Груша в цвету

Фэндом: Ориджиналы

Пэйринг или персонажи: м/м

Рейтинг:  PG-13

Жанры:  Слэш (яой),  Даркфик,  ER (Established Relationship)

Предупреждения:  Смерть персонажа,  Насилие

Размер:  Драббл, 6 страниц
 
Кол-во частей: 1

Статус: закончен

Примечания автора:

Какие-то страсти-мордасти. Попытка увидеть шизу изнутри, не знаю, как еще сказать.


Он сидел в плетеном кресле-качалке за покосившейся открытой дверью террасы, поглощенный тенью и полностью скрытый от посторонних глаз. Тонкий грушевый аромат с примесью ванили лениво растекался в прогретом воздухе, погружая в сладкую послеполуденную дрему. Груша в этом году цвела особенно буйно, обещая нашествие соседских мальчишек к концу июля. Какой-то редкий южный сорт. Собственно, кроме как из-за груши, лазить сюда было незачем. Неухоженный сад давно зарос, был дик, пуст, уныл и большого интереса не вызывал. Но он любил этот сад и даже в его запустении видел свое трогательное очарование. Как и в старом, увитом ползущим плющом доме с прогнившей крышей, скрипучими половицами и обосновавшимися на чердаке летучими мышами. Все это было болезненно близко его сердцу. Даже провалившаяся зимой между рамами замерзшая птица, чьи кости и перья так и остались лежать седой трухой, и даже навсегда остановившиеся маятниковые часы с анкерным механизмом (сколько их не заводи, все впустую) — все это было нестерпимо дорого и словно являлось неотъемлемой частью его самого.

 День стоял удушливый и жаркий, но здесь, в уютной тени, что отбрасывала рассохшаяся открытая дверь, было достаточно свежо и прохладно. А еще отсюда было удобно наблюдать за легкомысленной парочкой, поселившейся в соседнем доме. Они приехали несколько дней назад и уже внесли массу ярких, давно забытых звуков, запахов и красок в этот тихий, забытый богом уголок. Как волны камертона, они расползлись по всему поселку и привнесли приятный диссонанс в привычный уклад замкнутых в своих мирках, как в тесных саркофагах, жителей. Топот босых ног, звонкий смех, громкий визг, запах шарлотки и свежепостиранного белья, золотистый загар.

 Он видел их постоянно: то спускающихся, держась за руки, к холодному ключу с рюкзаками наперевес; то возвращающихся из неприветливого леса с пустыми корзинками и жестоко покусанных зловещими комарами; то загорающих нагишом прямо на крыше грубовато отреставрированного домика; то прогуливающихся по заброшенному, заросшему чертополохом поле. Однажды ночью, в сильный ливень, они вышли из дома и целовались, стоя прямо под теплым дождем. Молодые. Сумасшедшие. Глупые. И такие счастливые…

 Он потянулся и прикрыл глаза. Уходить не хотелось — усталость ощутимо придавливала к креслу, летний морок накатывал теплой негой. Тишина была густой, бархатной и очень мелодичной. Не всякий способен услышать ее благозвучие. ОН мог — сегодня она «пела» о любви.

 ***

 — Не думаю, что это хорошая идея.

 — Какая из?

 — Я про венок из одуванчиков.

 — А что не так? Впрочем, в другой раз это будут васильки, ты прав.

 — Я не об этом. Я не девчонка, если ты не заметил.

 — Брось. Тебе здорово идет.

 — Джеффри!

 — Ладно, ладно, обещаю, это в последний раз.

 Сквозь щели дряхлого забора из горбыля мелькнула задравшаяся маечка на худеньком теле, участок загорелой спины и большая ладонь, по-хозяйски стиснувшая округлую ягодицу, обтянутую джинсовыми бермудами. Мальчик низкорослый, едва доходивший до плеча тому, кого назвал Джеффри. Подросток. Светлые вихры торчат из-под пушистого венка, сплетенного неумело, кое-как, и явно большего размера, чем нужно. Худые плечи, руки-плети, нескладная фигура. Ноги в сланцах горят яркими расчесами от укусов москитов. Большой и немного несуразный рот, некрасивое, с широкими скулами и словно слепленное впопыхах, как тот одуванчиковый венок, лицо. Но, боже, что за улыбка! О, за нее одну можно многое отдать. Искренняя, открытая, светящаяся изнутри. Щедрая. Такая бывает, когда человек восторгается чем-то, оставшись наедине с собой, со своими мыслями. Когда не нужно контролировать себя, сдерживать эмоции, корчить из себя Мону Лизу и бояться показаться блаженным дурачком. Редкое зрелище. Он невольно залюбовался им — настоящий солнечный зайчик.

 Второй так и остался вне поля зрения.


 ***


 — Зачем было лазить туда? Это частная собственность, Олив. Что тебе там надо?

 — Ты говорил, что дом заброшен.

 — Заброшен не значит ничей! О чем ты думал?

 — Я слышу по ночам скрип кресла. А еще там часы. Старинные. Знаешь, такие ходики с гирьками на цепочках. Им, наверное, уже не одна сотня лет. Так вот, они пошли, представляешь? Будто бы их кто завел.

 — О, господи! Уж не хочешь ли ты сказать, что мы все это время соседствовали с привидением? Брр…

 — Если там действительно кто-то есть, то нам следует быть осторожнее и…

 — Да, да, ты прав. Только не заставляй меня надевать плавки, мне в них тесновато. Особенно сейчас, чувствуешь?

 — Ох, Джеффри. Ммм… н-нет, не здесь. Пошли в дом.


 ***


 Он беспокойной тенью бродил по пустому дому, впервые за долгое время забыв, что такое покой. Солнце уже село, полевые сверчки затянули свои серенады, а где-то в садах решила посостязаться в песнопении зарянка. В соседнем домике горел свет. В его собственном доме света не было очень давно. Так давно, что кажется, тьма заселилась здесь задолго до его появления и успела пустить повсюду свои корни, оплетая каждый угол, каждый закуток старого дома и его стертой в пергамент заблудившейся души. Под крышей тоскливо застонал ветер, напоминая о вечном одиночестве и безвременной пустоте. Тяжелые капли дождя застучали по пыльным окнам, оставляя на них грязные мутные следы. Скоро на подоконнике и на полу опять натекут приличные лужи. Может, даже быстрее, чем обычно — этот мальчишка сегодня опять лазил на чердаке и наверняка разворошил весь настил.


 ***


 — Джеффри! О, Джеффри!! Это так ужасно. Давай уедем отсюда. Сегодня. Сейчас же!

 — Тише, успокойся. Что случилось?

 — Я был в том доме. На чердаке. Да, да, знаю, что опять веду себя как чумовоз. Но я нашел дневник. Господи, Джеффри, ты был прав, там действительно кое-кто живет. Или жил. Это настоящий псих! Ты только послушай, что он пишет. Оказывается, он убил своего любовника, прямо здесь, в этом самом доме. Он его зверски ревновал и так же зверски прикончил. Не поверишь, тут просто целый сборник стихов, посвященных этому юноше. Кстати, очень даже неплохих. Но это еще не все. Тело он закопал под грушей и теперь каждый год привозит сюда новых мальчиков, чтобы точно так же расправиться с ними. Причем, каждый из них как две капли похож на первого. Кажется, их было четверо. Он все подробно здесь описывает. Ну и жуть! А у маньяка-то есть вкус, вот послушай: —


"Сравню ли с летним днем твои черты?

 Но ты милей, умеренней и краше.

 Ломает буря майские цветы,

 И так недолговечно лето наше!

 То нам слепит глаза небесный глаз,

 То светлый лик скрывает непогода.

 Ласкает, нежит и терзает нас

 Своей случайной прихотью природа.

 А у тебя не убывает день,

 Не увядает солнечное лето.

 И смертная тебя не скроет тень —

 Ты будешь вечно жить в строках поэта.

 Среди живых ты будешь до тех пор,

 Доколе дышит грудь и видит взор"


 — А он, оказывается, тот еще гребаный эстет. Короче, я сваливаю. Ни секунды здесь больше не останусь. Джеффри, ты со мной? Джеффри?..

 — Это Шекспир. И мальчиков было пятеро. Ты невнимательно читал.

 — Ч-что? Откуда ты… Джеффри. Нет. Пожалуйста, положи это, ты меня пугаешь. Я домой хочу, Джеффри! Джеффри!!!


 ***


 Он смотрел, как постепенно утекает жизнь из его Солнечного зайчика. Полные непонимания и страха циановые глаза, постепенно угасающие и окрашивающиеся в цвет темной лазури. Раскрытый в немом крике анемичный рот. Предсмертные хрипы, заменяющие застрявшие в горле слова о пощаде. А потом он подарил ему самый нежный, самый долгий и страстный посмертный поцелуй, выпивая без остатка последние вдохи, гладил по лицу и мечтал, чтобы всё скорее закончилось. Еще немного…

 Когда Джеффри, наконец, отпустил бельевую веревку, натянутую на шее парня, он обессиленно рухнул на колени рядом с бездыханным телом.

 — Оливер, мальчик мой, — повторял мужчина, как в бреду, всматриваясь в лицо любимого и не видя его из-за собственных набежавших слез. Зато отлично видел того, кто стоял рядом.

 — Оливер, — задумчиво протянул Он, присаживаясь неподалеку. — Вот ты заморочился, конечно, даже имя как у меня. Красивое имя, чего не скажешь о его обладателе. Хотя... он довольно мил. Совсем на меня не похож, но мил. Жаль, что жизнь солнечного зайчика так коротка. А ведь он, в отличие от тех других, кажется, искренне тебя любил.

 — Прекрати! Что тебе еще от меня нужно, что?! Сколько их еще будет? Я не могу так больше, не могу…

 — Не истери.

 — Пожалуйста, оставь меня. Неужели я не искупил свою вину? Пожалуйста, Олли.

 — «Пожалуйста»? Знакомое слово. Не его ли я повторял, когда ты держал меня в том подвале трое суток? Да, кажется, его я кричал, когда ты перерезал мне ахилловы сухожилия, чтобы не смог убежать? Постой, вот еще вспомнил. Да, именно так я просил, кричал, умолял, когда меня, связанного и истекающего кровью, ты закапывал... живьем!

 Лицо Джеффри дернулось, как от удара. Где-то вспорхнула стайка жаворонков, на миг прервав тишину оглушительным шелестом крыльев. Голову дурманил навязчивый грушево-медовый запах с горечью полыни и обреченности. Джеффри держал на коленях голову своего мертвого любовника, раскачиваясь из стороны в сторону и баюкая, как ребенка. Дрожащими руками поправлял его волосы, обводил пальцами восковой лоб, заострившийся нос и обозначившиеся еще больше скулы. Не выдержав, с глухим стоном притянул отяжелевшую ношу к груди, издав звериный, полный тоски вой.

 — Бери лопату. Ты знаешь, что делать, — сухой приказ как хруст ломающихся веток.

 Небо заволокло тяжелыми тучами. Солнце скрылось за каменно-серыми "мундирами", освещая их робкими лучами изнутри. Как это грустно — наблюдать, как умирают солнечные зайчики.

 Пора было приниматься за дело. Может, он еще успеет до дождя — как говорит опыт, копаться в раскисшей земле та еще морока.


 ***


 — Не знаю, что он там с этой грушей делает, но ничего вкуснее я в жизни не ел!

 — Ага, прикинь, только она и плодоносит в этих непроходимых джунглях.

 — Кажись, этот мужик совсем с катушек слетел. Парни, вы видели, как он на меня смотрит?

 — Он на всех так смотрит, не гони. Мне вот куда ссыкотней, когда он разговаривать сам с собой начинает.

 — Может, у него этот… синдром Альцгеймера? Вот нафига ему два дома, а?

 — Трупы невинных жертв складировать, зачем же еще? Жри давай быстрее, еще одну вылазку сделаем. Этот затворник опять куда-то укатил с утра пораньше. Так что, сад в нашем полном распоряжении.

 — О, может, на чердак тогда слазим? Давно хотел.

 — Ну, если летучих мышей не боишься, дерзай.

 — Фу, гадость. Умеешь ты весь кайф обломать!

 — Это точно!