Узурпаторша

                ВЛАДИМИР ВЛАДЫКИН
               
                УЗУРПАТОРША      
                рассказ

      За два дня до подписания зарплатной ведомости директор школы Лямлина завела привычку расхаживать по коридорам школы, чтобы подслушать, как её коллеги ведут уроки. Она стала совершать такие рейды с того времени, когда ввели директорский фонд, ведь появился весомый рычаг для повышения учительской практики.
      Лямлина обладала весьма тучной фигурой, и не могла иначе ходить, а как только чуть расставив ступни массивных ног и слегка переваливалась с одной на другую. И чикала этак с гордо поднятой головой. Хотя была она уже на пенсии, зато ещё вполне на своём коне. Порядки в стране изменились, а Лямлина по своему мировоззрению оставалась по-прежнему в духе своего студенческого прошлого...   Раньше помимо идеологии учителя боялись аттестационного листа, которым она всегда устрашала коллег, добиваясь от них безропотного послушания. Но теперь к тому же ещё добавился денежный фонд, и он служил ей весомым стимулом. Кому охота получать унизительно скудное жалованье?
      К совершению обхода Лялина приступала с начальной школы. И вот отстояв по минуте под дверью каждого учебного кабинета, она в немом недоумении пожимала плечами, поскольку за дверями стояла гробовая тишина, и создавалось впечатление, будто учителя погружали учащихся в гипнотический сок, отчего Лямлина даже непроизвольно зевнула. «Вот, наверное, в облаках витают, – со вздохом подумала она. – А ещё хотят, чтобы я им платила? Нет, ничего они у меня не получат и на этот раз, да и своя рубашка ближе к телу, – вынесла она свой окончательный вердикт, и пошла на этаж выше, где занимались середнячки и старшеклассники.
      Тут прямо на весь коридор почти из всех кабинетов, перебивая друг друга, летели речитативы коллег. Все их голоса Лямлина узнавала с первой интонации. Вот слева Рамкина чётко всаживает в головы ученикам, как пули в мишень, начинённые химическими формулами. А справа Ануйкина на доске выкраивает треугольники и квадраты, преобразуя их в самые замысловатые фигуры. А для Лямлиной – это родная стихия: все косинусы, синусы, и не всем доступны исчисления недопустимых функций. Но Ануйкина всё равно от неё получит минимум, нечего мнить себя знающей больше, чем директор. Зато Яшкиной накинет прилично по старой договорённости, о чём скажется ниже.
       Собственно, что там формулы и функции, от них ни холодно, ни жарко, хотя на душе весьма спокойно. Ведь Ануйкина не Триханова, которая резала матку-правду про всех героев Гоголя с такой же ловкостью, как это вытворял бессмертный Чичиков, получая неизвестно как и за что эти самые пресловутые мёртвые души.      Лямлиной же всегда было личной досадой выслушивать изобличения Гоголя, будто Николай Васильевич своим длинным носом клевал её в душу, так как выведенные в поэме с блеском его герои мерещились Лямлиной в себе самой, будто она состояла из каждого понемногу. Но особенно в момент выдачи выпускникам аттестатов, некоторые из которых порой не обходились без того, чтобы в них не вписать мертворождённые оценки, не подкреплённые соответствующими знаниями учащихся. У одних оценки были вдруг несправедливо завышены, впрочем, с благословения и отблагодарения родителями отпрысков сего подвига Лямлиной. А у других в обратном порядке несправедливо урезаны, и для их позитивной кондиции у родителей не хватало отваги посетить кабинет директора, которая в глубине души на это так рассчитывала. Но основная масса оценок из опасного, нижнего показателя достигала удовлетворительного предела за счёт беспредельного великодушия Лямлиной. Так что  Гоголя она бы (на то была бы её воля) исключила бы навсегда из школьной программы. Впрочем, она бы достигала того известного приемлемого уровня, чтобы из года в год кресло под Лямлиной недопустимым образом не расшатывалось недоумками...
      Итак, Кликалов возвещал о непревзойдённом культе личности. Это словосочетание настолько резало обострённый слух Лямлиной, что она, воспитанная в те годы, которые сейчас так беспощадно развенчивал Кликалов, задевало её в самых лучших чувствах. "А что он, собственно, знал о том времени, если бы не заранее заготовленные конспекты", думала с тоской Лямлина, ибо ей Кликалов и Триханова представлялись большими вопросительными знаками... А значит, и доплата для них стояла под таким же вопросом...
       Негласный обход уроков, проводимых коллегами, для Лямлиной являлись целыми открытиями истинных их умонастроений, а если бы они были ей не в угоду, то она подвергала бы их обструкции.
       Однако этого никак не скажешь в отношении Пилкиной – англичанке, которая подвергала учащихся явной зубрёжке труднопроизносимых слов по инязу. Но за каждой ею произнесённой фразой ей вторил хором весь класс. Впрочем, справедливости ради всё же надо отметить, что Пилкина только и знала, как в удобных для неё случаях без конца Лямлиной складно поддакивать. И даже тогда, когда она точку зрения самой Лямлиной по методу обучения не разделяла, а то и обходила безопасной стороной…
       Для Лямлиной тайные обходы были даже важней открытых уроков по той причине, что при начислении учителям к жалованьям надбавок, они как бы обнажали её подлинное отношение к коллегам. Так что ей было вполне одного зоркого взгляда   на список учителей, чтобы она уже имела о них полное представление, и могла с уверенностью себе же подтвердить: кто у неё вызывал симпатию, а кто антипатию.
       А вот уроки физрука Фискалова Лямлина не посещала вообще. У неё в кабинет стояли под стеклом все его награды и кубки. Впрочем, для осмотра его уроков она подключала завуча Марокову, которую Лямлина приглашала на тайное совещание по распределению между учителями, как она говорила, «директорского пирога» на те пресловутые доли, которые учителя заслуживали или не заслуживали.
       – Сколько мы надбавим Фискалову? – спрашивала вежливо Лямлина, пока опуская стоящих впереди по списку ряд лиц для неё даже не менее важных, чем Фискалов.
       – Я думаю, он заслуживает хороший кусочек, – ответила с ехидной улыбкой не без ревности Марокова, которая мечтала о не меньшей доле, так как у неё муж уже три месяца не получал зарплату...
       – Да, Фискалов и уроки проводит, и на соревнованиях участвует, дети укрепляют здоровье, дам ему... – она сделала паузу,  – двадцать тысяч.
       – А у меня муж три месяца на моей шее, – вдруг вставила Марокова. – У него тоже ёмкая организация труда, а зарплаты… ни фига!
       – Это я учту, вы не беспокойтесь...
       – Вы правы, он работает поразительно, что некоторые диву даются: как он успевает всюду?!
       В школе многие слышали, что Лямялина строила дачу на вновь полученном участке, причём по соседству с Фискаловым. А значит, успех всегда обеспечен там, где личные отношения перерастают в служебные. Вот и Марокову Лямлина настолько считала своим человеком, что перед ней уже не ведала стыда и отметила старание Фискалова по высшему разряду строителя её дачи. Но и тонкая ирония Мароковой ею не осталась незамеченной. И она послужила для Лямлиной мерилом участия завуча в упрочении кресла директора. Но как она могла забыть, что Мароковой на этом направлении за участие её мужу в дачном деле была доверена первая скрипка за внушительный кусок от её пирога. Но ещё лучше укрепляли её кресло два завуча. Ведь вся школа держалась на её замах, как земля на трёх китах!
       Трёпкина преподносила дедуктивную информацию не об одних учителях и даже не обо всех учащихся. Впрочем, говоря прямо, объектом её локальных исследований служили родители учеников, для чего использовались их досье. Однако то, что значилось на бумаге, подчас весьма внушительно расходилось с вечно изменяющейся жизнью...
       А вот Фруктина подавала Лямлиной сведения о том, кто из коллег и в каких был отношениях, чтобы вовремя пресекать ростки внутренней оппозиции, которую заводить стало почему-то очень даже модно.
       Марокова же и Трёпкина за это Фруктину недолюбливали и даже опасались. С ней они обсуждали лишь вопросы общей успеваемости, чтобы её вовремя скорректировать для инспекторов в выгодную позицию. Но о своих проблемах в присутствии Фрумкиной, они не обменивались мнениями, поскольку та могла умело льстить и этак с ловкостью исподволь разговорить не просто любого человека, а необходимого.
       Когда Лямлина по списку перечисляла учителей, а после обсуждали степень их участия в учебном процессе, она вспоминала даже то, как они выступали на педсоветах. Хотя хорошо знала, что никакой критики она не только не допускала, но даже последовательно гасила её проявление...
       Выслушав характеристику Мароковой деятельности каждого преподавателя, Лямлина тут же прикидывала: кто из них более усердно ей служил? И по мере их участия в её жизни, она каждой выставляла оценку на преданность или лояльность.  А с учётом этого выводилась и та степень, на какую долю претендовала в делёжке пирога каждая из сеятельниц то ли добра, то ли притворства. А поскольку Лямлина больше всего в человеке ценила послушание и молчание, то такое смирение у неё вызывало глубокое чувство удивления, ибо они ей ловко подыгрывали.
      Одно время Рамкина получала надбавку к жалованью на равных с завучами, которым Лямлина никогда не снижала планку вознаграждений. На этот счёт она не скрывала поползновений своей дочери Лялечки на место химички Рамкиной после окончания педуниверситета. И завучи должны были ей в этом всемерно помогать...
      Но со второго курса дочь Лямлиной избрала биологичку Храмкину, которую директор освободила от участия в открытых уроках, а Рамкину нагрузила олимпиадами и контрольными, что последняя сносила удивительно стойко. Ведь как-то надо было отрабатывать внушительную доплату, которой установила ещё, когда дочь подтверждала верность химичке.
      Но когда той что-то было не по ней, она упрекала Рамкину: «На кой ляд я вам плачу? Вы должны укреплять престиж школы, а вы уклоняетесь». Рамкина покраснела и обещала исполнять все её поручения. Но стоило той не выиграть со своими питомцами городскую олимпиаду по химии, как тут же жалованье Рамкиной скосила, в то время как Храмкиной повысила на ту же сумму…
      Вот так всегда и начисляла… А тем коллегам, которые были лишены этого счастливого жребия, перепадала лишь жалкая долька от огромного пирога, и они между собой начинали роптать. «За какие заслуги Фискалов получает больше всех, а что полезного для школы делают завучи? Ох, эта узурпаторша и когда же её отправят на пенсию». 
      Так и работала Лямлина, дочурку под бок взяла, мечтая сдать ей своё кресло. И собрала вокруг себя свиту избранных, которые на неё и должны были работать. Хотя ни от кого ничем выдающимся они не отличались, и так же, как остальные участвовали в олимпиадах, и повышали качество уроков. И уже не так последовательно выказывали Лямлиной верноподданнические чувства, чтобы ей сиделось в кресле с безупречной уверенностью. Но шила в мешке не утаишь. Когда от Фруктиной Лямлина узнала о новой оппозиции, она стала её выжигать калёным железом, то есть под благовидным предлогом вынуждала каждую недовольную ею уходить из школы куда угодно, хоть к чёрту на кулички…
      И будьте уверены, Лямлина своего добьётся, на то она и узурпаторша…
      
      29 января  1996 г.