лодыря, разгильдяя, дебила, шпану, ворюгу  и, главное, до кончиков ногтей — холопа. Он и есть виновник, то есть, как говорили в старое время, вдохновитель и организатор всех наших провалов, нескончаемых бед и вечного отставания. Без сомнения, этот малосимпатичный персонаж заслуживает того звероподобного — если не по имиджу, то по сути — начальства, которое у него всегда было, есть и будет — до тех пор, пока персонаж   не   доведёт   страну  до  ручки,   то  есть   до   полного   развала, расчленения и установления западного протектората, что окажется закономерным финалом и, по правде сказать, величайшим благом — если не для России, то для человечества. И процесс понемногу уже пошёл.
      Эту сокровищницу идей Игорь Михайлович обогатил и своей собственной, которую назвал особизмом. В армии особисты — это чекисты, призванные приглядывать, но историософ распространил понятие на всё российское общество. Необходимость предстать перед придирчивым взором Запада страной цивилизованной и даже демократической, чтобы не лишиться поставок современной техники и не скатиться в лапотный век — с одной стороны, а с другой — лень, равнодушие и холопское послушание народа выработали естественный и единственно возможный для России способ правления — особизм. Это детище не двадцатого века, не большевиков и даже не царизма — корни уходят в древний Киев, к идиотской затее тогдашнего начальства валить статуи родных славянских богов в угоду модному заграничному поветрию. Суть особизма — в непрерывной инсценировке общественно-политических событий с имитацией сопутствующих эмоций. В советское время это касалось абсолютно всего: от добровольной коллективизации до добровольной подписки на заём или  отправки на целину, от горячего одобрения политики партии и правительства до гневного осуждения отщепенцев и происков империализма. Ничто никогда не должно происходить спонтанно, по бесцензурному зову чьего-либо сердца, а требует режиссуры идеологов и разыгрывается спецслужбами и их платными и бесплатными активистами. За спонтанное проявление народных чувств местных начальников следует снимать. Даже термин такой существовал: добровольно-принудительно. Иными словами, полицейское государство форэвер! Особизм, по Клепикову, продолжается и в современной, капиталистической России, но в карикатурной форме, когда человек человеку волк, товарищ и брат, а миллиардер становится в единый фронт с пенсионером, подняв кулак в рот-фронтовском приветствии. В России по-прежнему нет политической жизни, а есть лишь клоунада на старый сюжет единомыслия с обилием чёрного юмора. Надо отметить, в последнем Юрий Васильевич согласен с другом целиком и полностью, как любили выражаться в советское время, так что начало единомыслию между ними, можно сказать, уже положено.
      Впрочем, далеко не во всём. В отличие от Клепикова, Юрий Васильевич — вовсе не либерал. Но и не консерватор, не догматик, не ретроград и не сталинист. И даже не просто благонамеренный государственник. О нет, он — революционер, что гораздо страшнее. Он тоже не любит некоторых своих соплеменников, но не тех несчастных пьяниц, кого не приемлет друг-либерал. Гнев Дятлова нацелен на того, в ком становящийся на ноги российский капитализм чувствует опору: на хозяйственного, домовитого, крепкого мужичка, пресловутый средний класс, по-западному — мидла, который своей выгоды никогда не упустит и который за годы горя народного успел обзавестись и депозитом в инобанке, и барахлецом, и иномаркой, да не одной, а на каждого в семье, и квартиркой — тоже не одной, а чтобы сдавать, а потом с наваром продать, и загородным коттеджиком — дачкой, и заграничной недвижимостью, и по заморским курортам разъезжает, утомившись от трудов, и на бирже поигрывает: подешевле купи — подороже продай. Вот он, столп капитализма, он же — новая русская мечта! Его-то Юрий Васильевич и ненавидит, причём с давних пор, когда призрак подобного мужичка только ещё бродил по тогдашнему Союзу и для проформы осуждался — такими же в душе мужичками из партийно-советско-комсомольского аппарата.
      Но это понимание действительности не вылилось в желание изменить мир, как о том сказано в Марксовом одиннадцатом тезисе о Фейербахе, — желание, для всякого революционера вроде бы естественное. Вовсе нет. Однажды Юрия Васильевича посетила любопытная мысль — может быть, даже гениальная. Раз социализма уже нет — значит, нет и социалистического отечества. А у пролетариата, к которому без колебаний относил себя Юрий Васильевич, — не средний же класс! — иного отечества, кроме социалистического, как известно из классиков, нет и быть не может. То есть пролетарий Дятлов — как скала во враждебном капиталистическом окружении. А если так, если кругом враги, если социализма с его облико морале, говоря словами известного кино, больше нет, то всё дозволено! Эта по-достоевски простая мысль ошеломила. Магией своего цинизма она освобождала от всего, от чего можно освободить. Нельзя сказать, чтобы в дальнейшем она служила неизменным руководством к действию, но отпечаток её на дятловских идеях, решениях и поступках прослеживается отчётливо. И подобно тому, как анекдотический советский человек должен был то и дело испытывать чувство глубокого удовлетворения, так же и Юрий Васильевич то и дело испытывал чувство глубокого презрения ко всему окружающему — от рядовых мидлов до государственных служб. И потому, даже нагружая свою сумку пачками купюр с портретом собрата-физика, то бишь великого Бенджамина Франклина, Дятлов ни на секунду не переставал чувствовать себя пролетарием, которого лишили отечества. И потому презирал эти купюры и весь окружающий мир.
      Это благородное чувство не помешало Юрию Васильевичу спросить сидевшего за столиком молодого человека, типичного клерка новой формации, шустрика в белой рубашечке с галстучком: под сколько процентов в их банке принимают вклады? Вместо ответа молодой человек, вероятно, догадываясь, что у клиента в сумке, сделал предложение — то самое, от которого невозможно отказаться, но в хорошем смысле. В итоге Юрий Васильевич покинул офис уже без ста тысяч долларов, сгрузив их из сумки в окошко кассы, а себе оставив тысяч тридцать на обустройство на новом месте и непредвиденные расходы. Но покинул он банк не простым вкладчиком, а крупным инвестором, в портфеле которого — ценные бумаги самых разных компаний, подобранные мудрыми и многоопытными менеджерами банка исходя из максимальной доходности и надёжности. И называлась эта великолепная услуга — паевой инвестиционный фонд, об участии в котором говорила ещё более ценная бумага — сертификат с авторитетными подписями и печатью. Счастливому собственнику оставалось только следить за ростом биржевых индексов, подсчитывая каждодневную прибыль, при среднем темпе роста превосходившую месячную зарплату бывшего физика. Конечно, Юрий Васильевич презирал и эту капиталистическую приманку, но в глубине души испытывал давно забытое чувство глубокого удовлетворения. По прогнозам специалистов, с кем инвестор успел побеседовать, оформляя сертификат, годовой доход, исходя из опыта последних лет, должен составить где-то от сорока до шестидесяти процентов. Не исключено, что и больше. Нет, на глазах Дятлова не выступили слёзы умиления и раскаяния, но что-то внутри пошатнулось. Этим и страшен капитализм.
      Подведя столь прочную базу под свой писательский проект — издание грядущих опусов, а также почувствовав себя прожжённым финансовым гением — приятное, однако, чувство, — Юрий Васильевич стал обдумывать, о чём же ему писать.
      В самом деле, о чём? Непростой вопрос. С первых шагов Дятлов ощутил трудности ремесла. Писать о годах работы в НИИ, о стычках с начальством и подчинёнными, о глупых или невыполнимых заданиях, мучительных командировках без особой цели, недолгих днях успеха, когда всё ладится, о тягостных выпивках на рабочем месте по случаю нескончаемых праздников и дней рождения, когда приходилось, напрягая артистический талант, изображать, что тоже пьёшь и даже захмелел, тайком подливая себе вместо водки минералку? Скучно, господа, скучно! — не считая, конечно, прекрасной Марфы Горыниной да нескольких анекдотических историй на грани уголовщины.
      Или — что: детство, отрочество, юность? Читателю интересно об этом только у великих. Вспомнилось недавнее посещение букинистического отдела в книжном, где принимали на комиссию и антиквариат. Седовласый мужчина предлагал служебное удостоверение тридцатых годов. «Чьё? — тут же придирчиво среагировала товароведша. — Ворошилова? Берии?» Сразу стало понятно, что удостоверения рангом ниже не котируются. Вот так же и биографии. Что ж, правильно! Народ сам по-холопски понавоздвигал себе кумиров, признав ничтожность жизни рядового бойца. Может быть, Игорёк и прав, расхваливая америкашек с их «Спасти рядового Райана» — или как его там?
      Надо заметить, Юрию Васильевичу важно было не только увидеть свою фамилию на обложке, а там пусть пылится в магазине, пока не пойдёт под нож на пакеты для кефира. Нет, он мечтал о славе и даже о деньгах, то есть об успехе коммерческом. Слава необходима, чтобы в её блеске предстать перед коллегой — прекрасной Марфой. Коммерческий успех желателен, чтобы выказать презрение к капитализму с позиции силы, а не лисы, у которой зелен виноград.
      И вот, в ходе глубокого анализа, непреходящее чувство свободы, то есть вседозволенности, вкупе с искренним презрением к будущему читателю-мидлу подсказало Юрию Васильевичу два, всего два возможных направления творчества: разнузданный секс или же крутой детектив. Этим только и можно потрафить среднему классу. Чтиво для них должно быть низкопробным, как можно низкопробнее. Не философский же роман!
      Писать про секс — истинное удовольствие, но Дятлова смущал один момент: собственная некомпетентность. Конечно, выпущено множество популярных пособий, даже энциклопедий, где найдёшь любую технику и любое извращение, — но всё же, не имея практического опыта, легко попасть впросак. Знаток может уличить в незнании каких-то важных деталей, а знатоков, увы, миллионы. И вместо успеха у презренной публики сам подвергнешься осмеянию. Остроумец напишет в блоге: если ты девственник, пиши о девственниках, иначе говоря, ни о ком.
      Что же в остатке? Детектив! Но поле пахано-перепахано с давних времён, а ныне там трудится целый полк пишущих женщин. Возможно, и Марфа Горынина в их рядах, но Дятлов так и не нашёл, как ни искал, её литературных трудов: наверно, взяла псевдоним. Да, но если отпадает детектив — что остаётся? Зажить жизнью презренного обывателя, отслеживать биржевые индексы? Ну нет! Как любил говорить отец, гвардия не отступает.
      Решение подсказал друг. Игорь Михайлович иногда интересовался, как идут писательские дела, но в очень грубой форме.
      — Ну как наш пысатый? — спросил он однажды на прогулке. — Пышет?
      Не успел Юрий Васильевич измыслить достойный ответ, как Клепиков предложил:
      — Хочешь, продам сюжет? Из жизни.
      Дятлов достал кошелёк с мелочью и протянул приятелю рубль. Тот убрал его в карман и изложил следующую историю.
      У двоюродного племянника некоего доцента с кафедры Клепикова недавно умерла двоюродная бабка, старая дева и большая самодурка. Внучатному племяннику завещала свою квартиру, поскольку к нему благоволила — и чтобы ухаживал. А у старухи есть ещё племянница, но не мать того внучатного племянника, а другая, которой старуха ничего не завещала. И вот по прошествии какого-то времени старуха явилась этой племяннице и рассказала, что внучатый ухаживал за ней плохо, а в последние дни, когда она лежала в беспамятстве, вообще не появлялся. Потом всё же зашёл, пощупал, что холодная, и вызвал жмуровоз.
      — Так старуха жива или померла? — спросил Юрий Васильевич с некоторым раздражением.
      — Конечно, померла! Племяннице она в полусне явилась, ночью. Теперь та судится с племянником за квартиру, но шансов мало: призрака к делу не подошьёшь.
      Дятлов собрался было выругаться, поскольку родственные дрязги вызывали у него, идеалиста в душе, особое отвращение, но осёкся: да ведь это то самое! То, что нужно!
      Дома, со свежей энергией, принялся стратегировать. Любил это необычное слово, вычитанное у одного футуролога — кажется, Переслегина, любил и стратегировать, а означало это — планов громадьё. Мистический детектив! Аномальный детектив! Аномальное явление как основа детективного сюжета! Правда, сам Юрий Васильевич за свою довольно долгую жизнь ни одного аномального явления не наблюдал и сильно сомневался как физик в их реальности, но ведь в этом и соль его бизнес-проекта: чем низкопробнее и наглее ложь, тем она доходчивей, что доказано ещё доктором Геббельсом. Тем она роднее капитализму и его среднему классу!
      Но аномальщина, как тут же по-свойски окрестил свою стратегическую тему Дятлов, требовала знаний не меньше, чем секс, и даже гораздо больше. Однако имелось одно громадное преимущество: при обилии интересующихся — немногочисленность истинных знатоков. А те, которые себя таковыми числят, распылены по разным гуру, которые болванят их каждый по-своему. Дилетанты же так напичканы выдумками мистико-аномальных журналов, Интернета и всяких икс-файлов, так укачались в море фантазий всех времён и народов, что их компас критического разума вышел из строя, словно под него подложил топор злой пират, а лапша свешивается с ушей до самых плеч. Последний образ Юрий Васильевич даже записал — пригодится в творчестве! — хотя где-то его уже встречал. Скорее всего, в блогосфере.
      Такой публике можно впарить всё что угодно, но желательно, чтобы это напоминало нечто знакомое, вызывало рефлекс узнавания. Кто купит предмет непонятного назначения? Элементарный маркетинг! И Дятлов, не теряя ни дня, приступил к изучению литературы — вот уж и правда, всех времён и народов: от Библии, книги книг, до сомнительной мадам Блаватской, от чуждого сомнениям «Молота ведьм» до хорошо начавшего, но закусившего удила Кастанеды, от скромного башмачника Бёме до лихих контактёров Нью Эйджа, от солиднейшего Сведенборга до не менее основательного Рэймонда Моуди, от регулярно подрывавшихся на своих перегретых колбах алхимиков до их загадочного продолжателя Карла Густава Юнга, от нашего Даниила Андреева до ихнего Роберта Монро. Месяц за месяцем Юрий Васильевич наращивал свой фактографический арсенал, который образно воспринимал как оружие, боеголовки, которыми — не далёк тот день! — ударит по мозгам мидлов. Наращивал, ни секунды не веря прочитанному, но старательно записывая в тетрадку ссылки на самое важное или курьёзное. Особенно впечатлил эпизод в толстенной книжище Фоменко — не того, у которого Новая Хронология: тот — Анатолий, — а другого, который Валентин, крупнейший специалист по аномальщине. Концепция Анатолия и его учеников тоже, конечно, интересна и аномальна, и по её поводу у Дятлова возникло следующее соображение: если бы Новая Хронология родилась в эпоху товарища Сталина и её создатели не были вовремя расстреляны, а наоборот, удостоились признания вождя — вскоре школьников по всему Союзу учили бы, что все исторические персонажи до товарища Сталина — сплошной вымысел. Оруэлл отдыхает. У Валентина же Фоменко в книге собрано всё, абсолютно всё, так что можно больше ничего и не читать. Причём собрано со всеми научными и ненаучными объяснениями, как в народе говорят: чёрная магия с полным её разоблачением. Правда, разоблачения тоже в духе мессира Воланда, но это уж специфика жанра. А упомянутый эпизод, впечатливший Юрия Васильевича, вот какой. Сорвали яблочко с яблоньки — свеженькое, кожица без единой царапинки. Разрезали — а там монетка! Конечно, если это был семейный садовый участок, можно предположить, что непутёвый сынуля засунул монетку рёбрышком в яблочко, чтобы папа, надкусив, сломал зубик. Но нет — яблочко снаружи было целёхонько, и вообще это не единичный случай. И для науки очень неприятный. Пожалуй, учёный академической школы нашёл бы единственное объяснение: зародыш монетки как-то попал в завязь яблочка и они развивались вместе. Бывали случаи похожие, но похуже. В тело одной итальянки телепортировалась какая-то дрянь — и буквально разорвала несчастную на глазах подруг. Вряд ли они могла своими силами так её растерзать — например, из ревности.
      Помимо фактографии, Юрий Васильевич выстраивал общую концепцию проекта. Раз проект коммерческий, дело не должно ограничиться одним романом или сборником рассказиков. Нет, это будет цикл романов, объединённых общим героем — выдающимся детективом, и хотя всего лишь скромным пенсионером в быту, но широко эрудированным в вопросах аномалистики — превосходный термин Валентина Фоменко! — и, кроме того, наделённым паранормальными способностями. Насчёт последнего Юрий Васильевич колебался: может быть, это и лишнее. Нехорошо, если какой-нибудь шарлатанствующий экстрасенс, сам до корней волос мошенник, уличит героя в якобы неправильных ощущениях.
      Но имя детективу Дятлов придумал быстро и остановился на нём без колебаний: Стивен Кроу. Стивен, Стёпа — простецкое непритязательное имя: дядя Стёпа — милиционер у Михалкова, поэта, симпатичного Юрию Васильевичу, несмотря на авторство Гимна Советского Союза. А если читатель не забыл, революционер Дятлов не принадлежал к числу советских ортодоксов и, например, приказ убить Троцкого бы не исполнил. Может быть, симпатия к поэту возникла из-за басни, где Слон-живописец пририсовывал к своей картине множество добавлений в угоду важным персонам — и даже мёд на случай, если вдруг медведь придёт. Блестящая аллегория конформизма советских деятелей искусств!
      Англоязычная фамилия Кроу полна глубокого смысла: проверял по словарю. Кроу — это и ворона, любимая птица дона Хуана в кастанедовской хуаниане, и ликующий крик, радость детективного озарения: «Эврика!» И, наконец, Кроу звучит почти как Кроули, при всём неуважении к этому энтузиасту магии. Конечно, Вудпекер, то есть дятел, дословно — Долбодрев, — тоже неплохо, но нескромно.
      Действие Юрий Васильевич решительно перенёс в вымышленную страну, как у Александра Грина, поскольку при описании реалий российской  жизни, столь разнообразной в новую эпоху и во многом ему неведомой, также опасался опростоволоситься. Для ясности страна будет англоязычная — но не Англия, слишком близко знакомая российским мидлам и топам, иначе говоря, засиженная ими как мухами.
      Параллельно с творческим поиском двигались и дела финансовые. Как-то по осени инвестор решил справиться о своих доходах, которые не отслеживал уже несколько месяцев, углубившись в литературный проект и позабыв всё на свете. На сайте банка, в личном кабинете, нужные цифры почему-то не появились, и Юрий Васильевич позвонил своему инвестиционному консультанту. С удивлением узнал, что консультанты уволены и лучше перезвонить в главный офис. Перезвонил, представился — и его пригласили заехать. В главном офисе из беседы с неулыбчивой молодой дамой узнал с ещё большим удивлением, что пока предавался творческим раздумьям, финансовый мир пережил некоторый спад и ценные бумаги, наполнявшие портфели инвесторов, слегка снизились в цене. Откорректировались, как выразилась дама, — что, однако, не должно удивлять инвестора, поскольку договором, который он подписывал, допускается не только рост цены портфеля, но и некоторое её снижение. Да, Юрий Васильевич читал этот пункт, не может отрицать, хотя он и мелким шрифтом, но не придал ему особого значения: всякое ведь в жизни бывает — ну, пятью процентами больше, пятью — меньше. Стоит ли из-за этого волноваться и жмотничать? Насколько откорректировалась цена лично его портфеля? Дама поколдовала над своим рабочим ноутбуком и сообщила точную цифру: на девяносто восемь процентов. По-русски говоря, стоимость портфеля Юрия Васильевича составляла теперь не сто тысяч долларов, как в первый день его инвестпроекта, и не сто сорок — сто шестьдесят, как прогнозировали мудрые и уже уволенные инвестконсультанты, а всего скромненькие две. Дама выразила готовность перечислить на банковский счёт инвестора всю эту сумму, если он пожелает продать свои паи. Это был не простой вопрос, но интуиция подсказала, что через некоторое время, если так пойдут дела, от двух тысяч долларов могут остаться две-три бумажки с портретом всё того же великого физика Бенджамина Франклина. И Дятлов с достоинством, как и подобает инвестору, дал распоряжение: продать! Покидая главный офис, Юрий Васильевич вдруг понял, почему топ-менеджеры посадили улаживать дела с  инвесторами даму: не всякий мужик решится дать женщине в морду.
      Впрочем, всё было не так плохо: после обустройства на новой квартире у Дятлова оставалось ещё тысяч двадцать, и две тысячи представлялись не такой уж ничтожной добавкой. Конечно, на издание цикла романов маловато, но уж сколько есть: пусть пока лежат на депозите, а там видно будет, на что их потратить. Юрий Васильевич был уже настолько финансово грамотен, что знал: в отличие от портфеля ценных бумаг, некоторое снижение суммы депозита договором не предусмотрено. Разумеется, если договор останется в силе, то есть не грянет пролетарская революция, что было бы тоже неплохо.
      Огорчила ли Юрия Васильевича всерьёз финансовая катастрофа, от которой любой крепкий мужик из среднего класса, особенно если дома его стережёт хищная баба, наверняка взбесился бы или покончил с собой? Конечно, чтобы накопить сто тысяч долларов, продолжая работать в НИИ, потребовалось бы вкалывать лет двадцать, во всём себе отказывая, то есть на хлебе и воде. Но масштаб катастрофы странным образом умиротворял: разве это реальные деньги? Да, он держал в руках пачки с противной рожей Вени Франклина и они были целиком и полностью его, но разве честный труженик в состоянии заработать такие деньги? Деньги эти — чистая рулетка: дуриком пришли — дуриком и ушли. Прав великий инвестор Сорос: алхимия! На то и капитализм, пока его не сметёт волна народного гнева.
      От обращения к адвокатам, этим коршунам над телами павших в битвах капитализма, способным вмиг доклевать остатки денег, Юрия Васильевича предостерёг здоровый инстинкт, а также Лев Толстой: где суд — там и неправда. Пожалуй, он воспринял случившееся не как роковой и непоправимый подрыв своей издательской базы, а скорее как дополнительный стимул к работе, к повышению её качества — ну, примерно как приказ «Ни шагу назад!» Поблажки кончились, теперь он не может рассчитывать на публикацию любого своего дерьма, просто вывалив на стол издателя пачки стодолларовок. Нет, теперь его творческие соперники — сэр Артур Конан Дойл, Агата Кристи и Жорж Сименон, никак не ниже. И он должен их победить. Кстати, Конан Дойл так и не смог соединить детектив с главным своим увлечением — аномальными явлениями и потому, можно сказать, уже проиграл.
      Но всё же нельзя утверждать, что финансовая катастрофа не отразилась на мировосприятии Дятлова. Он стал больше ценить советское культурное наследие. Например, Гимн Советского Союза. Если раньше, вслед за либералами вроде Клепикова, он криво и бездумно улыбался, то теперь постиг подлинную глубину этих строк. И даже, упражняя свой литературный дар, произвёл над первыми двумя версиями гимна операцию, слегка напоминающую трансплантацию органов, в результате которой возник его, Юрия Васильевича Дятлова, личный Гимн Советского Союза.
      Первый куплет остался как есть, да там и менять нечего. Припев лучше старый, где к победе ведёт не партия Ленина, а знамя народное, ибо куда эта партия завела — всем теперь известно. Второй куплет обеих версий, про вождей, выбросил к чёрту, поскольку вождей не любил с детства. Он сам себе вождь, чего и другим желает. А вместо выброшенного вставил третий куплет из старого варианта:
               Мы армию нашу растили в сраженьях,
               Захватчиков подлых с дороги сметём!
               Мы в битвах решаем судьбу поколений,
               Мы к славе Отчизну свою поведём!
      Прекрасные строки! Прямая угроза подлым захватчикам общенародного достояния, созданного многолетним подвигом миллионов, не помышлявших разорвать его на жирные куски.
      Третий куплет новой версии тоже был замечателен, его и следовало исполнять в конце:
               В победе бессмертных идей коммунизма
               Мы видим грядущее нашей страны,
               И Красному знамени славной Отчизны
               Мы будем всегда беззаветно верны.
      Какое дерзкое обличение предателей! Тех, кто изменил овеянному славой побед, впитавшему кровь народную, пролитую от рук врагов и палачей, священному и родному знамени, соблазнившись царско-либеральной приманкой, в годы войны успевшей послужить не самым верным сынам отечества. И не видать этим изменникам успехов и побед никогда, ибо прокляты миллионами живых и мёртвых.
      Михалков — гениальный поэт-провидец, если, конечно, его стихи скомпоновать определённым образом.
      Юрий Васильевич аккуратным почерком записал свою версию в тетрадку и иногда, под настроение, исполнял вслух — разумеется, не при людях. На втором куплете, про армию, он начинал бесноваться, и когда пел «Мы в битвах решаем судьбу поколений» — помогал себе взмахами кулака, а по щекам текли слёзы.
      В остальном же финансовый крах не повлиял на Юрия Васильевича, и он оставался вполне нормален. Работа над литературным проектом не замирала ни на день. В какой-то момент, перелопатив уже изрядный массив первоисточников, как машинально, по традиции партполитпросвета называл для себя откровения духовидцев и труды корифеев лженауки, он почувствовал, что настало время хотя бы в общих чертах сформулировать сюжет первого романа — того первого удара, который он нанесёт по тухлым мозгам самодовольных собственников недвижимости и жизнерадостных инвесторов.
      Доверяя опыту Валентина Николаевича Фоменко, Дятлов остановил свой выбор на короле всей пёстрой аномальщины — полтергейсте. Ибо, согласно классику, любое аномальное явление есть разновидность полтергейста с чудесами из его фирменного набора: телекинез, телепортация, телепатия, призраки усопших или ещё живых, фантомы, двойники, материализация и дематериализация предметов, невероятное изменение их физических свойств. К примеру, сюжет может быть такой: некий злодей, как-то сумев овладеть техникой полтергейста, совершает с его помощью убийство из корыстных побуждений… Нет, нехорошо! Во-первых, полтергейст позволяет добывать деньги откуда хочешь без всякой мокрухи. Во-вторых, в детективах высокого уровня, топ-детективах, правонарушитель — не злодей, а либо Робин Гуд, либо невольник чести. И сыщик в ходе расследования проникается к нему глубоким уважением и даже пытается выгородить ценой своей репутации. Вот истинная трагедия! Например, так: преступник с помощью полтергейста телепортировал из сейфа банка, виновного в разорении и без того небогатых инвесторов, сто тысяч долларов — ровно ту сумму, которую банк ему задолжал, не больше и не меньше. Даже не сто, а девяносто восемь. По этой цифре его и вычислит Стивен Кроу.
      Измыслив такое, Юрий Васильевич несколько минут ходил по комнате, похохатывая как какой-нибудь Дюма и потирая руки. Такое событие — рождение сюжета номер один — не грех было отпраздновать, и Дятлов стал звонить Клепикову, чтобы договориться о походе в тимирязевский лес, как они называли своё излюбленное место прогулок. В последнее время прогулки стали редкостью ввиду занятости Юрия Васильевича литературным проектом — постоянной мишенью для клепиковского остроумия. Март перевалил на вторую половину, и раскисли лесные дороги или ещё держат снежно-ледяную корку — предстояло выяснить, но душа всё равно рвалась на праздничный парад.
      Дома Клепикова не оказалось, и Дятлов перезвонил по мобильному. Абонент был недоступен: скорее всего, лекция. За включённый мобильник, говорят, даже студентов выдворяют из аудитории — лекторов и подавно. Юрий Васильевич решил позвонить вечером, но и вечером связь не устанавливалась. «Театрал!» — выругался Дятлов, подозревая приятеля в посещении какого-либо действа. Юрий Васильевич поставил себе будильник, чтобы порадовать друга телефонным звонком в пять утра, но и утром, и в течение всего дня картина повторялась. Это начинало раздражать. Неужели загулял в каком-нибудь не по возрасту злачном месте? Что ж, свободный человек! Но загулы — всё же не стиль Клепикова.
      Ситуация требовала нестандартных решений, и Дятлов наметил завтра нагрянуть к Клепикову на Тишинку. Ход был действительно неординарный, поскольку друзья никогда друг у друга не гостевали. Это кажется странным, но лишь на первый взгляд: вольнолюбивому холостяку, чтобы подготовиться даже к визиту друга — прибраться, купить и приготовить достойную еду, вымыть посуду до и после посещения, — требуются колоссальные усилия и уйма драгоценного времени. Глубокое взаимное уважение к вольному духу товарища не позволяло подвергать его подобным испытаниям.
      Но ещё до тишинского рейда Юрий Васильевич справился о Клепикове в его институте, на кафедре: знал телефон. Там ответили, что в этом семестре Игорь Михайлович проходит повышение квалификации в университете и на кафедре появляется редко. Дятлов тут же вспомнил, что слыхал об этом, но выскочило из головы, занятой другими, важнейшими мыслями.
      Наконец, скорее раздражённый вынужденной тратой времени, чем встревоженный, Юрий Васильевич добрался до дружественной двери и стал яростно давить кнопку звонка, вызывая отвратительное дребезжание в глубинах: видимо, у Клепикова руки не дошли поставить себе соловья. В подъезд же Дятлов проник, не зная кода, следом за бдительным старым хреном — точнее и не скажешь, — норовившим захлопнуть дверь перед носом, но Юрий Васильевич сурово вставил ботинок. Радовало лишь то, что ситуация приобретала всё более детективный колорит.
      В ответ на бомбардировку звонками никто не открыл и никаких звуков из квартиры не донеслось. Впрочем, от самого же Клепикова Дятлов знал его отвратительную манеру: не открывать на звонки. Игорь Михайлович подводил под это теоретическую базу — вполне в духе западного либерализма: звонок в дверь без предварительного согласования визита по телефону есть грубое вторжение в личную жизнь, и наших хамов надо от этого отучать. «Вот сволочь!» — подумал Юрий Васильевич и принялся стучать в железную дверь кулаком, вернее, пуговицей на рукаве куртки, а также долбить ногой и звонко бить ключами от своей квартиры — ключей от клепиковской у него, естественно, не было. В ответ — тишина.
      — Откройте! НКВД! — крикнул Дятлов, минуту подождал — и с чувством исполненного долга направился домой. Беспокоить соседей было бы смешно.
      Между тем пространство возможных действий сузилось до одномерного: звонить в университет, на факультет повышения квалификации преподавателей — Юрий Васильевич знал от приятеля аббревиатуру: ФПКП. Телефон отыскался без проблем через общую справочную.
      Даме, взявшей трубку на ФПКП, голос Юрия Васильевича, должно быть, понравился — или же она страдала от скуки, и в ответ на его короткий рассказ разговорилась, сообщив, что перекличку слушателей проводит регулярно, Игоря Михайловича Клепикова помнит хорошо — в очках такой, коренастенький, — но в эти два дня они посещали занятия не общие, а по выбору, на разных кафедрах, и зафиксировать отсутствие не было возможности. Но любезно предложила, если Юрия Васильевича волнует, куда подевался товарищ, — посетить группу и порасспросить слушателей: завтра как раз общеобязательное занятие. Пропуск на вход в тот корпус, где размещается факультет, она ему выпишет. А вообще-то, добавила она, лучше обратиться в полицию. Родственники Игоря Михайловича так, наверно, и поступят — или уже обратились. Уточнять даме, что у Клепикова, как, впрочем, и у него самого, нет никаких известных им родственников, Юрий Васильевич счёл излишним. Предложение же посетить группу с благодарностью принял, сообщил свои данные для пропуска и нацелился — в народе говорят: намылился — на завтра с раннего утра в альма-матер — правда, в тот корпус, который в годы его учёбы только строился.
      После приятной беседы раздражение покинуло Дятлова, остался один азарт. Но он чувствовал, что это не совсем его азарт. Он всё более втягивался в исполнение чьей-то роли. Разумеется, это была роль Стивена Кроу.