Катер

Тропический рай. Как же хорошо порой любить русскую зиму издалека. Тая на пятидесятиградусной жаре, вспоминать метели и морозы. Представлять, как сковывают льды океан, с температурой воды расслабляющей ванны. Вспоминать об ощущениях от пронизывающего до костей ветра, подставляя лицо тёплому, как струя воздуха из фена бризу. Но это только три месяца в году, а потом, уже дома, глядя на набухающие почки деревьев, слушая звук капели и журчание ручьёв, вздыхать о змеящейся по снежному насту позёмке, морозному узору на стекле… Летом вдыхая аромат нагретой солнцем зелени, полевых цветов, грустить о сугробах, валенках и меховых шапках.
 
С грузом сахара-сырца, наш лесовоз, оставив за кормой берега Кубы, лёг курсом на Багамы. Релаксное состояние нарушил, хоть и непродолжительный, но сильный шторм, изрядно потрепавший нас во Флоридском проливе.
 
Вахтенный матрос доложил, что в полумиле, прямо по курсу в волнах замечен предмет, не поддающийся классификации, в смысле, я так понял. На самом деле Серёга сказал, что по носу какая-то хрень, как … в проруби болтается.

Забрав у Сергея бинокль, я отправил его на руль, и изменил курс. При ближайшем рассмотрении, предмет оказался полузатопленным катером, на вскидку, метров восьми длиной. Я вызвал капитана на мостик.

- Похоже, там никого нет, - предположил я, когда ввёл его в курс дела.
 
«Стоп машина», - капитан перевёл рукоятки телеграфа в положение стоп. Потом по общесудовой связи объявил: «Аварийная команда на шлюпочную палубу. Старшему помощнику подняться на мостик».

В рубку зашёл старпом, уже в каске и спасательном жилете.

- Что случилось? – с порога спросил он.

- «Приз» у нас, Владимир Станиславович! – капитан хлопнул, и потёр ладонь об ладонь. Попробуйте отбуксировать катер к борту. Думаю, мы в два крана сумеем поднять его на крышки первого и второго трюмов.

- Попробуем, неуверенно пообещал старпом, и вышел.

- Как думаешь, сможем мы его поднять? Ответы типа: «не знаю», «нет», «вряд ли», «сомневаюсь», не принимаются! Не на буксире же его тащить. - Настроение у старика, судя по всему, было отличное.
 
- Надо попробовать, - промямлил я.

- Вот и попробуем! – прихватив бинокль, капитан вышел на крыло мостика.

В этом году Геннадий Иванович собирался на пенсию. Шестьдесят третий год пошёл. Сорок лет на флоте. Он бы и дальше ходил но, по его выражению, «молодые» капитаны в стойлах застоялись, копытом бьют, пора и честь знать.
 
Родом Геннадий Иванович был из Соломбалы, потомственный архангелогородец. Ещё его дед груманланом был, на Шпицбергене не раз зимовал.

Я тоже вышел на крыло. Аварийная команда уже завела на катер конец, и буксировала его к лесовозу.

Капитан по громкой приказал готовить кран-стрелы.

Шлюпка с катером на буксире подошла к лесовозу. С борта бросили фалини. «Приз» подтянули к шлюпке, и один из матросов закрепил их на носу  и корме, и любопытствуя, спустился внутрь  катера. Моряки на палубе разнесли концы, и одерживали маломер у борта.
 
- Мужики! Здесь всё какими-то коробками забито. Те, которые под водой размокли, а наверху целёхонькие! – заорал парень, как только выбрался наверх.
 
Боцман и один из опытных матросов вывели стрелы за борт, стравили гаки. Матрос зацепил их за специальные кольца – рымы, и перебрался на шлюпку, которая сразу же, от греха подальше, отвалила от лесовоза.

Краны, натужно загудев, смогли только самую малость приподнять катер. Из-за принятой на борт воды, его вес значительно увеличился.
 
Но надо было знать нашего «крокодила Гену». Он всю команду на уши поставил.

Свободные от вахты механики наладили, и включили насос, стали откачивать воду. Матросы со шлюпки перебрались на катер, и стали вытаскивать из него картонные коробки с логотипами «Сamel», «Marlboro», «Kent».

Да это же сигареты! Вот это действительно приз, - меня, как заядлого курильщика, такая находка очень даже порадовала.

- А катерок-то, контрабанду вёз, - догадался Сергей, - Теперь накуримся… дым из всех щелей валить будет.

На палубу катера бросили грузовую сеть. Матросы стали укладывать в неё коробки. Мы с Серёгой насчитали одиннадцать штук.

- Вира! Остальное всё намокло, - крикнули с катера.

Один из кранов поднял сеть на борт.

- Это сколько же там пачек, в каждой коробке? – озадачился Сергей.

- В такой коробке, блоков пятьдесят, в блоке десять пачек… - начал, было, я подсчёт.

- Одиннадцать коробок! Это ж примерно по двести с лишним пачек на рыло… - выдохнул Серёга.

«Какой выдающийся счетовод пропадает в лице обыкновенного матроса», - я уважительно посмотрел на Сергея.
 
Ребята начали выбрасывать из катера за борт насквозь промокшие, расползающиеся картонные коробки, из которых сыпались разбухшие блоки сигарет.

Механики с мотористами слили с катера запасы пресной воды, откачали топливо в танки лесовоза.

На этот раз катер без особого труда подняли, и поставили на крышки трюмов. Боцман с палубной командой, при помощи тросов и сепарации, закрепили катер, от чужих глаз прикрыв его кусками брезента.

Лесовоз лег на прежний курс.

Экипаж, собравшись в столовой команды, словно пираты, после удачного абордажа, занялся дележом добычи.

Правда, в отличие от «морского братства», ребята драки и поножовщины при разделе «халявы» не устраивали. Всё прошло ожидаемо чинно и благородно, в духе комсомольского собрания.

Специфика работы на флоте, в силу того, что люди вынуждены длительное время находиться в ограниченном бортами судна пространстве, подразумевает ровные, корректные и доброжелательные отношения между членами команды.  Микроклимат экипажа, как организм, отторгающий чужеродную субстанцию, способствует выдавливанию из своей среды социопатов, мизантропов,  да и просто людей, которые не в состоянии контролировать свои эмоции.

Сергёй оказался прав. На каждого члена экипажа пришлось по двадцать два блока сигарет. О том, что с этими «сокровищами» делать некурящим, которых было чуть меньше трети команды, предоставили ломать голову самим.

Лесовоз бросил якорь у острова Нью-Провиденс, на рейде Нассау. Небольшой танкер дозаправил нас топливом, и мы эконом ходом пошли через Атлантику, на Канары, дальше наш путь лежал вдоль берегов Европы на Балтику, в Ленинград.

Как-то само собой получилось, что капитан стал единоличным владельцем катера. Да собственно никто и не был против того, чтобы, по выражению старшего механика, у старика к уходу на пенсию, в качестве утешительного приза, появилась «игрушка». Геннадия Ивановича на судне уважали.

Матросы по собственной инициативе очистили и загрунтовали дно катера, покрасили борта и рубку. Механики отремонтировали и отладили двигатель.

О контрабандистах особо никто не печалился. Все были уверены, что с ними всё в порядке. Наверняка, как только у них заглох двигатель, они на спасательном плоту покинули катер, бросив и его и товар на произвол судьбы. Опять же, здесь не открытый океан, в любую сторону земля в «шаговой доступности».

Словом, всё сложилось, как нельзя лучше. Команда дымила контрабандными сигаретами, капитан, позабыв об учебных тревогах, занимался своей благо-приобретённой собственностью – пасторальная жизнь, спроецированная на просторы Атлантического океана.

Неприятности начались по приходу в Ленинград. Таможня забила тревогу. На судне незадекларированный катер без сопутствующих документов. Каюты команды забиты (!) сигаретами иностранного производства. Понаехали всякие проверяющие комиссии, чопорные типы из «конторы», пароходское начальство, чуть ли не в полном составе, подняли шум до небес.

У экипажа изъяли все сигареты, до последней пачки, осталив только распечатанные. Катер сняли с лесовоза, погрузили на автоплатформу, и куда-то увезли.

На капитана было больно смотреть.

Мы со старпомом стояли на спардеке, и докуривали «остатки былой роскоши».

- Василич, может я не прав, но у меня складывается такое впечатление, что нас ограбили среди бела дня, - поделился я с ним своими наблюдениями.

- Да всё путём! Днём ограбили, а ночью заварят в трюме, выведут в море, и утопят на хрен, чтоб другим неповадно было. Уроды! – Василич злым щелчком отправил докуренную до фильтра сигарету за борт.

После разгрузки, нас продержали в порту ещё две недели, десятки раз, до малейших подробностей уточняя: «когда», «где», «при каких обстоятельствах».

 В начале апреля мы в балласте пошли домой, в Архангельск.

 До начала «перестройки» оставалось девять месяцев.