Фобос

 "Реальность имеет одно интересное свойство - отворачивать от себя людей. Покажите мне человека, кто ни разу ее не предал, и я двину ему как следует в челюсть, чтобы не завирался. Чёрт побери, да ведь мы с первых секунд своей жизни уже ее ненавидим; а как вы думали - почему человеческие младенцы плачут, появляясь на этот свет? Реальность - гнусная злая тётка; но куда бы мы от нее не отвернулись, куда бы не обратились в бегство - спасения нет: везде перед нами стеной встаёт одно и то же лицо - суровое лицо реальности."
 Так рассуждал Макс, по прозвищу Шизо, предавая свой мир огню; а весь его чахлый мир был завернут в прозрачную, смоченную слюной бумагу, ну, или засыпан в бонг. Такое мышление у Макса сформировалось под влиянием тяжёлого рэпа и лёгких наркотиков, точнее - они его обожгли, а вылепили его грубыми ручищами реалии той страны, где он родился. Отсюда и избыточная меланхоличность, и аскетизм, и ненависть к себе, которыми дух Макса был буквально пропитан, словно тряпичный запал коктейля Молотова. Тело же его, в свою очередь, являлось сосудом с зажигательной смесью, состоящей на одну треть из адреналина, на одну треть из кортизола и ещё на одну - из кипящего дерьма, ядовитого, как кожные испарения австралийских жаб.
 И все бы ничего - марихуана, возможно, в конце концов сделала бы из Макса умеренного сумасшедшего гения, найди он в себе хоть немного воли: он бы легко нашёл интересную творческую работу, привёл бы свой внешний вид в порядок, женился, - но бедолага подсел на новый модный наркотик - "фобос" - синтетическая бадяга, употреблять которую - все равно что приставить себе к виску револьвер с наполовину заряженным барабаном.
 С тех пор  жизнь Макса превратилась в сплошной кошмар. Никогда он так остро не ощущал свой страх. Дни его протекали на пике иступленного напряжения, какое испытывает раненое животное, преследуемое охотником; а ночи - стали убежищем безумного трипа, инкубаторием чудовищных предрассудков, составляющих вкупе ту мрачную философию о вездесущности лиц реальности. Но Макс увы не знал, что все, что он видел до этого - были лишь безобидные маски. Истинное лицо реальность откроет ему чуть позже - на смертном одре.
 Был холодный февральский вечер, почти ночь, когда Макс вышел из подъезда, где только что забрал "закладку". (В последнее время такой способ передачи наркотика считался наиболее безопасным.) Слепая тьма распахнула перед ним свои объятия и под ложечкой засосало.
- Почему все это обязательно "мутится" под покровом ночи, почему не днём? - подумал Макс.
- Ночь - покровитель падших, - прошипел злой ветер и бросил ему в лицо зернистую горстку снега; Макс уткнулся подбородком в грудь, укрываясь от вьюги, и на миг почувствовал себя изголодавшимся кроманьонцем, от безысходности вышедшим из пещеры в поисках хоть чего-то сьестного. У соседнего подъезда тёрлись какие-то отморозки со сверкающими глазами - хищники всех мастей: гиены, каракалы, волки. Заметив Макса, хищники замолчали, бросив изучающие взгляды на жертву; но он не выдал страха и, засунув руки в карманы спортивных штанов с лампасами, быстро зашагал прочь.
 На углу дома, в салоне тонированного "двенарика" тускло мерцал огонь - "нажигали фобос".
- ...земляне летят на Марс, еще напас - и на Фобос, и поэтому я скрошил, скрутил и скурил свой глобус, в сознание масс сей марш - дъявольский опус, знай: НАСА вводит нас в транс - и в этом весь фокус, - приглушенно доносились слова знакомой песни, а автомобиль, словно разрывался изнутри от баса. Человек, сидевший за рулём - хмурый чеченец с длинной густой бородой, как у Бена Ладена, - "напаснулся" из рук товарища и угрюмо посмотрел на Макса бездонными, беснующимися глазами: - "Че смотришь, проблем хочешь?" Взгляд этот приковывал, прошибал; Макс поймал себя на мысли, что смотрит в барелли с нефтью, и смотрит довольно долго. С трудом оторвав глаза, он тенью скользнул в отражении тонированных задних стёкол и со двора вышел на пустынный проспект.
 Проспект был не только пустынен, но еще и тёмен; фонари на нем горели слабым, мертвенно-бледным светом: душевые камеры, в которых, в каждой, тщательно намывали свои эфемерные телеса снежные монстры. Ветер здесь завывал гораздо злее и дул гораздо сильней; шелушил кожу на лице Макса, словно то ураган срывает черепицу с крыши старого дома. Кстати, дом его находился всего в двух кварталах от места, где он извлек "заклад", но маршрут был чужой, тревожный, не особенно подходящий для "муток".
 Пройдя первый перекресток, Макс, с некоторым торжествующим ужасом для себя отметил, что на улице все еще ни души, на дорогах - ни автомобиля: лишь припаркованные кое-где у обочин, припорошенные снегом мини-погрузчики фирмы "бобкэт". Это напомнило Максу атмосферу зомби-апокалипсиса; казалось, из-за стоящего на его стороне дороги "бобкэта", к которому он стремительно приближался, сейчас вынырнет "зомбак" в оранжевом жилете дорожных рабочих и вцепится ему зубами в горло. Но - нет. Ещё один перекрёсток был позади. А впереди - новая преграда страха: два грузных тела в серых формах показались из-за угла, где-то в двухстах метрах от места, где Макс чуть было сквозь землю не провалился. По крайней мере, если б он мог, он бы именно так и сделал, но метель шла на убыль и полицейские наверняка уже тоже его заметили.
 "Сраные мусора. Вот теперь я точно покойник. У меня и при свете дня проскользнуть мимо них было б шансов мало, а с "весом" в кармане, да ещё и в такое время... Не-е-т, эти точно с меня шкуру спустят, у них нюх на такие дела. Вернуться назад - нельзя. Перейти на другую сторону - слишком рисковано, лишнее внимание мне сейчас ни к чему. Парк! Я укроюсь в парке." Макс свернул направо и вошёл в аллею. Снег хрустел под ногами, ржавой пилой истезая нервы. Бронзовый Ленин обвиняющим жестом указывал на Макса: - "Держите его товарищи, вон он, вон он!" Куцые краги деревьев тщетно хватали тень и, казалось, памятник "вождя" сейчас оживет, нагонит и собственноручно схватит "нарушителя", подняв за шкирку. Макс до предела ускорил шаг, он почти бежал, но бежать было нельзя. "Не оборачивайся. Только не оборачивайся." Макс обернулся - два серых тела свернули в аллею. "Вот суки - пали на хвост." Снова поднялся ветер. Макс вынырнул из аллеи, перешёл дорогу, где наконец появился автомобиль такси, почти проехавший ему по ногам, и зашёл во двор, такой же тёмный, как тот, где он взял "закладку". Сломя голову мчась вдоль дома, Макс дергал ручки дверей подъездов: первый - закрыто, второй - закрыто, третий, четвёртый, пятый... Из шестого подъезда вышел мужчина. "Не закрывайте!" - вырвался отчаянный крик, прорезая дыхание ночи. Мужчина в недоумение посмотрел на Макса, но дверь придержал.
 Мертвая тишина, и лишь бешенно колотится сердце; трепыхается там, в груди. "Спасение. Спасение!" Свет в подъезде горел только на первых трёх этажах; на остальных двух, вероятно, кто-то из жильцов выкрутил лампочки себе домой. Свет этот лился слабо, мерно, тусклым туманом плывя по грязной лестничной клетке; но какой это был приятный свет - такой тёплый, такой домашний. Остатки холода вдруг колючей дрожью пробежали по всему телу Макса, как это бывает, когда заходишь с мороза в тепло, и он снова подумал о своём невыгодном положении: - "А что если они видели, как я сюда вошёл? Загнал сам себя в тупик, идиот! Думай Макс, думай." И действительно, связь охотника и жертвы крепка и разорвать ее не так-то просто: двое полицейских уже приближались к дверям шестого подъезда. Макс тихо поднялся на второй этаж, основательно потоптался у одной из дальних квартир, снял обувь и на цыпочках поскакал наверх, туда, где его ждал мрак.
 Снизу раздался топот; послышались голоса. Макс затаился на пятом, за деревянным ящиком у перил, куда раньше засыпали песок на случай пожара. Теперь сердце металось так, будто это и не сердце вовсе, а боксёрская груша Тайсона.
Полицейские остановились на втором и что-то в пол-голоса обсуждали. Запахло страхом; страхом и экскрементами; мочой, куревом, сыростью и подвалом; а ещё, странно, но среди всего этого смрада нюх Макса отчётливо уловил запах жаренного гуся - кто-то готовил запоздалый ужин.
 Шаги снизу возобновились; но поднимался уже один человек. Максу одновременно захотелось есть, блевать и испражнятся. Полицейский прошаркал по лестнице и, оперевшись на свои колени, остановился между пятым и четвертым этажом. Макс замер. Толстый мент, жутко похожий на бультерьера, стоял тяжело дыша, с высунутым языком, и вглядывался во тьму. Его астматическое дыхание лобзиком перепиливало последние сантиметры сознания Макса. Ширк, ширк, ширк! Сосредоточенный взор полицейского упал на ящик. Ш-ш-ширк!
- Нет его здесь, - тихо крикнул он напарнику и медленно зашатался вниз.
 На втором полицейские обменялись ещё парой фраз, немного помешкались, поплевались; топот шагов, грохот двери и тишина, блаженная тишина, насквозь пронизывающая пропахший адреналином воздух. Связь разорвалась.
 Макс ещё минут пять сидел на полу и вслушивался. Он снова почувствовал себя кроманьонцем; ему подумалось, что именно так наши далёкие предки переживали зиму - кочевали от пещеры к пещере. И душе стало вдруг так комфортно в этом всепоглощающем первобытном мраке - даже страх, который немного стих, но определённо не собирался никуда уходить из сердца, ему нравилось ощущать, - что он оставил все мысли о доме и извлек из внутреннего кармана пуховика стеклянную цветную трубку и "фобос". Он скурил больше половины и ещё долго чиркал зажигалкой, то дивясь высекаемым из кремня искрам, то любуясь пламенем. А затем, осторожно спустился на третий - убедиться, что тьма дружелюбнее света, - и, словно напуганный факелами зверь убежал назад, в сумрак. Встав напротив окна между четвертым и пятым этажами, Макс судорожно заморгал: яркое пятно от лампы отпечаталось на его сетчатке. Но это не помогало, бледная лампа так и висела посреди подъезда, который незаметно - пока он моргал - перевоплотился в бетонную душную камеру. Ещё минуту назад Макс смотрел в окно, а сейчас уже - в бесконечное зеркало, и был дико напуган своим отражением. Он даже на секунду засомневался: он ли это? Его скулы были настолько острыми, что, казалось, проведи он по ним ладонью - из неё неприменно польется кровь. Максу стало жарко, словно в аду, и невыносимо захотелось выйти на воздух; но куда бы он не повернулся, куда бы не обратился в бегство - везде оно - суровое, серое лицо с острыми скулами и налитыми кровью глазами.
 Жара неумолимо нарастала. Пот ручьями стекал на пол, превращаясь в горячее море, и водная рябь отразилась на стенах и потолке. Макс разделся догола и предпринял последние попытки спастись: собрав всю свою ярость в кулак, - а в этот момент он действительно был похож на дикаря - он ударил своё отражение - рука пролетела сквозь. Оказалось - это вовсе не зеркало, а проход в стене. Макс незамедлительно влез в это маленькое отверстие и, выпрямившись в полный рост, с ужасом отшатнулся - перед ним стоял его экорше-двойник, сделавший то же самое. Тело двойника было с ног и до головы исполосовано гниющими ранами, на лбу отчётливо виднелся шов от трепанации и он волком смотрел Максу прямо в душу.
- Ну, здорова Шизо! - прохрипел двойник и одним резким рывком сбил Макса с ног.
- Нет его здесь, - эхом раздался голос толстого полицейского. Макс поспешил встать и снова всюду увидел бесконечные зеркала. Голова его сделала полный оборот вокруг своей оси и, по возвращению ее на место, из области живота Макса, как по мановению злого ока реальности, вырос экорше-двойник и вцепился ему руками в горло; Макс ответил тем же. "Так вот ты какая," - подумал он, испуская дыхание, и ухмыльнулся.
 Так его и нашли: с содраной кожей, с вцепившимися намертво в собственное горло руками и, с красующейся на его устах сардонической улыбкой, адресованной толи себе, толи столь ненавистной ему реальности.